The Blood

      Чимин сидит у окна кафетерия, наблюдая за бурлящей жизнью, которая проходит мимо него, мысленно вновь и вновь возвращается к тому трагическому дню, когда грешный мир навсегда потерял прекрасного ангела.       Они не были друзьями или близкими людьми, но он глубоко сожалеет о произошедшем. Потому что последние часы своей жизни отчаявшийся омега провел именно с ним. А Чимин не понял, не оценил, как ему было плохо. Тэмин Ли навсегда покинул мир, но жизнь продолжается, ей всё равно.       Внутри что-то рвет и по сей день сжимается от невыносимой вины. Он вспоминает каждую деталь того дня, каждое слово, которое они сказали друг другу. Если бы только он был более внимательным, более чутким, то, возможно, смог бы спасти его. А теперь слишком поздно. День трагедии ему не забыть… Кажется, что чувство вины будет преследовать до конца жизни.       Там где-то под ребрами неприятное послевкусие от завершения истории. Ожидание грядущего успокоения разлетается на щепки. Желанное облегчение после получившегося финала не приходит. Чуждое «похмелье» душевной усталости, приправленное ядом встревоженной совести и запахом скорби, еще не осознанным его мозгом потери, вконец начинает изводить... Возможно, прошло не так много дней.       Чимин пытается жить обычной жизнью, но каждый раз, когда остаётся один, воспоминания накрывают его с головой и топят в пучине вины. И вроде надо двигаться вперёд, но он не может преодолеть невидимую стену, воздвигнутую тем ужасным днём, на пути к душевному успокоению.       В то утро, когда трагедия обрушилась на его хрупкие плечи, он вызвал полицию и медиков к старым докам, когда-то принадлежавшим сгинувшему в летáх Дому Мин. Власти тут же связались с семьей пропавшего, и на место трагедии примчались отец и брат-близнец Тэмина.       Никто из присутствующих стражей закона не обратил внимания на то, как он с яростью набросился на умирающего от горя брата-близнеца пропавшего, который в необузданном отчаянии рвал на себе волосы. Никто не поинтересовался, почему Пак Чимин продолжал выкрикивать в адрес того обвинения.       «Это ты виноват! Это из-за тебя Тэмин покончил с собой!» — кричал он, когда к месту трагедии оперативно прибыл семейный адвокат Паков, чтобы защитить своего подопечного от обвинений или подозрений в убийстве. В какой-то момент на месте происшествия появился Тэхён вместе с его родителями.       В объятиях родных людей он нашёл хоть какое-то утешение, и стресс немного отступил.       Дальше он отчётливо помнит, как сидел в своей комнате, где ночевал, изредка навещая родительский дом, уставившись в одну точку. Он помнит, как дверь его спальни открылась, и вошёл отец. Он знал, что заботливый родитель пришёл поговорить с ним, но не мог произнести ни слова. И просто продолжал сидеть, глядя на него. А отец сразу же подошёл к нему, обнял, окутывая крепкими руками и отеческим теплом, разбавляя заботу феромонами спокойствия. Слёзы неконтролируемо потекли по щекам от осознания, что теперь уже точно наступил конец. Сон Ун тогда тихо произнёс: «Они нашли его, цыплёнок… Поплачь, я заберу твои слёзы с собой». Уткнувшись в горячую грудь, Чимин разрыдался, позволяя себе выплакать всё, что накопилось в душе за дни напряженного ожидания.       После пяти долгих дней поисков водолазы наконец нашли тело Тэмина Ли под толщей воды именно там, где омега хотел быть. «Знаешь, я бы даже хотел умереть, утонув», — сказал он в ту ночь, а Чимин тогда не придал значения словам погибшего.       Похороны прошли быстро, как в тумане. Он не помнит, как добрался до кладбища и оказался у могилы покойного. Не помнит, как бросил горсть земли на гроб. Он просто стоял и наблюдал за тем, как люди вокруг него плакали. Среди них был Кай. Близнец едва стоял на ногах. Его лицо было похоже на серое пятно до конца: изможденное, бледное, измученное, с тем же выражением отчаяния и скорби, что и его собственное. Кай не плакал, а лишь смотрел на гроб, не моргая, как статуя демона над могилой брата.       Вернувшись домой, Чимин заперся в своей комнате и не выходил из неё несколько дней. Он не мог ни есть, ни спать, ни жить. И просто лежал на кровати, уставившись в потолок… пытаясь не корить себя.       Он ясно понимает, что его отвратительнейшее состояние не пройдёт быстро, это будет долгий и мучительный процесс. Что он должен жить дальше, несмотря на удушающее чувство вины, которое с каждым днем охватывает всё сильнее и сильнее.

***

      Задумавшись и не замечая ничего вокруг, Чимин тонет в мыслях, убаюканный неразличимым гулом голосов посетителей кафе. Изредка поднимая глаза на происходящее вокруг, потому даже не замечает, как напротив его столика вырастает фигура. И сразу чувствует на обонятельных рецепторах аромат чужого парфюма, смешанный с легкими нотками мандарина, который, кажется, окутывает его, как невидимое облако.       Медленно взглядом проскользив вверх от крепких рук с выпирающей сетью вен, по которым, очевидно, течёт сила… что ненадолго отвлекает, но не настолько, чтобы удержаться от взгляда на время, по широкой груди и, наконец, достигнув лица. Незнакомец молчит, пристально смотрит… Сердце пропускает короткий ëк. Ритм становится чуточку чаще…       Время будто перестаёт существовать, растворяясь в вечности. Все ощущения обостряются до предела, теперь превращаясь в сверхспособности. Картинка становится ярче, навремя исчезает эффект размытия изображения. Всё то, что было серым и туманным, приобретает четкие очертания, заполняя мир яркими палитрами. Аромат — ни с чем не сравнимый запах грозы. Его запах… Тонкий… Едва уловимый, спрятанный под густым слоем терпкого цитрусового парфюма. Он пробивается наружу от его тела, пробуждая спящего омегу ото сна.       Чимин не слышит ничего, кроме стука собственного сердца, стремящегося вырваться из груди и очутиться рядом с незнакомым ему человеком. Смотрит на фарфоровую кожу, губы, и собственную грудь разрывает от нестерпимого желания очутиться рядом, прикасаться к нему, прижаться к нему, убедиться в том, что это человек, а не голограмма внеземной цивилизации, способная испариться в любой момент.       Он не верит своим глазам и в то же время обретает некое умиротворение от реальности происходящего. Прежде ему не требовалось доказательств того, что он не сошел с ума. Чимин знал, что нет. Теперь же не понимает, как так получается, что он становится не уверен на тысячу процентов в том, что этот незнакомец дышит тем же воздухом, что и он.       Многие верят, что случайная встреча может стать началом серьезных отношений. Однако он никогда не думал, что любовь с первого взгляда существует. Омега всегда считал, что люди просто становятся интересными друг другу по определенным причинам. Но, глядя на этого альфу, он начинает сомневаться в своих убеждениях. Возможно, это выражение было придумано именно для таких моментов, которые случаются в череде унылых и однообразных дней?       Незнакомец, стоящий перед ним, невероятно привлекателен и харизматичен. Гладкая, чистая кожа сияет, а острые глаза и уголки губ придают ему почти кошачье выражение. Выглядит невероятно мужественно в кожаной куртке, черных агрессивных ботинках. Кольца украшают его пальцы. Металл подчеркивает такой образ плохого парня, рок-звезды, миксуя с легким готическим стилем. Русые волосы гармонируют с тонкой мраморной кожей, добавляя нежности и хрупкости его харизме, несмотря на то, что он альфа.       Безумием оказывается увидеть мечту именно сейчас, таким реальным, среди подобной обыденности серых дней. Хочется во что бы то ни стало, чтобы она сбылась. Он просто смотрит на незнакомого человека, пытаясь запомнить каждую черту лица, каждый взмах ресниц, каждую искорку взгляда, затягивающих его в бездну глаз цвета мориона, что сверлят душу.       Мысли эти мельком пролетают у него в голове, после чего становится не до этого, незнакомец, довольно быстро сократив расстояние до столика, обращается к нему:       — Господин Пак Чимин?       Грудной голос с легкой хрипотцой звучит слегка дерзко, но в то же время будто создан для медитаций, вызывая у омеги трепет. Он едва заметно кивает, а взгляд так и остается прикован к подошедшему, как и неожиданному предмету, который тот извлекает из внутреннего кармана куртки.       С невозмутимым выражением лица харизматичный альфа протягивает ему документ, так будто это не более чем обычный предмет. И одновременно с этим представляется:       — Здравствуйте, господин Пак, — произносит тот спокойно и уверенно. — Старший инспектор Национального агентства полиции Когурё… Тони Глосс.       Его визитка хорошо так отрезвляет сознание. Так, что Чимин решает посмотреть на человека через призму реальности.       У него тонкие черты лица, словно выточенные резцом губы и глаза с закаленным невзгодами взглядом, скрытые за густыми черными ресницами. Дерзкий в кожаной куртке, надетой на простую футболку и темные джинсы. Широкие звенья серебристой цепочки с массивной подвеской, которая имитирует замок на его шее, создает его грубый образ. На солнце русые волосы кажутся пепельными, но на самом деле они нежно-розового оттенка. Чертова «мечта» невероятно хорош в своей холодной красоте с легким налетом «плохого парня». Чимин внимательно изучает удостоверение, серые глаза скользят по строчкам, которые не несут для него никакого смысла. А взгляд упрямо задерживается на фотографии, пытаясь проникнуть в суть личности, скрытой за официальным документом. Любопытство разгорается, как огонь в камине.       — Не слишком ли вы молоды для такой должности, инспектор? — наконец выдавливает он из себя. Оценивающе окинув взглядом офицера с головы до ног, томно улыбнувшись и положив ногу на ногу, он откидывается на стуле.       Тот смотрит на него с легкой улыбкой, будто ожидая такого вопроса.       — О, я уже достаточно взрослый, чтобы расследовать убийство, — отвечает представитель закона с загадочным подтекстом, который его сразу же настораживает и отвратительным образом отзывается под грудиной.       Прищурившись, Чимин бросает на офицера колючий взгляд серых глаз.       — Ну, я вроде никого не убивал пока… Господин инспектор.       — Не убивали… конечно…       Наглый офицер без спросу отодвигает стул и садится полубоком напротив. Вальяжно откидывается на спинку, кладет одну руку на стол, при этом пальцы, усеянные кольцами, отбивают какой-то ритм. Поза предельно открыта и расслаблена. С прорвавшейся дерзостью в тоне он добавляет:       — Но вы были свидетелем по делу Ли Тэмина.       От одного упоминания этого имени все эмоции и проклятое чувство вины, как мощный прилив, снова накрывают с головой, так что сердечная мышца пропускает один систолический удар и дыхание мгновенно перехватывает.       — Дело уже закрыто, — защищается Чимин, опуская глаза в чашку с кофе. Весь налет самоуверенности сдувается, оставив ощущение беспомощности. — Расследование по делу Ли Тэмина закрыто уже как… сколько… больше трех недель? Вы, как сотрудник бюро, должны быть в курсе всех деталей, инспектор. — Чимин говорит последнее поникшим голосом. Робкая попытка улыбнуться лишь подчёркивает его уязвимость, вот только жесткий и довольно опасный взгляд показывает его взыгравшуюся строптивую натуру.       Опустив глаза на сцепленные пальцы на своем колене, инспектор со вздохом произносит:       — Вы правы. Дело действительно закрыто… Но в нем нужно копнуть поглубже.       Чимин может поклясться, что улавливает всковырнувшуюся ностальгическую мозоль в тоне голоса, с которым тот говорит.       — О чем вы говорите, инспектор?       — Я о том, господин Пак, — офицер сверкает кубиками льда в своих глазах, и Чимин чувствует, как внутри все сжимается от всполохов морозной метели в этом обжигающем холодом взгляде. — Я считаю, что дело не было тщательно расследовано.       Больше не говорит ни слова, альфа продолжает буравить его, будто хочет проникнуть в его самые сокровенные мысли. Чимину кажется, надвигается шторм, колышущий мандариновые деревья, и нависает над его головой.       — Что это значит? — нервничает он и растерянно указывает на себя. — Вы меня подозреваете?       — Я всего лишь хочу сказать, господин Пак, у всякого следствия есть причина.       Чимин на эти слова офицера хмыкает, саркастически приправляя долей раздражения и грусти тон, с которым отвечает:       — Разве закон интересует причина? Не шутите так, господин Глосс. Для закона важно лишь то, что человек покончил жизнь самоубийством, и ему нет дела до того, почему он так поступил.       — Для закона нет… Но это важно для меня, — неожиданно признается тот. — Мне важно знать, почему Ли Тэмин покончил с собой, потому что он был моим другом. Он был… светлым человеком, и мне не верится, что он мог решиться на самоубийство. Я должен понять, что произошло, чтобы найти утешение в его памяти.       Чимин резко отодвигает чашку, немного расплескав на стол любимый кофе, и, прикусив губы, грустно опускает голову, стараясь не расплакаться. Посидев... Помолчав… Собравшись с силами, слегка ухмыльнувшись, глядя куда-то вдаль, он тихо произносит:       — Я не видел вас на похоронах, господин инспектор.       — Каждый справляется с утратой по-своему…       Над головами повисает долгая тишина, которую можно разрезать ножом на тонкие ломтики боли, сожаления и вины. Чувства эти по кусочкам делятся между двумя людьми, сидящими за столиком уютного кафе в центре города.       Чимин первый нарушает молчание... Нехотя погружаясь в тот роковой день. Он не смотрит на сидящего напротив человека, а блуждает где-то поверх кирпичной кладки здания на противоположной стороне улицы.       — Как вы знаете из моих показаний, Тэмин Ли в тот вечер был под кайфом и изрядно выпившим.       Инспектор заметно напрягается и начинает играть желваками, будто не хочет верить, что его друг мог злоупотреблять и вообще вести столь разгульный образ жизни.       Чимин же не щадя его памяти об очевидно не безразличном ему человеке, продолжает добивать:       — Он попросил меня отвезти его к заброшенным докам Минов.       Осмелившись взглянуть на офицера, лицо которого остается равнодушным, но в темных глазах он замечает искреннее сожаление. Инспектор глубоко вздыхает, его мощное тело мгновенно напрягается, это чувствуется, даже без прикосновений. И такая способность прочувствовать чужое состояние неимоверно удивляет омегу.       — Что именно он сказал? Тэмин объяснил, почему выбрал именно это место?       Снова взглянув на инспектора, на лице которого отчетливо читается немой вопрос и настойчивый призыв продолжать рассказ, Чимин продолжает добивать его.       — Да, господин Глосс, он объяснил.       Тут совершенно внезапно на него накатывает злость на покойного Тэмина за его слабость и решение уйти из жизни по собственной воле из-за банальной любви.       — Он постоянно говорил о своем истинном! Без умолку рассказывал о его запахе и прочей херне!       — Истинном?       — Да, инспектор… Тэмин говорил о своем Истинном. Но на самом деле, я думаю, это была не любовь, возможно то была настоящая одержимость, которая поглотила его целиком.       Офицер неожиданно давится кашлем и прикрывает рот кулаком, виновато опуская глаза.       — Думаете, это из-за него он покончил с собой?       Чимину неожиданно становится невероятно важно произвести впечатление на постороннего человека, хочется блеснуть своим наполненным содержанием перед офицером полиции, который к своим годам добился столь высокого положения в карьере.       — На самом деле, моя точка зрения, как специалиста, знающего человеческую психологию, — тут он несколько осекается, вспомнив, что не закончил университет. И немного даже заливается румянцем. Так некстати подумав о том, что всё-таки стоит получить диплом. — Точнее, я изучал её в Национальном университете, — смущённо суетится глазами. — У меня есть глубокие знания в области психологии, и я могу объяснить, как это влияет на поведение людей в…       Инспектор замечает его смущение и мягко улыбается.       — Господин Пак, не стоит так сильно углубляться.       Сердце заходится в тахикардии. В голове проносится мысль, что портрет этого улыбающегося мужчины Чимин бы хотел повесить у себя над кроватью.       — Поверьте, мне совсем не важно, что пишут в книгах по психологии и насколько глубоки ваши познания. Мне просто интересно узнать, что вы думаете о причинах смерти Тэмина Ли.       Омега ещё больше краснеет, чувствуя себя глупо из-за своей попытки произвести впечатление. И мысленно ругает себя за это, но в то же время не может не признать, что присутствие альфы вызывает у него странное волнение.       — Хорошо, я понял вас. — И ровным тоном с каким-то профессиональным оттенком произносит: — Я думаю, что Тэмин стал жертвой сексуального насилия.       Лицо инспектора сначала застывает в неподвижной маске, но затем на нем с молниеносной скоростью сменяются эмоции: сначала неверие, затем шок, а после ярость. Эти чувства ясно читаются в его потемневших глазах, которые, кажется, вот-вот наполнятся черной кровью. В его взгляде загорается нечто темное, мрачное, почти первобытное и звериное. Именно это последнее, что Пак успевает заметить в глазах инспектора, прежде чем отвести свои в сторону, и это то, что теперь точно навсегда запечатлелось в его памяти.       Он пристально вглядывается в лицо альфы, наклоняет голову и сводит брови на переносице.       — Кто вы ему? — шепчет, обращаясь, скорее, к своим догадкам. Интерес к разговору всё нарастает. Он не понимает, что с ним происходит, но ему начинает хотеться узнать правду. Уже сейчас омега осознает, что не сможет жить спокойно и безмятежно, пока не узнает её. Так сильно любопытство постепенно охватывает с головой. До дрожи хочется понять, какие отношения связывали этого человека с погибшим Тэмином Ли.       Офицер смотрит в окно, не давая ему возможности видеть, какие эмоции и чувства гуляют на его лице.       — Неважно, кто я... — твердо говорит тот, повернувшись к нему. Чёрные глаза смотрят прямо, будто давая обещание. — Важно то, что за его смерть будет справедливое наказание.       Толстые двойные стеночки под грудиной мелко вибрируют, передавая в то место, где ютится омега, глухой, ритмичный рокот чужого зверя. До сих пор Чимину не приходилось слышать ничего подобного. В раскатистом урчании так много переплетающихся, не составляющих привычного ритма перестуков, то коротких, то длинных, перемежающихся непонятными тугими ударами, от которых внутри ощутимо вздрагивает его омега.       Мысль уже отдает паникой и страхом, но, к своему удивлению, он справляется с собой. Мысленно окрикнув себя, заставляет умолкнуть распоясавшееся воображение.       Ему не нравится тон инспектора и его отсутствующий взгляд. Он ведь не подозревает, что в этот момент Мин Юнги терзается мыслями о том, что должен совершить возмездие.       Альфа давит на него абсолютно ледяным взглядом. Этот человек не шутит, и сила его велика! Воистину велика! Безгранична… От него до сих пор пробирает мороз по коже. А душу словно поражает холодный ожог.       Чимин заставляет себя не опускать глаза. Минуту раздумывает, глядя в одну точку, тянется к чашке с кофе. Коснувшись фарфора, его пальцы начинают дрожать. И он не может остановить эту дрожь, как и стук взбесившегося сердца. Прошлые события вырываются из кратковременного забвения и властно наступают ему на горло.       Вздохнув, он произносит едва слышно, почти шепотом:       — Думаю, это был Кай... Его брат-близнец.       Кровь мощными толчками приливает к голове Юнги, стучит в висках десятками тупых молоточков; тело тяжело наливается свинцом и напрягается так, что готово вырваться из сдавливающей его кожи. Чимин буквально начинает чувствовать, как темная сила сжирает заживо человека напротив, заставляя его гореть в черном огне, становится его телом, его сердцем, самой его сутью.       Лицо инспектора становится каменным, черное пламя охватывает его радужки, скулы за секунду подлетают. В глазах вспыхивает животная свирепость. И Чимин понимает, что этот человек очень хорошо знает, о каком Кае идет речь, и что Ли Тэмин, как и сам Кай, совершенно точно знакомы ему.       В шаге от безумия срабатывает вдруг профессиональная выучка шпиона и убийцы, отточенная годами, она спасает Юнги. Острое чувство возмездия погружает его душу в бездонный океан ярости. С большим трудом он берет себя в руки, чтобы не поддаться эмоциям, которые промозглым сквозняком послушно заползают внутрь, чтобы мгновением позже острыми колючками ринуться вниз, в душу, в самую сердцевину, оставляя по пути замысловатые борозды, крючки и петли.       — Спасибо, господин Пак, что доверили мне эту тайну, — произносит он, возвращаясь к роли полицейского, позволяя словам осесть, как и эмоциям внутри. — … Что уделили мне время.       Независимый взгляд омеги выражает виноватость, и Чимин откровенно признается:       — Я до сих пор вспоминаю каждый миг того разговора. — и в то же время его глаза-щелочки наполняются угрожающими всполохами с метанием искр из ставших почти тёмными серых глаз. — Мне кажется, меня скоро это все добьет, господин Глосс.       Солнце, выглянув через прореху в облаках, освещает зал. Обернувшись от панорамного окна, Чимин обнаруживает, что офицер по-прежнему смотрит на него. Сверлит взглядом сквозь вуаль ресниц, будто заглядывает в самое сердце и видит все его притаившиеся там надежды и страхи.        Становится не по себе. Он отводит глаза и снова отворачивается. Очень старается держаться приветливо и ничем не выдать, как ему сейчас плохо.       — Мы чаще помним больше негативные моменты, чем счастливые. — Офицер говорит тихо, почти задумчиво. — Просто потому что боль легче помнить, Чимин. Мы любим боль... Мы ее любим так сильно и удивляемся, почему же она не уходит. Странно, верно? Как же она уйдет? Ты ее так сильно любишь. Бережешь... Кормишь каждый день своими воспоминаниями.       Пак не выдерживает и начинает оправдываться, пытаясь защитить себя от обвинений, которые сам на себя возложил.       — Но ведь это именно я виноват, что отвез Тэмина к месту его смерти. Это я не понял, не распознал в нем самоубийцу.       Офицер внимательно смотрит на него, а потом говорит четко и как-то проникновенно.       — Вы просто на тот момент поступили именно так, как считали нужным, исходя из знаний, опыта и убеждений того времени. Вы сделали самый лучший выбор, который могли бы тогда сделать. Поэтому просто примите это как факт...       Всего несколько простых слов, от которых внутри всё начинает трепетать, как от самых жарких признаний, но Чимин пытается что-то возразить, и собеседник поднимает руку, останавливая его:       — И перестаньте себя корить. Перестаньте себя ненавидеть и ругать, Пак Чимин. Перестаньте себя не любить... Направляя на себя негатив, вы сами себя разрушаете и сами себя уничтожаете.       Юнги выпрямляется, с четким осознанием, что должен поклясться никогда больше не беспокоить омегу Паков, готовясь встать и уйти. За несколько минут общения ему понравилась человеческая сторона сына главы Пульгасари, причастного к падению его клана. Дракон внутри в ярости, потому что чертов Пак не Волчонок, которому простительно быть сыном человека, который когда-то приютил его и вверил ему в руки жизнь своей семьи. Человека, который точно так же причастен к падению его Дома. И если бы не клятва отдать жизнь за другого, он бы пригласил его на кофе. Потому что омега Паков понравился ему...       Чимин думает, уместно ли будет, если он предложит альфе, который только недавно потерял и, скорее всего, все еще не пережил смерть очевидно любимого омеги, выпить с ним чашечку кофе, в то время как тот встает из-за столика.       — Вы уже уходите? — слова вырываются из него прежде, чем он успевает подумать и машинально схватиться за рукав чужой куртки, моментально укорив себя за внезапный порыв. Проследив за своими пальцами, которые впились в мягкую выделку кожи, он пытается понять, почему же позволил себе такой жест.       Юнги уже встает из-за стола, когда его хватают за руку. В груди в этот момент что-то екает. Но он сбрасывает эту эмоцию из головы, потому что она гнездится там, а душа целиком и полностью принадлежит другому человеку, потому что ему не оставили выбора. Если он не был бы сыном Дракона, он бы непременно выбрал простую тихую жизнь с супругом и детьми в небольшой квартирке. Но в этой реальности Дракон выбрал Волка… еще тогда, в первую встречу, когда они были детьми.       — Да, я пойду, мне все еще необходимо узнать правду, — уверенно произносит он.       Чимин не сразу осознает, что всё это время держится за рукав куртки офицера. И думает о том, как хорошо, должно быть в таких руках омегой. Безопасно и надежно… В них скорее всего, ощущаешь себя хрупкой фарфоровой статуэткой и вместе с тем податливым пластилином, смятым музыкальными пальцами в ладони, в которых плавишься от того, какие они жаркие.       — Может быть, выпьем кофе? — неожиданно предлагает он, резко убирая руку и ощущая обжигающий стыд. — Вдвоем, когда-нибудь... — и уже не так уверенно добавляет последнее.       Юнги замирает около столика. С высоты своего роста смотрит на омегу, сидящего напротив, с надеждой в глазах. Пак Чимин смотрит на него снизу вверх, как наивный щенок. Его глаза, такие удивительно магические, серые, с тонкой точкой зрачка в центре туманно-свинцовой вселенной, манят ответить: «С удовольствием». «С удовольствием буду о тебе заботиться и оберегать. Но я должен сберечь другого человека, потому что, если его не станет, я умру в ту же секунду».       — Мне бы хотелось, Чимин, выпить с вами кофе… — Он поджимает губы в виноватой полуулыбке и, передернув плечами, говорит свою правду: — Но я не могу… Со мной небезопасно и непросто…       — Но разве не в этом состоит жизнь? — Смущенно улыбнувшись, Пак также подергивает плечами. — Из простых мелочей состоит вся наша жизнь… Главное — осознавать, что в жизни всем нам дается выбор, на который мы будем согласны.       — У меня нет выбора… — Отрезает он. И уже более мягко заканчивает мысль, уличив себя в излишней жесткости, при этом подумав, что ведет сейчас себя как собственный отец. — У меня его нет, господин Пак. Выбора… Его нет у меня, потому что его сделал мой зверь… Много лет назад…       Юнги выходит из оцепенения, осознавая, что всё это время смотрит в одну точку пространства, напоминая себе, ради чего пришел на эту землю: служить человеку, душа которого выбрала его. Душа эта его спасение и его проклятие. Прежде она была холодной и пустой. И тогда Юнги встретил его.... Свою душу, которая стала для него всем. Его половиной, его светом. И ради неё он готов на всё...       Что же, благодаря себе он знает, что не все души имеют вечных возлюбленных… Значит ли это, что ему крупно повезло? У него не возникает желания променять Чонгука на другого — он лучше предпочтет окончательную смерть и останется в этом мире, но существовать без него не сможет. Волк — уже часть его, неотъемлемая, дополняющая, возвышающая и исцеляющая.       Каждый раз, когда он встречается с Волчонком, у него возникает чувство дежавю. Родную душу всегда узнаешь, даже если не осознаешь этого, будучи в человеческом теле. И если судьба свела их, он уже никогда не оставит брата и никогда не предаст его. Верность, преданность и безусловная любовь — вот что объединило их давно и бесповоротно.       Создатель сотворил их души в один момент в одной купели не для того, чтобы затем разлучить.       Офицер разворачивается и уходит. Так быстро, что может показаться, что он бежит от того, что его пугает.       После разговора со свидетелем Юнги чувствует, что его вновь придавили тяжелым камнем. И что теперь от этого груза ему никогда не избавиться. Он идет к входу, желая скорее попасть на улицу и немного остудиться. Внутри все полыхает от гнева. Но он привык его подавлять и потому не подавал вида. Однако с каждым шагом ему все больше и больше кажется, что он задушит первого же человека, что попадется ему на пути. Он распахивает тяжелую дверь центрального входа, что ведет на улицу, и оказывается на каменной плитке, на него обрушивается свежий воздух, но такой «антибиотик» не приносит облегчения. Напротив, он словно получает пощечину — удушливый ветер, режущий взгляд солнца только усиливает его ощущение желания обрушить на весь мир свой гнев.

***

      Сокджин сбежал с кладбища так быстро, что Намджун не успел с ним ни поговорить, ни объясниться, ни разобраться в их сложных отношениях. Он не дал им ни малейшего шанса остаться наедине. Его поведение было настолько резким и холодным, что Намджун не знал, как подступиться к супругу. Да и события сами по себе были неподходящими для выяснения личных отношений. На похоронах присутствовал весь высший свет Когурё, включая прессу.       Что называется, сверкнув пятками, в случае с Сокджином — каблуками классических оксфордов, омега успел отгородиться от него дверцей своего автомобиля с наглухо закрытыми окнами, захлопнув ее перед самым его носом, и сорвался с места как ошпаренный, даже не удостоив его прощальным взглядом.       После этого они больше не виделись. Все последующие поминальные церемонии легли на плечи Ким Тэхёна, младшего сына главы клана и главного Ворона Дома Самчжого, который скоропостижно ушел в Дом Предков.       Старший сын не появился ни на поминальной службе, ни на оглашении завещания, состоявшемся через три дня после церемонии захоронения.       Ким Джи Хун, несмотря на свою непримиримую ненависть к омегам, превыше всего ценил власть и богатство. Даже после смерти он не позволил, чтобы его состояние перешло в чужие руки. Поэтому завещал всё движимое и недвижимое имущество разделить поровну между двумя сыновьями, оставив свое состояние только тем, кто был с ним одной крови.       Намджун сдался на четвертый день после похорон. Посреди ночи он сорвался из клуба и помчался в центр Корё, в квартиру на 45 этаже, где должен был прятаться его омега.       Но его там не было. В квартире было пусто, необжито и пахло только лавандой, никаких роз. Ни одного бутона… Там не было его запаха. В голове суматошно бились мысли о том, что нужно найти его и доставить в больницу. Ведь альфа помнил, что повязал его, и омега наверняка уже должен носить под сердцем плод. Но почему-то все эти циничные мысли выветрились из памяти, оставив после себя только пустоту и стремительно растущий страх, когда Намджун стоял посреди его пустой квартиры.       Он пожалел, что никогда не интересовался, где находится «кухня Джини». И где еще мог прятаться омега. На него накатывало чувство беспомощности и жалости к себе. Каждый день он обещал, что сегодня уж точно горы свернет. «Не беда, завтра Джини наверняка объявится», — думал он и ложился спать. Сон не приходил… мозг был разогнан за весь день, и мысли продолжали вертеться в голове.

***

      Альфа разбит, но тело на физическом уровне не устало. Он тяжело засыпает. И опять сквозь веки пробивается свет. Утро… Намджун просыпается, открывает глаза, и приходит ясное, кристально четкое понимание, что он не знает, где его искать. И что его самого никто не ждет.       Глава клана добирается до места своего ежедневного пребывания. Там, куда он приезжает, автоматически погружается в привычную суету. Опять-таки периодически поглядывает на часы: сколько же времени осталось до конца этого длинного дня? И вот долгожданный момент наступает! Он вновь едет его искать, хочется перерыть весь город в поисках омеги. Чувство утомленности, как верный друг, теперь всегда с ним. Оно с ним просыпается, с ним же засыпает.       Тут на помощь приходит Тэхён, он звонит брату. Тот сразу же отвечает, заверяя Младшего, что с ним всё в порядке. Он благодарит его за организацию похорон их отца и начинает хвалить его усилия, когда Намджун вырывает телефон из рук его младшего брата и рычит в трубку:       — Джини, хватит прятаться. Тебе надо в больницу.       А в ответ слышит лишь гудки. «Нет!» Он не может так жить. Ему нужен Розовый омега.       И вот он уже стоит, прислонившись к холодной стене, смотрит на серебристого оттенка дверь и наливается тяжелой глухой злобой. Он уже готов на всё, лишь бы вырваться из тесных стен коридора и не видеть опостылевших лиц своих телохранителей, которых отослал подальше, чтобы остаться наедине с тем, что терзает его душу. Если бы ему сейчас предложили прыгнуть в жерло действующего вулкана, он и на это, наверное, согласился бы. Неизвестно, насколько хватит еще терпения, но судьба наконец решила сжалиться над ним. Он слышит его запах… Аромат этот можно зачерпнуть руками, без опаски поднести к лицу и обонять его.

***

      Тоска проникает к средоточию души в центре груди, высасывая последние силы из маленького, почти пустого резервуара. Больно так, что Намджун, тихо застонав, прижимается лбом к двери из ценной породы дерева. Лакированная поверхность миллисекунду обжигает холодом, словно пытаясь остудить пылающий разум. Сжав зубы до скрежета, он наносит по ней удар ребром кулака. Удар отдается резкой волной в голове, оглушая звоном в ушах.       Ему кажется, что он битый час бьется над этой дверью. Которая упорно молчит. Его состояние напрямую зависит от того, откроется она или нет. Так чувствует себя ужасный монстр, коим его считают. Он думает, что если в самое ближайшее время не увидит омегу, то точно отключится, как электроприбор без питания, исчисляемого ваттами. В прошлый раз был дуб, который он раскрошил молотом, сегодня преграда из массива акации.       — Открой, Джини… — говорит он, спокойно уговаривая, хотя знает, что не послушается. — Джини... открой... открой... — Он мягко опускает кулак на дверь и почти шепчет: — Впусти меня. Я не могу спать, не могу есть. Без тебя не могу. Жить отказываюсь.       Сокджин прижимается спиной к входной двери, и отчаянный удар человека за ней посылает удушающий импульс по всему телу. Ноги прирастают к полу, схватившись цементом. Он, вероятно, бредит, но отрывки речи мужа доносятся до него снова и снова, и всё внутри протестует, заставляя его хотеть открыть эту чертову дверь. Он зажимает рот рукой, сдерживая себя от любого порыва ответить. Внутренности сотрясаются. Состояние сродни панической атаке. Хотелось бы заплакать, но он не позволяет себе дать слабину, потому что не выдержит своих слёз. Расклеится... Признания мужа вызывают у него чувство вины. Он не горюет о том, что его совсем не любят, наоборот, Сокджин огорчен тем, что его так любят, и это гораздо более горькое чувство.       — Джини, я знаю, что ты там. — Намджун отстраняется, кладет ладони поверх дерева и прожигает взглядом молчаливую дверь перед собой, словно пытаясь прожечь в ней дыру, как лазером, или проникнуть сквозь неё, как рентгеновские лучи, чтобы увидеть его — того, кого он ищет. — Я ведь чувствую твой запах…       Омеге в эти минуты кажется, он не может дышать. Пневмоторакс… Вся дыхательная система вдруг встает, завязнув, как морской узел.       — Открой... — Намджун упирается лбом в деревянную преграду и мотает головой, будто готов протаранить её лбом. Голова мотается из стороны в сторону, мышцы шеи напряжены до предела. Он не кричит, но в его безмолвном гневе больше ярости, чем в самом громком крике, и будь у него рога, как у Пульгасари, он бы давно уже вынес проклятую дверь. — Открой, сука! — он с силой бьет ладонью, так что звук удара отражается эхом от стен.       Сокджин вздрагивает так, что жмурится. Он знает, что муж ничего с ним не сделает, но до чертиков боится.       — Хочешь, чтобы я прострелил этот чертов замок? Или расхуярил твою дверь топором? — Намджун резко отходит от нее и стремительно направляется к пожарному щиту. Сорвав хлипкий замок, тяжелым шагом подходит ко входу в его апартаменты с топором наперевес и угрожает: — Я снесу эту дверь, если ты не откроешь! Раз… Два… — он заносит над головой пожарный инструмент. — На счет пять я это сделаю.       Сокджин неверяще отскакивает от нее, пятится с выражением истеричного ужаса на лице и срывается к себе в комнату. Влетает в спальню и бежит в огромную светлую гардеробную к единственному встроенному в стену шкафу, жмёт на место, которое активирует механизм Tip-On, створки автоматически открываются, и залезает в него. Уже находясь в шкафу, пробирается между рядами аккуратно развешанных рубашек к задней стене и находит там скрытую панель, нажав которую сразу же обнажает темное нутро очередного углубления, совсем небольшое, всего, может быть, на двух взрослых человек, и закрывает за собой тайную комнатку.       — Четыре… — Намджун тянет время, давая ему возможность подумать о последствиях. — Пять! — С нечеловеческой силой он всаживает топор в дорогое дерево.       — Господин! — кричит кто-то за его спиной.       Он оборачивается и видит гувернера, служащего его супругу. Тот выронив пакет с продуктами стоит застывшей статуей, с рукой заведенной за пояс под пиджак, несколько апельсинов прокладывают путь в сторону стены.       — Господина нет дома, он… он — будто очнувшись омега начинает суетливо собирать сбежавшие фрукты и другие вывалившиеся продукты.       — Где он? — Намджун быстро преодолев разделяющее их расстояние подходит почти вплотную к гувернеру и испепеляет его взглядом. — Открывай дверь! Немедленно!       — Господина не было здесь больше трех недель, — спокойно, но с заметным напряжением отвечает слуга, пытаясь сохранить невозмутимость, несмотря на то, что альфа уже схватил его за грудки пиджака.       — Открывай… Тебе говорю… — рычит Намджун. — Кого ты пытаешься обмануть, я чувствую его запах буквально кожей. — Он встряхивает бедолагу так, что пиджак трещит. — Я его повязал… Джини теперь носит ребенка от меня. Открывай эту чертову дверь, или я сделаю это сам. — Грубо рывком тянет на себя и отталкивает его, направляя к входу в пентхаус. — Открывай… — настаивает он.       Омега медленно отступает назад, как от встревоженного дикого зверя. Опасливо оборачиваясь через плечо, чтобы не стать жертвой взбесившегося медведя.       — Мне велено не впускать посторонних, — и вскидывает бровь, будто оценивает его, и в том, как он это делает, Намджун видит скрытую неприязнь. И если бы не его верность Сокджину, наглец поплатился бы за свое пренебрежение к нему.       — Неправильный ответ… — настигает он гувернера, угрожающе нависая над ним и с какой-то небрежностью поправляет ворот его пиджака, который ранее со всей яростью сжимал в кулаке, специально чуть сильнее хлопнув по напряженной груди, и с издевкой обращается к нему: — Слушай, Сюмин, да? Всё это, конечно, интересно… Но вообще всё будет так — я не уйду, пока не убежусь, что его там нет… Именно своими глазами…       — Вот как? — усмехается омега с до безобразия спокойным видом, отрывает топор от двери, ставит его к стене и проворачивает ключ с тихим щелчком. — Убедитесь сами, — с сарказмом произносит он, делая широкий жест рукой, и с нарочитой медлительностью толкает ее. По инерции массивная створка без лишнего шума отворяется шире, открывая вид на просторные апартаменты.       Ворвавшись в помещение, как голодный хищник, громко заскрипев зубами, Намджун начинает обыскивать квартиру. Слышится его возня, грохот, ругань, а затем снова возня и какие-то скребущие звуки. Нервно пробежавшись глазами по комнате, он пытается найти хоть какие-то следы присутствия супруга, тщательно осматривая каждый угол.       Проходя вглубь пентхауса, где находится комната Сокджина, он замирает у двери с давящим чувством обреченности. Ни мускулы на лице, ни вся его крепко спаянная фигура не дрогнули под внимательным и придирчивым взглядом гувернера. Не хочется верить в случившееся, но, как бы он ни отнекивался, самое ужасное все же произошло. Он потерял его. Снова…       В его воображении спальня представляется последним защитным барьером и укрытием омеги. Он раскрывает дверь и растерянно оглядывается. Как только он бросает взгляд на нее, улыбка непроизвольно касается его губ. Его по-доброму забавляет розовая спальня принца. Вот уж где можно смело сказать: он знает, что ничего не знает о нем. Комната предстает перед ним маленькой, доброй и сладкой; весь мир теперь кажется нежным, как мороженое, и липким, как сахарная вата. На секунду он забывает о своей злости, её словно выдувает из души, так что глаза начинают слезиться. Он сейчас думает только о мороженом, сахарной вате и о самом прекрасном омеге.       Ему не хочется отсюда уходить. Он расставляет руки в стороны… закрывает глаза… хочется объять здесь всё… и закричать… просто завопить, выкричать все нутро, всё, что в нём сидит: злое и доброе, коварное и наивное…       Неожиданно розовые покои омеги кажутся ему самыми уютными, самыми любимыми и родными: и шторки цвета заката жаркого дня, и раздражающий ранее своим видом пушистый ярко-розовый пуфик, и даже туалетный стол на изогнутых ножках, к которому не подойти, потому что он заставлен баночками, скляночками и коробочками — всё это внезапно становится слишком дорогим сердцу. С разрывающей душу тоской он проводит рукой по изножью его кровати. Сердце словно леденея покрывается панцирем, оставив тело выполнять механические движения самостоятельно. «Как же я тебя ненавижу!» — думает он с печальным вздохом, отшвыривая пижаму, небрежно лежавшую на постели, которую он успел подцепить и жадно собрать запах его кожи, вдохнув мягкую ткань.       — Господин, вероятно, недавно навещал свой дом, — произносит гувернер, оглядывая комнату с видом человека, привыкшего к порядку. — К сожалению, мы не имели возможности встретиться.       Заметив слугу в дверном проеме, Намджун замирает посреди пустынной комнаты, явно стремясь пригвоздить его взглядом к полу. Стоит признать, у него это почти получается: тот на миг запинается, ощутив на себе всю его ярость, стрелой метнувшуюся в самую плоть, а потом альфа с трудом отрывает ноги от пола и ускоряет шаг. Он злится, но не позволяет себе ничего лишнего, просто проходя мимо, намеренно задевает плечом омегу. Тот, пошатнувшись, всё же успевает сохранить равновесие, а Намджун, улыбнувшись, уходит прочь из спальни супруга.       — Кажется, господин не хочет вас видеть, — бросает Сюмин, поравнявшись с ним.       — Я ожидал чего-то подобного, — цедит Намджун, как будто дробит зубами камень, которым вымощен пол под подошвами.       — Мне и дальше будет позволено соблюдать только распоряжения моего непосредственного хозяина, я ведь не буду обязан служить ещё и вам? — интересуется тот, сплетя перед собой пальцы.       Насчёт этого тоже можно было бы поспорить, но Намджун молчит. Глаза сверкают, но он не делает ни одного резкого движения. Вместо этого медленно подходит ближе, почти вплотную. Гувернер невольно отступает, но затем останавливается, смотрит на него с вызовом, но в его взгляде всё же проскальзывает страх. Глава клана наклоняется и оказывается в нескольких сантиметрах от чужого лица. Заскрежетав зубами, мечтает превратить такого же строптивого омегу, как и его супруг, в безмолвное существо. Однако до этого так и не доходит. Он берёт себя в руки и вполне миролюбиво произносит:       — Если ты увидишься с ним и убедишь его прийти ко мне, я непременно щедро отблагодарю тебя.       — Чтобы вы с господином жили долго и счастливо и умерли в один день? — язвительно произносит Сюмин, направляясь к двери, чтобы проводить незваного гостя к выходу. Кровь ударяет в виски, в ушах начинает шуметь. Неимоверным усилием сумев обуздать прорывавшуюся наружу ненависть и развернувшись к альфе, омега сдержанно проговаривает: — Если господин Сокджин появится здесь, я исполню только его волю.       Не успевает Намджун сделать и нескольких шагов за дверь, как по спине гувернера, как плеть, хлещут слова:       — Будь по-вашему… Но не жалуйся, если я оставлю тебя без глаз или, того хуже — без твоего юркого язычка.       Он ускоряется. Не пользуется лифтом, а решает спуститься по лестнице до тех пор, пока сможет. Всё же 45 этаж…. и следующий пролет преодолевает на одном дыхании. В душе клокочет бешенство.

***

      В глаза бьет яркий свет. Сокджин инстинктивно зажмуривается, но тут же резко распахивает веки, и перед ним возникает Сюмин.       — Как же долго ты гулял! — при́месь раздражения и облегчения срывается с языка, едва Сокджин успевает прийти в себя.       Гувернер, словно очнувшись от транса, тут же оказывается рядом, его крепкая рука вытягивает хозяина из укрытия в стене.       — Простите, господин, — тихо произносит он, склонив голову в глубоком поклоне. — Я задержался, потому что вышел купить вам поесть. Я ждал вас.       Его величество розовый принц, словно выплывая из темноты, гордо обращается к нему:       — Благодарю, Сюмин.       И выходит из своего убежища в шкаф, а затем в комнату, ступая на серый ковёр — единственный предмет такого цвета во всём его розовом королевстве. Гувернер остается за спиной, провожая его взглядом, и, не сдержавшись, выкрикивает:       — Я мог выстрелить Намджуну в спину!       Сокджин замирает, а потом медленно приходит в себя, сбрасывая с лодыжек оковы.       — Еще не время, Сюмин, — печально опустив глаза в пол, тут же гордо вздергивая голову, с раздражением произносит: — Я сам решу, когда всё!       Властно махнув рукой, он приказывает тому приступить к своим непосредственно актерским обязанностям. На время забыв истинный образ ненавистного второго сына, первого консильери клана Трехногого Ворона, Чан Дон Гона. Ведь он тоже является омегой. Как и другом Ким Сокджина, который вместе с ним рос, прочувствовал на себе всю отцовскую неприязнь и научился ненавидеть всех альф.       — Джин, — Сюмин становится лицом к лицу с другом и говорит с некоторым разочарованием: — Он сказал, что повязал тебя? — наклонив голову, хватает его за рукав и заглядывает в глаза. Требовательно… С какой-то укоризной.       — Не волнуйся, мне это не грозит, — разочарованно произносит Сокджин, глядя в пол. И убирает свою руку, чуть ли не выдергивая ее. — Пошли… Приготовь для меня рамен.