The Blood

Flashback

      Сокджин ощущает яркий свет, прорывающийся сквозь сомкнутые веки. Он хочет посмотреть обстановку вокруг, но адский свет выедает глаза. Омега всячески пытается спрятаться от него и часто-часто моргает. Болит абсолютно всё… Сильнее всего шея и плечи. Понемногу взгляд всё-таки фокусируется, и он начинает узнавать предметы, что его окружают. Но не узнает стены вокруг. Он лежит под простыней — такой белоснежной, что отраженный ею свет делает еще больнее глазам. Собравшись с силами, подросток приподнимает простыню и видит на себе больничную рубашку. Поднимает руку, чтобы коснуться лица. На тыльной стороне ладони замечает катетер, который подтверждает его худшие опасения. Он точно в больнице. Сокджин ещё раз обводит взглядом палату и замечает в углу на коричневом кресле маленькое свернувшееся клубочком существо. Спящий Тэхён всегда вызывает у него необыкновенное тепло. Он так любит его маленькие губки, носик и ручки, что не может сдержать улыбку, наблюдая за этим ребенком. Его младший брат… Рожденный быть тенью… Отец просто не замечает его, как будто Тэхёна и вовсе нет. Но, возможно, это даже лучше, чем то внимание, которое он получает. Бесконечные унижения, грязь, которой отец обливает его каждый день, и брезгливая ненависть, с которой смотрит. Мысли становятся еще мрачнее от воспоминаний о том, как он здесь оказался. Как его, четырнадцатилетнего подростка, скрутили верзилы отца. Как они заталкивали его, сопротивляющегося, в машину. И как отец стоял напротив с бесстрастным лицом, положив руки в карманы, как всегда идеально отглаженных брюк. Он помнит, как пытался укусить санитаров, как лбом расшиб нос одному сотруднику персонала клиники. И опять фигура отца, всё с теми же руками в карманах. Вспышка лампы… Яркий свет… Стерильный запах антисептика. Врачи в масках, нависшие над ним. А дальше темнота. Сокджин с трудом приподнимается в полусидячее положение и чувствует ноющую боль. Отодвинув легкое одеяло, он приподнимает больничную сорочку и обнаруживает перевязку на животе, ближе к паху. Небольшой кусок марлевой ткани, закрепленный пластырем, привлекает его внимание. — Тэ, что со мной? — взволнованно спрашивает он, не понимая и не помня, что произошло. — Почему я здесь? Он чувствует нарастающую панику от непонимания ситуации, приведшей к тому, что он оказался в больнице. Сердце сразу же разгоняется и уже бьется где-то на уровне гортани. Сокджин судорожно ищет на руках и ногах еще такие же следы медицинского вмешательства. Дрожащими руками ощупывает себя, пытаясь найти ответы. Пальцы скользят по бинтам, по гладкой коже, по тугим узлам пластыря. Но ответов нет. — Джин! — голос Тэхёна разрывает паническое безмолвие. Брат вскакивает с места и бросается к нему, крепко обнимая. — Я думал, они тебя… — Слезы наворачиваются на его глазах, но он улыбается своей самой широкой улыбкой, хотя тоненький голосок дрожит. — Отец сказал, что тебе нужно всё удалить, и я… я думал, они тебя… Младший брат прижимает голову к его груди, стоя у больничной койки в неудобной позе и пытаясь дотянуться до него на цыпочках. Сокджин отстраняет его от себя. — Что? — Он сжимает детские плечи, не замечая, как впивается в них ногтями, причиняя боль. — Что ты сказал? Что удалить? Тэхён мгновенно съеживается, увидев на лице старшего брата раздражение и непонимание происходящего. И отклоняет голову, словно ожидая удара. — Мне больно, Джин. Сокджин еще некоторое время не осознает, что происходит. Взгляд мечется по собственным рукам, которые до боли сжимают плечи младшего брата, и только тогда он резко понимает, что делает. В момент осознания отдергивает руки, как будто обжегся. — Почему я здесь, Тэ? — Я не знаю, Джин. — Позови врача, — растерянно дрожащим голосом просит Сокджин, вновь ощущая, как начинает заходиться сердце. — Позови врача, Тэ, скажи им, что твой брат очнулся. Тэхён послушно мотает головой и срывается из палаты с блеском решимости в глазах выполнить его поручение и заслужить похвалу. В палату заходит доктор с бесстрастным выражением лица. Он быстро проводит осмотр: проверяет пульс, давление, бросает беглый взгляд на перевязку. Подросток, охваченный паникой, пытается понять, почему он здесь и что с ним происходит. Но врач, словно не замечая его состояния, продолжает проверку показаний на мониторе. Снимает планшет с историей болезни, закрепленный у изножья кровати, и, не поднимая глаз, что-то записывает в документ. Наконец доктор обращает внимание на пациента и, глядя ему куда-то в точку между переносицей и губами, тем самым лишая его конкретной личности, чтобы избежать любых эмоциональных реакций, говорит холодным деловым тоном: — Доброе утро, господин Ким. Как вы себя чувствуете? — Доктор, что со мной? — с тревогой и нарастающим волнением спрашивает Сокджин, глядя на врача, который снова молча утыкается в планшет. — Доктор, скажите мне, пожалуйста, что происходит, — настойчиво переспрашивает он, почти с отчаянием, но ответа не получает. Наконец врач поднимает глаза и произносит: — Всё в порядке, господин Ким. Операция прошла успешно. Фраза эта звучит так обыденно, что Сокджин замирает на мгновение, пытаясь понять: «Какая, черт возьми, операция»? А врач снова погружается в свои действия, продолжая возиться с его перевязкой, словно ничего необычного не произошло. — Доктор, что за операция? — подросток выходит из себя и отбрасывает его руки. Но тот упорно игнорирует его взвинченные нервы. — Доктор, черт вас дери! — Сокджин взрывается, сбрасывает одеяло и вскакивает на ноги, не обращая внимания на свое ослабленное состояние. — Хватит меня игнорировать! Дверь палаты открывается. Когда она полностью распахивается, на пороге появляется Ким Джи Хун собственной персоной. Он высок, строен и мускулист, от него исходит здоровая животная сила. Он напоминает аристократа голубых кровей с идеально гладкой кожей, с черными как смоль волосами, спадающими до плеч. Настолько отец красив и совершенен. Однако в нем всегда есть нечто большее, чем сила и красота. Совершенная внешняя умиротворенность делает его похожим на полубога. А еще — его глаза. Пронзительно темные глаза, острые, как лезвие бритвы, вонзающееся в его нежную кожу, взволнованного и отчаявшегося. От взгляда отца исходит какой-то импульс, который почему-то на мгновение останавливает его сердце и дыхание. Младший брат привычно весь сжимается и невольно прячется за спину врача. И сейчас к Сокджину совершенно внезапно приходит мысль, что Тэхён до того красив, что кажется ненастоящим. И что он сам не раз слышал о том, как многие о нем отзывались, как о красивом омеге. Тогда он понимает, что они, похоже, унаследовали его красоту, которая только начинает проступать на круглом детском лице Тэхёна и уже расцветает юностью на его. Присутствие отца ударяет в лицо, словно метель, заморозив воздух вокруг, заставив его съежиться. Люди шепчутся, что Ким Джи Хун не знает ни жалости, ни сострадания, не пьет вина и не смотрит на омег. Говорят, он вообще не человек. Он пахнет железом: тяжело, насыщенно, кроваво. Сокджин боится его и ненавидит всеми фибрами души. Ненависть его — это яд, который он глотает, чтобы не сойти с ума. Хотя сейчас отец смотрит на него своими восхитительными коньячными глазами с равнодушием, но никак не с ненавистью, он знает, что тонуть в них невероятно опасно. Под их взором можно застыть камнем. Навеки. — Как ты, Джин? — голос отца заставляет мурашки пробежать по коже, а внутренности сжаться в комок. Он замирает на месте, задерживает дыхание. Тэхён тоже не двигается… Сокджин мечтает слиться с больничными стенами или исчезнуть. Ему кажется, что стоит сделать вдох или пошевелиться, как отец его заметит. И тогда… Притом что Джи Хун никогда не трогал их физически. Его хлыст — это язык. Его слова — острые лезвия, которые режут без крови, но оставляют глубокие раны. Тон, с которым он произносит свои тирады, все равно что кулаки, разбивающие кости. Сокджин, не понимая, хлопает глазами, удивленно и даже настороженно переминается с ноги на ногу. Его забота зыбкая, как песок. — Ч-ч-то со мной случилось? — голос его вибрирует, потому что он теряется от простого вопроса, который отец задает. Он настороженно наблюдает за каждым его движением, не веря ни единому его слову. Джи Хун, улыбнувшись шире, вдруг перетекает в глубь палаты в два широких шага. Величественный в своей осанке, со спокойными и сдержанными манерами. В каждом его движении сказывается уверенность альфы, знающего себе цену и обладающего способностью ставить невидимую границу между собою и омегами, которых он считает ниже себя по своей физиологии. Сокджин шарахается в сторону. Он поднимает голову. Отец стоит спиной к нему и смотрит в окно, на больничный двор, и он рад, что не приходится встречаться с ним взглядом. — Я избавил тебя от проблем в будущем, Джин, — говорит Джи Хун, поворачиваясь к сыну. Нехорошее предчувствие начинает свербеть под ложечкой от этого отцовского вступления. Сокджину хочется от этого отгородиться, баррикадами такими основательными, крепкими. Что-то внутри сжимается, съеживается, пытается отодвинуться, забиться как можно глубже, будто так до него вдруг не дойдет то, что начинает потихоньку проясняться. Он трясет головой, силясь осмыслить неоформившиеся, беспорядочные догадки, которые проносятся в его черепной коробке. — Что это значит? — шепчет Сокджин, глядя в пол. — Джин, я освободил тебя от бремени всех омег. Теперь омежьи инстинкты не смогут затуманить твой разум. — Что ты сделал? — Он всё еще продолжает смотреть в пол. И давно уже всё понял. Сложив два и два… Реальность причиняет боль. Боли слишком много, хочется зарыться куда-нибудь, спрятаться. Куда? Только в теплые кудри младшего брата. «Спаси меня, Тэ, спаси». Он поднимает глаза. — Что ты сделал, отец? — Ты не сможешь произвести на свет еще одного такого же выродка… Ни один альфа тебя не захочет. Горькая правда вливается внутрь, опаляет гортань и встает крепким льдом в глазах. Вокруг, кажется, всё замирает, когда Сокджин сталкивается с взглядом таких же глаз, как у него. Внутри начинается локальный апокалипсис. Слеза, очертив линию носа, слетает с губ, но ни звука не вырывается наружу. Боль, подобно фонтану, бурлит в нем и просит дать ей выход. Так больно, как будто его пронзили насквозь острым мечом. Кулаки непроизвольно сжимаются. Ярость топит сознание багровой пеленой. Он чувствует, как сквозь кожу, кости прорывается необузданная ненависть. Сильная, яростная, сметающая всё на своем пути. Она раскаленной волной прокатывается по телу и вырывается наружу. В ярости он бросается на отца и начинает колотить его кулаками куда придется, попадая по плечам, по лицу, по груди. Одной рукой Джи Хун держится за щеку, приходя в себя после первой пропущенной пощечины, которая оказывается неожиданностью. Другой нехотя отбивается от сына, хотя он скорее просто удерживает его на безопасном для себя расстоянии, чем отражает атаку. Тэхён начинает громко рыдать, вцепившись в халат доктора. С воплем, не закрывая рта, он орошает пухлые щечки градом слез. Происходящее разрушает его детскую психику, и он отчаянно зовет: — Джин! «Джин», — прозвучал детский голос Тэхёна. Сокджин мгновенно раскрывает глаза, вырвавшись от сна-воспоминания. Постепенно ощущение себя возвращается. Сон начинает раскладываться в голове по полкам. Странное чувство за грудиной и глухой отклик где-то в душе. Больно… Тянущее ощущение внутри, исходящее от сердца, сжавшегося в тугой комок. Горячие потоки в груди, покидающие свою обитель, противное чувство опустошения внутри, легкий холод, сковывавший всё его существо. Сон лишал его чего-то очень важного, нужного, необходимого… Он выпил его душу.       Шум в комнате стих. Прислуга убрала следы беспорядка и сменила постельное белье. Но мир вокруг исчез, сжавшись до размеров супружеской спальни. В голове роятся тревожные мысли, которые, как забродившее вино, наполняют сознание хаосом. Мысли, темные и пугающие, порождают безумные решения и планы, которые Сокджин даже не хочет произносить вслух. Он боится… Боится за себя, за свое будущее, за свою жизнь. Его тщательно продуманный план рушится на глазах, как карточный домик. В центре его страха течка — внезапная, необъяснимая, разрушительная. В интернете он нашел множество историй о подобных случаях. Кто-то считает, что причиной могут быть надпочечники, кто-то — гипоталамус. Но как бы он ни пытался убедить себя в этом, тревога не утихает. «Нужно провериться». Страх сжимает сердце ледяными пальцами. Всё, что произошло за последние дни, связано напрямую с Намджуном, их договором и браком. Дальнейшая стратегия зависит от того, как будут развиваться события. Но что будет, когда вскроется правда о его удалённом детородном органе? Эта мысль, как острый нож, разрезает его уверенность. Сокджин не знает, как справится с этим, как посмотрит в глаза Намджуну. Страх сковывает, мешая дышать, думать, действовать. Он снова беспомощен… Его словно на дырявой лодке пустили плыть по течению, и теперь он не знает, куда вынесет его судьба. Мрачное воспоминание пробуждает Сокджина не слишком рано. Устав хмурить лоб, он прогоняет серые мысли, проклиная свою слабость. Внутри все еще горит тревога, но он чувствует, как хотя бы частичка сознания начинает приходить в норму. И решает еще немного понежиться в кровати, осознавая, что спешить совершенно некуда. За окном свирестят птицы, светит солнце, и единственной его заботой становится позавтракать и дождаться Намджуна. Сокджин встает, принимает ванну, а потом напитывает кожу маслом жожоба. С недавних пор он как будто бы по-новому взглянул на свое тело. Оно стало красивым, желанным и жаждущим. И теперь омега намерен подать его с филигранным декором… Чашка ароматного отличного кофе, сваренного по всем правилам, и вкусные тосты, приготовленные по собственному рецепту. Для него нет лучшего средства, чтобы заставить желудок заработать. Он не стал отказывать себе в таких мелких приятностях, что сделало его сегодняшний день вполне «нормально» обычным. Сокджин будто позволил себе ослабить цепь и начать вовсю наслаждаться жизнью. А часов в восемь вечера вернулся Намджун.

***

      Сокджин опускает взгляд, и его брови поднимаются, смотрит хмуро исподлобья. — Этот твой омега… — Какой? Он еще больше хмурится. — Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю! Он просто красавец. Выглядит дорого и так нежно… Вместо ответа на вопрос Намджун, сев напротив на корточки, внимательно смотрит ему в глаза и вдруг ныряет вперед. Он зарывается лицом в его живот, а потом выдыхает. Теплый воздух проходит через ткань и обжигает кожу. Сокджин боится щекотки, он понял это еще с тех тайных встреч с Со-Джуном. Он заливается смехом, легко отбиваясь от мужа. И с притворной строгостью ругает его: — Как ты смеешь это делать! Намджун не слушает его, он готовится к атаке. Кинувшись, резко валит в гору одеял. Сокджин, завозившись, словно перевёрнутый на спину жук, хватает подушку и начинает бить его по широкой спине. — Ты! Животное! — восклицает омега, с трудом выбравшись из одеял. Встаёт на колени и, смеясь, произносит: — И всё же... Ты так и не ответил про своего фаворита. Намджун делает выпад. Он юрко уходит за его плечо, стройные ножки взмывают вверх. Упав на кровать, Сокджин быстро разворачивается к мужу. Но теперь считается, что он проиграл в этой детской шалости, которую позволили себе два взрослых человека. Сердце бьётся очень быстро, уши краснеют, а карие глаза превращаются в узкие щелочки. Вот его ноготки медленно скользят по напряжённой груди, руки слегка сжимаются в кулачках у ключиц альфы, удерживая между их лицами минимальное расстояние. Намджун ощущает горячее дыхание на своей коже. Тело моментально отзывается на близость. Их борьба ещё минуту назад переросла в нечто большее, чем просто игра. Это уже желание, страсть и нежность. — Ты всегда так красив, когда ревнуешь, — шепчет он, ласково касаясь щеки нареченного. Альфа наклоняется ближе, глаза сверкают от страсти. Руки уже по-хозяйски скользят по его телу, и омега вздрагивает от прикосновений. Взглянув на мужа с серьезным выражением лица, Сокджин добавляет: — Намджун, ты не можешь так просто избегать этой темы. Я хочу знать, что ты чувствуешь к своему любовнику. — Одно только твое слово, и завтра же его не будет в этом доме, — твердо говорит муж. — Его не будет в моей жизни, в моей постели, если только ты признаешь наш брак не как сделку, а как... если ты признаешь меня как своего нареченного. Сокджин молча отворачивает голову в сторону и прожигает глазами угол спальни. Улыбка сама собой сходит с лица Намджуна. Он подсовывает руку под его спину, омега поворачивается к нему, и все так же молчит. Губы нервно двигаются, словно он жует ответ, который хочет, но не может произнести, и прижимает его мускулистые руки к себе, стройные ноги уходят под развороченное одеяло, глазки становятся настороженными. Намджун улыбается, предвидя такую реакцию. Все-таки Ким Сокджин деловой человек до мозга костей. Он осторожно проводит ладонью по его черным волосам, потом дотрагивается губами до его лба. И расслабляется, переносит его холодность со спокойствием, которым раньше не мог похвастаться. Спокойствие передается супругу, Сокджин распрямляется, принимает это простую ласку и обвивает его широкие плечи руками. Всё же они не впервые одни, впереди вся ночь, и никто не посмеет помешать главе клана и его омеге.

***

      Дотронуться до сокровенного, скрытого, почувствовать стремление, ответ, прикоснуться губами к нежной коже цвета топленого молока — и забыть обо всем. Страсть словно материализуется в каждом прикосновении. Намджун стремится развеять волнение нареченного, соединяя нежность с неторопливым наступлением. Он ощущает, как трепещет сердце омеги под его губами, как напряженные движения становятся нетерпеливыми. Завязки на штанах его пижамы раздражают, и Намджун никак не может с ними справиться. Он разрывает две верхние пуговицы, стягивает эту нелепую вещь и отбрасывает подальше от кровати. Черные, как вороньи крылья, волосы падают на нежнейшую кожу омеги. Впервые Намджун видит его всего такого нежного, прекрасного, опьяненного страстью. Сокджин смотрит ему в глаза, пока он неспешно ведет ладонь к его груди. Медленно склонившись, прикасается губами и языком к нежному темному бугорку, и сразу чувствует, как омега приподнимается, стремясь к нему, к его ласке. Как бы альфа хотел сделать его своим, оставив слепок зубов на его надплечье. Он любит его разумом и душой, и даже сейчас беспричинно ревнует ко всем. Дарит нежность прикосновениями и объятиями. Намджун хочет, чтобы супруг сначала привык к ласке, которой между ними еще не было. Он не снимает свою одежду, чтобы Сокджин чувствовал себя в безопасности.        Всё, что происходит этой ночью в их общем ложе, приносит Сокджину новые сильные ощущения и одновременно с этим поражает до глубины души своей новизной. Неуверенность, сильные чувства на грани любви, страсти смешались. Он и не знал, что может быть таким. Раньше он думал, что будет ласковым любовником, который шепчет нежные слова своему любимому. До момента, когда его так сильно поломал незнакомый альфа и собственный отец своей жестокостью. Вместо этого он сходит с ума от ритмичных глубоких поцелуев мужа, с силой сжимает его тело, царапается, злится, требуя разрядки. На пике блаженства Сокджин совершенно далек от состояния покоя. Тело воспаряет, а душа оказывается в раю. Намджун, наоборот, выглядит так, как будто он только что прошел чистилище. Дыхание его тяжелое, на лбу выступает пот. Альфа прикрывает глаза, потом тяжело протяжно выдыхает. — Ты просто адски страстный! Сокджин, скорее, забавный. Сначала требовал от него любви, а через минуту прячется с головой под одеяло. Намджун улыбается и падает на спину. Он знает, что омеги после любят долгие разговоры, поэтому спрашивает через пару минут: — Хочешь поговорить обо всём, что между нами? Сокджин вылезает из-под одеяла и кивает. Следующие полчаса омега говорит без устали. Он ищет покой в словах, скрывает за ними смущение, неловкость, смятение. Ким Сокджин не тот человек, который видит совместную жизнь в страсти и любви. И потому, увидев себя другим, он вдруг испугался. Потому что ему вдруг захотелось видеть их будущее вместе. Страсть окутывает, словно густой туман, когда отношения становятся более близкими и понятными. Сегодня Намджун был другим, и он тоже казался иным. Душа взволнована, и омега не знает, как правильно себя вести, чтобы оправдать свои переживания. Слова также вызывают неловкость, и после долгого монолога глубоко вздохнув, он окончательно себя расстраивает. Сидя на краю кровати, омега выглядит несчастным, измученным своими чувствами и подавленным. Сокджин вспоминает своего папу, который также доверил свою жизнь отцу и родил ему двоих детей. Однако Джи Хун оказался жестоким тираном и, хотя и не своими руками, но убил его своим приказом. «Как же мне самому не ошибиться? Или все эти сомнения излишни»? Испытания жизни одних людей приводят к озлоблению, другие становятся бесчувственными и сухими. Но у Соджина свой путь… Он вырос в атмосфере унижения, в подростковом возрасте пережил несчастный случай и впитал ненависть, которую взрастил в нем родной отец. Ким Джи Хун держал его в ежовых рукавицах, и подростком он быстро понял, что больше всего его интересует соревнования с альфами — он просто хотел заслужить его внимание и гордость. Он видел совместную жизнь родителей, которые были чужими друг другу. Папа, хрупкий и ранимый, подобно Тэхёну, переживал и всё время обращалась к эмоциям, пытаясь выразить свои чувства. Отец же человек черствый, не терпел сантиментов и осуждал всех омег вселенной. Родители были до того разными, что удивлял даже тот факт, что союз их свершился и держался до появления Тэхёна. Эти наблюдения породили в нём вопросы и первые искорки той самой ненависти. Чтобы понять суть, Сокджин начал слушать и слышать людей вокруг. Этими людьми были отец и его верный консильери. Росшее чувство скрывалось за молчаливостью, а ответом было: способность выслушать и перенести не переча оскорбления отца. А сейчас Сокджин мог показать всю глубину своей души нареченому. Ему ведь не нужно превосходство над ним. Намджун видит, что омега переживает важный момент, но не может понять суть его волнений и помочь ему справиться с собой. — Джини?        Сокджин смотрит на него наивно. — Иди ко мне! И ложится, устроившись в его объятиях.        — Не бойся ничего, я ведь тебя люблю, я рядом… Всё у нас будет хорошо! — спокойно говорит Намджун, глядя на супруга. Сомнения вдруг пропадают. Сердце, заходившееся в огне часом ранее, от этих слов выдыхает и обретает покой. Буквально зарывшись в объятья альфы, омега быстро засыпает, чувствуя себя просто безмерно счастливым.       Под утро сон омеги становится очень чутким. Открыть глаза нет сил, но Сокджин понемногу просыпается. Так хорошо… Теплая мягкая постель, его обнимают, мягко, до безумия приятно поглаживают спину, волосы, плечи, руки. Настолько приятно, что хочется мурлыкать, как кошка. Голова покоится на твердом плече альфы. На ушко нашептывают комплименты и уговаривают еще поспать, поскольку еще очень рано. «Ну да, можно бы и поспать». Медленными круговыми движениями чужая рука со спины спускается всё ниже и ниже, по-хозяйски обхватывает его филейную часть. Объятия становятся всё крепче и теснее... Сокджину не вполне это нравится, но сон какой-то подозрительный. Он не припомнит раньше таких. Неожиданно плечо, словно клеймо, обжигает поцелуй. Он открывает глаза и видит перед собой жутко довольную морду Намджуна. Ярко-счастливые глаза хитро сощуренны. Сокджин понимает сразу и всё. И как влепит блудливому альфачу оплеуху. Намджун тоже быстро понимает, что дело плохо, и слетает с кровати. — Спокойно, мой сладкий, ничего плохого не случилось. Ты же всё равно мой омега… Что, течка уже закончилась? — Где мой кинжал! — ревет страшно Сокджин, рыщет оружие в прикроватной тумбе. Его кинжал должен был лежать на ней, но его нет. — Где он?! Намджун выставляет руки вперед в защитно-наступательном жесте. — Джини, успокойся!.. Ты помнишь, о чем мы говорили вчера? Ты помнишь, что ты говорил? О чем просил? Что я говорил? Что я обещал? Сокджин замирает на несколько минут и прокручивает в голове вчерашний вечер, как кинопленку. Фильм словно давно забытый, местами потертый и смазанный, но кадры вспыхивают перед глазами, фразы, слова, обещания — он их помнит. И это страшно до чёртиков, он не мог показать себя настоящего кому-то, и даже не Тэхёну. «Нет! Я не такой!» — шепчет разум на ухо. А душа говорит: «Прости, Сокджин, но ты слабый и маленький омега, которому нужна забота». — Я ничего не помню… — неуверенно шепчет он, в глубине души надеясь, что муж поймет, что он лжет. Намджун в ожидании ответа замирает, боясь спугнуть мыслительный процесс Сокджина. Надеясь, что супруг вспомнит. И боясь, что всё, что было между ними, было для него только на уровне инстинктов. Что всё, что омега сказал и сделал, было инстинктом размножения, чтобы привлечь альфу для гнездования и продолжения потомства. И когда он слышит ответ, отмирает. Выпрямляется и ещё раз для достоверности озвученных супругом и услышанных им слов переспрашивает: — Не помнишь? — Не помню, — вскидывает подбородок и нарочито язвительно смотрит на него Сокджин. — Я не помню. Он снова повторяет все движения и даже тон, с которым говорил, точь-в-точь как предыдущий раз. А внутри кричит: «Разве ты не знаешь меня? Разве ты не раскусил меня еще тогда, в нашу первую ночь в твоей квартире? Я же ведь так и хотел... Хотел, чтобы ты меня отвез к себе. И дал насладиться своим присутствием. Скажи, что я вру. Останови меня. Я устал доказывать себе что-то. Я хочу дом, хочу семью, хочу сына. Хочу, чтобы Тэхён перестал себя ненавидеть за любовь ко мне. Хочу, чтобы ты был со мной. Может быть, где-то в глубине души я влюбился в тебя уже с того ужина в вашем доме. А понравился ты мне еще с первой встречи у автомата». — Понятно всё с тобой, — разочарованно говорит Намджун. Внутри его зверь вздыбливается на дыбы и рвёт грудную полость. Оставляя глубокие борозды кровавых ошметков от когтей. Химера просто в бешенстве... Он порывисто притягивает омегу и рывком подминает под себя. Обрубает все попытки на сопротивление одним лишь взглядом и добавляет ещё и физически, схватив за запястья и подняв его руки над головой. Впиваясь в губы, настойчиво проникает в рот. Злость на мужа и раздражение играют с Сокджином злую шутку, и в какой-то момент он яростно отвечает на поцелуй, взорвавшись от возмущения. Их противоборство заканчивается тем, что Намджун резко переворачивает его и так же резко тянет вниз к полу, а потом давит на зашеек, вжимая его лицом в матрац. Он пристраивается к нему сзади. И вынимает член, пока омега замирает под ним и глухо выговаривает: — Сделаешь это — я тебя возненавижу. Намджун, раздраженный и разочарованный, отпускает его и поднимается из полусогнутого положения.        — Почему ты такой?! Альфа отходит к креслу и хватает с него рубашку, с необузданным нетерпением набрасывая на тело, хватает с пола штаны и так же торопливо впрыгивает в них, нервно застегивает ширинку, завозившись только на ремне. Предательский язычок всё никак не хочет входить в бляху. — Какой! — подрывается Сокджин следом и в точности повторяет те же его действия. Намджун словно ждет, когда супруг оденется, и когда Сокджину с первой попытки удается приручить ремень и закончить «соревнования» с победным щелчком закрепляющего механизма, то поднимает на него абсолютно довольный вид, словно бросающий ему очередной вызов. Намджун вскидывает палец в его сторону и сквозь зубы цедит:       — Такой… Такой… — пытается сказать, какой он красивый, но холодный, какой сильный духом, но чересчур прагматичный, какой страстный, но и равнодушный одновременно… Что Сокджин интереснее всех омег, которых он встречал, хотя у него даже нет образования, и что влюбился в него, как дурак, только увидев, а узнав его внутренний мир, без остатка растворился в нем, что теперь даже страшно показать ему, каким Намджун может быть слабым и уязвимым рядом с ним. И как этого омегу любить? Если так трудно показать все свое тепло к нему, которую он воспринимает как слабость… Сокджин потеряет всякий интерес к нему. Лучше и дальше играть в кошки-мышки, чтобы удерживать его внимание к своей персоне, как какой-то ребенок с синдромом дефицита внимания. Он не знает и не понимает, как еще завуалировать свою любовь к Розовому Омеге, чтобы не спугнуть и не потерять эти жалкие минуты в его обществе. И просто отпускает свою мысль, оформившуюся в звук: — Как вообще тебя любить? От таких слов омега внутри задыхается, а его личный демон с громким хохотом, от которого дрожат стены, с торжествующе-победным порывом захлопывает металлическую заржавевшую дверь и опускает тяжелый засов. — Видимо, меня не за что любить… а значит, в меня влюбиться невозможно… До Намджуна доходит с глубоким опозданием осознание всех слов, сорвавшихся с его губ. Какой подтекст прочитал в них омега и сколько еще всего можно было придумать у себя в голове. Что хочется объясниться и упасть к ногам нареченного, доказывая, что он совсем не то имел в виду. И его неправильно поняли. Что всё, что он хочет, — это ответные чувства, семью и красивого малыша от своей «розы». Но все его мысли разлетаются, как бабочки от резкого звука, когда в дверь их спальни начинают барабанить чьи-то настойчивые руки. А потом слышится взволнованный голос Чан Хëка. — Господин Ким! На что они оба отзываются с удивительной синхронностью: — Да!        И с каким-то вызовом в глазах смотрят друг на друга. Намджун все же, находясь ближе к выходу, твердым шагом в шесть шагов преодолевает расстояние и отворяет ее, открывая взору домоправителя поместья, который, поклонившись ему, смотрит поверх его плеча на Сокджина, находящегося за его спиной, с самыми зачарованными глазами, в которых бурлит нежность и забота, а потом произносит дрогнувшим голосом: — Господин Сокджин, простите за беспокойство, но ваш отец… Хозяин делает короткий шаг в его сторону и замирает с четким осознанием на лице.        — …Он умирает, господин. — Что? — Сокджин неуверенно, но решительно преодолевает расстояние, отделяющее его от Намджуна, отталкивая его с пути, встает перед Чан Хёком и неверяще шепчет, глядя ему в глаза своими в миг округлившимися: — Нет… — до него доходит смысл произнесенных слов, и он не верит, что великий и ужасный Ворон может умереть. Он же альфа… «Мнил себя сильнейшим существом». Встряхнув головой, Сокджин говорит себе под нос: — Нет, он не может… — еще раз наступает на паркет, преодолевая очередной шаг, и срывается на бег, при этом выкрикнув:— Он не посмеет! Омега расталкивает всех на своем пути… оказывается что его дом полон людей. Кто-то ему знаком, а кого-то он вообще не знает. Прислуга, охрана, Чимин… Он проносится мимо Тэхёна. Остановившись, задерживает на нем бешеный взгляд… Панически хватает его за предплечье и видит стоящие слезы в больших коньячных глазах… он понимает все происходящее правда. Глядя на взволнованного брата, шипит: — Он не посмеет! — и встряхнув, его за плечи, грозно рычит: — Слышишь, Тэ, он не посмеет… Сокджин не понимает своих эмоций. То ли он зол на отца за его слабость, то ли из-за того, что в очередной раз благодаря ему на глазах Тэхёна слёзы. То ли он злится на себя за то, что когда-то вместе с Чан Хёком спланировал и подстроил автокатастрофу, в которой отец должен был умереть. Но он как будто специально выжил и продолжил его изводить уже своим немощным видом. Он подлетает к кровати и, сверкнув глазами в сторону доктора его клана, который также является близким другом семьи Ким, смотрит так, что тот незамедлительно отвечает: — Давление падает, и все жизненные показатели тоже, пульс стремительно замедляется, я уже провел достаточно манипуляций и мероприятий, чтобы хоть немного стабилизировать его состояние, но, думаю, его минуты сочтены. Сокджин на эти слова доктора лишь рычит и бросается к отцу, с туманом в глазах и неконтролируемой злостью он хватает его за грудки медицинской рубашки, под которой виднеется оголенная крепкая грудь, и начинает трясти: — Ты не посмеешь! — отчаянно кричит он. — Ты, дьявол, вставай! Стоящие рядом люди кидаются на помощь умирающему. Они буквально отрывают руки обезумевшего сына от Джи Хуна. А Тэхён, шокировано округлив глаза, прижимает ладонь ко рту, отчаянно пытаясь сдержать немой крик от представшей ужасающей его картины. Он отступает назад и упирается спиной в кого-то. Обернувшись, видит обеспокоенного всей этой ситуацией, с удивительно сочувствующими ему и его брату серыми глазами лучшего друга Пак Чимина, который сразу же привлекает его за шею к себе и позволяет ему уткнуться лбом в свое плечо. Он обнимает легко и безопасно. Без давления. Не больно, так что Тэхён сам вцепляется в друга, как за спасательный круг, и чувствует, как на этот его порыв отвечают крепкими объятиями. Он отпускает себя и проливает первые слезы. — Не смей, оставлять меня! — кричит Сокджин. Сопротивляется Со-Джуну и еще одному его подчиненному, что удерживают его около умирающего отца, не уводят, позволяют попрощаться, при этом не причинив вреда самому себе и умирающему. — Ты еще не успел увидеть мой триумф! Я покажу тебе! — кричит Сокджин, извиваясь в руках охраны. — Не смей! Ты убийца и тиран! В комнату влетает Намджун и припадает коленями перед омегой, который в своем помешательстве не видит перед собой никого. — Ты монстр! Ты сломал мне жизнь! Не смей умирать, отец! Отец!.. Я тебя ненавижу! Ты должен видеть меня на троне! Намджун пытается перехватить супруга за талию, когда его отпускают удерживающие его альфы. Сокджин вырывается из его хватки и снова бросается к постели отца. В ту же секунду прямо перед ним вырастает фигура домоправителя, на которого омега натыкается. Чан Хёк крепко обвивает его руками, сцепив их вокруг его плеч. — Господин, вас не должны видеть таким… — тихий шепот на ухо, что льётся как отрезвляющее рассудок зелье, и Сокджин замирает. — ... Таким сломленным. — фраза заканчивается, и от нее организм передергивает легкой волной дрожи. А в ноздри, как и в тело, проникает умиротворяющий аромат ладана, разливаясь глубоко под кожей и затапливая омегу, что внутри, чувством, что у него есть на кого опереться, на того, кто никогда не потребует от него ничего взамен, а будет просто рад возможности быть рядом и быть ему нужным. Того, кто любит его и служит ему как хозяину и как хозяину своего сердца. Слова его отрезвляющая пощечина. Человек, который живет лишь сантиментами, сполз бы по стене и залился слезами, но Сокджин просто застывает, боясь, что если он пошевелится, то умрет или упадет в обморок, или что там еще сотворит его организм. Просто превратившись в сплошной камень, он медленно разворачивается, похожий в этот момент на робота, и идет прочь из комнаты, провожаемый недоуменными взглядами. Не оглядывается… Не смотрит на умирающего отца. Незачем. Проходя мимо брата, он останавливается и протягивает ему раскрытую ладонь, замирает в ожидании. Тэхён некоторое время смотрит на его руку шокировано, растерянно… непонимающе. Но все-таки вкладывает свою. Переплетая пальцы, братья уходят.

***

      Уже после Намджун, посадив напротив себя Чан Хёка, требовательно спрашивает: — Что это за картину ты мне сегодня продемонстрировал, когда лапал моего мужа? Он хмурится, поджимая губы, и дергает подбородком, нервно постукивая кончиками пальцев по столу. — То, что вы видели сегодня, господин, называется «Истинность». — невозмутимо отвечает Чан Хёк с бесячей вежливой полуулыбкой. Отвратительная правда отдается кислятиной на языке. Его аж передергивает, скулы сводит и оскомина на зубах, но главе клана нужно расставить все точки над i, и сейчас он учится решать вопросы, не выпуская сопернику кишки.        — Хозяйский сын и простой паренёк из клана, это было так? Издевательски подмечает он. — Именно так, господин. Но это не важно. Важно, чтобы ваш супруг никогда об этом не узнал. — В тихом, бесцветном голосе домоправителя звучит устрашающее очарование обреченности. Словно он — печальный рассказчик, всегда остающийся за кадром. Вынужденный наблюдать за жизнью других издалека, озвучивать их судьбы, которые проходят перед его глазами, и осознавать, что его роль — лишь безмолвный свидетель. — С самого детства в голову Сокджина вложены совсем другие мысли… Эта новость не принесет счастья ни одному из нас троих. — Будь уверен, Сокджин никогда не узнает. — Намджун снова вскидывает подбородок и с прищуром заглядывает в его глаза. — От меня точно… Но что насчет тебя? Тебе, наверное, до ужаса больно видеть его в моих объятиях. Продолжает издеваться он. — Не больнее, чем вся моя жизнь рядом с ним и уж тем более без него. Чан Хёк бросает на него взгляд. Взгляд до того черных глаз, как из древних легенд, когда еще их предки жили только по животным инстинктам, говорит: «Не смей навредить тому, что принадлежит мне. Я разорву твою глотку». — Я его тень. Я его щит. Я его броня. Я буду верен ему до последнего вздоха, — уверенно и хладнокровно произносит синоби слова клятвы. Намджун, слушая его, вздрагивает, словно от порывов ледяного ветра. Он с трудом заставляет себя сжать зубы и не стучать ими, потому что должен завершить разговор с достоинством и выдержкой. Тем временем соперник переходит к угрозам: — Поэтому вам не стоит даже думать о том, чтобы причинить вред моему господину. Я всегда буду его защищать… Но за себя я не переживаю. Вы видели, на что я способен, и это лишь малая часть того, что я могу сделать с теми, кто встанет на моем пути, просто чтобы находиться рядом с омегой, в чьих руках цепь от моего зверя. Намджуну кажется, что бесплотная сущность начинает терзать его тело и дух. Холод замораживает кровь в жилах, вены раздуваются до предела от «кровянных» глыб льда, сердце покрывается изморозью, когда он слышит его голос, ощущает его слова и чувствует его обещание. — Но именно такая правда может сломать Ким Сокджина, который существует здесь и сейчас. Он не верит в истинность, в сантименты, в людей. И не факт, что я смогу его склеить. И даже господин Тэхён не сможет помочь в этом случае. Домоправитель поднимается с места, заканчивая диалог, поправляя полы своего идеального пиджака. И уже выходит в дверь, когда слышит в спину слова Намджуна. — Не хуй называть его «мой» господин. Он только мой.