The Blood

      Чонгук стоит посреди столовой, глядя в высокие потолки, с запрокинутой головой и раскинутыми руками, непроизвольно сжимая кулаки. И упивается наступившей тишиной. Весь вечер он не находил покоя. Покоя ему не давал Юнги. Тот то и дело исчезал, не оставляя ни минуты наедине с собой. Когда наконец появилась возможность уединиться со старшим братом, Чонгук последовал за ним через второй выход на террасу из столовой. Но его остановил веселый, заразительный смех омеги и глубокий голос брата. А потом он стал случайным свидетелем конфликта Юнги с офицером полиции. Голоса стихли. Волк внутри, проявляя милосердие, молчит. Нервы уже не звенят. И даже биение сердца под рубашкой кажется приглушенным. Покой. Он постепенно заполняет альфу, окутывая его, словно коконом. Почти полчаса он простоял в полном одиночестве, слушая тех, кто находился на террасе. Рискуя быть обнаруженным, из любопытства один раз он все же выглянул, чтобы посмотреть на человека, представившегося Ли Ноу. Странно: среди гостей в доме он даже не обратил на него внимания. Молодой альфа, чуть за двадцать. Невзрачная внешность, жесткие, холодные глаза, костюм без излишней вычурности. Лица таких людей стираются из памяти мгновенно, словно их и не существовало. Полезное качество для шпиона, но никак не для того, кто служит закону. В тот момент, когда речь зашла о его семье, Чонгук пожалел, что не прихватил с собой биту. Потому что захотелось совсем неприлично скривиться и настучать этому неизвестному господину за такие угрозы. Недовольство и презрение гостя ударили по нему оглушающей волной. Ему так и захотелось сказать офицеру: «Да что ты о себе возомнил!». Благо, он вовремя одумался и закрылся от чужих эмоций. Прислушиваясь к эмоциям старших альф, он уловил взрывоопасную агрессию и негодование — то ли на проницательность Юнги, то ли на несгибаемость офицера, а может, на всё сразу. И сейчас Чонгук сдерживает порыв выругаться. Нужно успокоиться и взять себя в руки. А еще преодолеть желание сорваться с места и пойти к брату, выговорить ему всё, что накипело. А еще эта острая, болезненная ревность. Вновь её предательские уколы пронзили его сердце. Нужно найти способ справиться с этим чувством. Гнев давно уже погас, сменившись дикой ревностью и яростью, изумившими его самого. Ему хочется что-нибудь разбить, сломать. Однако, кроме собственнического инстинкта, внутри всплывает и еще кое-что. Вспоминать об этом так же больно, как резать себе руку бритвой. Но он всё же делает над собой усилие, вызывая в памяти ту сцену: попытавшись забыть о собственном разочаровании и гневе, вновь видит, как те двое выглядели — таким счастливым он Юнги уже очень давно не помнит. Возможно, в обществе старого друга Юнги забыл свои печали. Нелепая обида подступает и застревает в горле. Картинка этих двоих на террасе никак не хочет выходить у него из головы. Уединенная пара в тени сада стала для него очень горьким зрелищем. Неожиданные объятия со спины вырывают его из мыслей о сладкой парочке, и Чонгук, застонав, прикрывает глаза. Знакомый голос раздается у самого уха, шею обжигает горячее дыхание. Он выразительно изгибает бровь, подавшись плотнее назад. На груди смыкаются руки, переместившиеся с его широких плеч. Теснота объятий, дыхание на щеке. Горячее, прерывистое. Странная слабость, онемение на кончиках пальцев. Свет приглушен, погружая пространство в полумрак. Шею обжигает поцелуй — нестерпимо медленный. Дрожь, неторопливое путешествие дразнящих губ к виску. Запах кожи, мурашки по телу. Крупные ладони на его грудной клетке, умопомрачительный жар. Спина горит от близости жаркого тела, что-то неистовое жжёт изнутри, пылает. Теплые губы скользят по щеке, проложив огненную дорожку, почти касаются его мочки уха. Чонгук тянется за ними. Ловит… Еще не открывая глаза, он чувствует, как рука И-Чжона ложится ему на талию. В ответ он кладет свою руку на его. Ему кажется, что он обжегся. Рубашка из хлопка, как и его, но грудь альфы горячая, словно огонь. Внезапно Чонгук вспоминает другие руки. Год назад… Руки Юнги, загнавшие его в плен своих властных объятий. Что-то вдруг меняется. Он открывает глаза, словно очнувшись. — Ты что творишь, черт побери? — вполголоса говорит Чонгук. — Нас могут увидеть. — И пусть, мне нечего стесняться. Я очень ждал, когда мы сможем остаться одни, — почти шёпотом отвечает альфа, поцелуями добравшись до его виска. — Ты поразительный, мой храбрый малыш. Не понимаю, что ты делаешь со мной. Тебе нужно преподавать, как сводить других с ума. Я совсем теряю голову, когда ты рядом. Каждое слово ласкает слух Чонгука. Разговор Юнги с Феликсом вылетает у него из головы. Ему ужасно хочется ощутить это разливающееся тепло всем телом, чтобы целиком забыться наслаждением и утонуть в сильных руках другого альфы. И-Чжон шепчет ещё что-то, но он уже ничего не слышит. Ощущение, будто он дышит кожей, которая так ярко откликается на каждое прикосновение Старшего. Под кистью его движений он чувствует себя произведением искусства, шедевром, который может вызвать восхищение всего мира, но принадлежать только одному — творцу. Ему хочется задать много вопросов Старшему. И-Чжон замечает его замешательство и размыкает объятия. Он поворачивает его лицом к себе, и едва их лица оказываются напротив, губы альфы прижимаются к его губам. Руками он привлекает его к себе, и пол словно уходит из-под ног. Судорожный вдох, зарывшиеся в волосы пальцы. Долгий, мучительно сладкий поцелуй. Еще один, и еще… Чонгук испытывает, с одной стороны, желание убежать отсюда поскорее, а с другой — не хочет, чтобы альфа выпускал его из своих рук. Ощущая приятное волнение, он кладет ладони на широкие плечи, зарываясь пальцами в волосы. Собственные объятия становятся крепче, теснее. Губы обжигает поцелуй, от которого по телу разбегаются огненные импульсы. Из груди сам собой вырывается томный вздох. И-Чжон стискивает его сильнее, целует с жадностью и напором. Даже сквозь одежду Чонгук ощущает чужое возбуждение. В тот же миг он подхватывает Старшего под бедра, отрывая от пола. Тот окольцовывает его пояс ногами. — Какой ты горячий, — усмехается И-Чжон. Чонгук снова опускает его на ноги. Альфа пошатывается, но всё же встает твердо. Лица оказываются напротив, губы — совсем близко. «Черт!» Кажется, он напрочь разучился моргать, говорить и думать. Как всегда, он кладет руку ему на шею, но на этот раз жест не нежный, как обычно, а более жесткий. Другая рука Старшего лежит на его талии — И-Чжон притягивает его к себе так сильно, словно боится, что Чонгук может уйти, причиняя тем самым лёгкий дискомфорт. И впивается в губы отчаянным поцелуем человека, который без слов пытается высказать всё накопившееся за время разлуки. Возбужденное рычание альфы становится всё более агрессивным. Его голос теряет человечность, становясь каким-то звериным, диким, пугающим. С трудом разорвав поцелуй, Чонгук упирается руками в мощную грудь и, отстранившись, пытается заглянуть ему в лицо. — Остановись, И-Чжон, — приказывает он. — Гуки… — шепчет Старший, покрывая его щеки поцелуями. — Как же я скучал… Гуки, мой Гуки. Нежный и страстный одновременно, чуткий в ласке, внимательный к моим прикосновениям, открытый в эмоциях. Наконец-то… Он целует с таким жаром, что у Чонгука мигом начинает кружиться голова. Обнимает, притягивая к себе, зарывается пальцами в его черные локоны и целует, целует с таким упоением, что на месте Чонгука кто-то другой верещал бы от восторга. Он перестает изображать из себя неприступную, безэмоциональную крепость и отпускает себя, больше не сдерживаясь. Их руки начинают жить собственной жизнью, оглаживая друг друга так, будто впервые изучают изгибы тела. Чонгук с жадностью и горячностью впивается пальцами в бедра альфы, и из головы тут же вылетают все ненужные мысли. В какой-то момент Чонгук ловит на себе обалдевший взгляд из-за стекла двери, выходящей на террасу. — Блядь... — вырывается из самой души. Собственный голос звучит на грани слышимости, но именно он вкупе со взглядом, полным шока, заставляют его очнуться. Резко упершись обеими ладонями в грудь Старшего, он опускает голову. Отчего губы альфы скользят по его щеке. — Пусти, — требует он сиплым голосом. — Почему? Объяснять ничего не приходится, потому как створки сёдзи издают резкий шум, когда расходятся, впуская в помещение Юнги. И-Чжон отшатывается от Чонгука, словно сбитый невидимой рукой, стоит как провинившийся школьник. В кухне устанавливается давящая тишина раскаленного воздуха, перерождаясь в тяжёлый гул в ушах. Но молчание Юнги страшней. Он давит молчанием. Тишина невыносима, когда есть о чем сожалеть. Потому И-Чжон начинает первым. — Ты сам всё видел, тут и объяснять нечего. — Видел... Темный взгляд прикован только к младшему брату. И больше ни слова, Юнги продолжает смотреть на него, словно пытается принять какое-то решение. Чонгук не может не заметить, как хорошо брат смотрится в сером костюме. В официальной одежде он выглядит строже и еще более недоступнее. Невольно виноватый взгляд скользит на четко обрисованные под рубашкой грудные мышцы Юнги. Утром его обгоревшее от стыда тело поглотит саван скомканных простыней, а нелепая пустота в голове даже обретет черты бесцветного смысла. Юнги — демон его фантазий. Он — дьявол. Последовательно уничтожающий призраков его иллюзий, обнажающий его убогую действительность. — Давно? — вопрос повисает в воздухе. — Больше трех лет... — И-Чжон отвечает за двоих, не глядя в глаза. — Любишь его? Выражение лица Юнги непроницаемо, но его глаза горят. Он чувствует, как бешено бьется его сердце о ребра. При воспоминании увиденного ранее горло сковывает жажда крови. Руки мелко дрожат, но альфы, застуканные на горячем, этого не замечают. Зубы сводит от желания вонзить их в шею лучшего друга. Пора бы поохотиться. — Очень, — искренне отвечает И-Чжон, наконец поднимая голову и встречая взгляд Юнги. — Ты не представляешь, как сильно я люблю твоего брата. — А ты? Глаза Чонгука непроизвольно расширяются: от тона Юнги веет таким сарказмом, что не почувствовать и не отреагировать его волк не может. — Я не знаю. — Он пожимает плечами, показывая, что колкость брата его не задевает. — Я всё еще сомневаюсь. Юнги неожиданно широко улыбается. От его редкой и такой холодной улыбки становится не по себе. Его глаза настолько темные, что легко могут исчезнуть в тени. Тени… В его пылающих глазах Чонгук видит тени. Брат ухмыляется, как будто знает, о чем он думает. Он касается его кожи, не отрывая взгляда, там, где прошлись чужие губы. Чонгук вдруг чувствует запах озона, ощущает жар раскаленного песка, видит пустыню в его взгляде и остроту ума — в вечно холодной улыбке. — Тебе следует повзрослеть, Чонгук, и определиться, — в голосе Юнги слышится зудящий, поучительный тон. Юнги чувствует, как гнев, который сдерживался на протяжении всех этих минут, вырывается наружу, и, не в силах совладать с порывом, он извергает слова: — Если неуверен, то отпусти человека. Знаешь, людей куда легче отпускать, когда понимаешь, что не все они приходят, чтобы остаться. Многие из них однажды выпрыгнут на своей остановке, а ты продолжишь трястись до конечной. — Не хочу отпускать, — вначале чуть слышно произносит Чонгук, а затем в голосе его всё отчетливее слышится сталь. Он вздергивает подбородок и смело встречает взгляд Юнги: — Не лезь в мои отношения. Прекрати меня поучать. Я сам разберусь, что мне делать. Старший брат снова молчит. Он с детства научился «застегивать свои чувства на все пуговицы» и сохранять бесстрастный вид даже тогда, когда видит, что кто-то на его глазах может рухнуть в одночасье. Никто не знает его истинных мыслей. Молчание — его оружие. Юнги изучает его лицо, думает о чем-то своем. И всё молчит… Чонгук знает, что так брат молчит, когда должен сказать что-то очень важное, чего говорить не хочет. Не произносит ни слова, будто ждет, что он сам дополнит молчание, приведет аргументы, догадается, что произойдет дальше… — Будь по-твоему... — со вздохом произносит Юнги. Дальше всё происходит в считанные секунды. Чонгук ошарашенно смотрит на И-Чжона, который от сильного удара в солнечное сплетение ловит застрявший во рту воздух и спиной встречается со стеной. Неожиданно пропущенный выпад Мина заставляет его согнуться пополам, хрипло закашляться и опуститься на колени, упираясь ладонями в пол. Чонгук, всё это время сидевший на столешнице кухонного островка, мигом соскакивает на пол, грубо хватает Юнги за надплечье. Ткань под сильным хватом хрустит, но рукав остается на месте. — Ты ебанулся? — рычит он, потому что животная свирепость полностью овладевает всем его существом, туманит голову. Волк уже не может сдерживаться: перехватив Юнги за грудки, он заставляет его посмотреть себе в глаза. — Какого хуя! Что-то непонятное таится в его взгляде, пока Чонгук разглядывает его при тусклом свете, нечто пугающее в выражении сурового аристократического лица. Будто Мин Юнги проник в самые недра его души. Не таится в его взгляде ни хитрость, ни коварство. «Что же? Скажи мне!» — хочется прокричать вслух. В глазах — пески, вечная мерзлота, мертвая пустошь. Воздвигнутые от всех стены как будто изъедены долгими дождями и ветрами. Ничего живого. Ничего, за что можно было бы зацепиться. «Что же ты хранишь столько лет? Что прячешь? Откройся!» Хорошенько тряхнув его за грудки, отчего с глаз Юнги словно спадает пелена безумия, он отталкивает его и бросается к И-Чжону. И помогает задыхающемуся любовнику подняться на ноги, бережно придерживая его за руку и талию. Тот мотает головой, чтобы окончательно прийти в себя. Скривившийся рот Юнги шевелится, с губ срывается голос, в дерзкой напевности которого звучит злобная насмешка: — Не стоило скрывать от меня, кого ты валяешь, Эль Капитан… — шипит он сквозь зубы. — Советую рассказать вам о своих отношениях Хосоку… Не забывайте, он ваш хённим. Он хватает со стойки стакан с коньяком, который до этого оставил здесь И-Чжон. Покрутив его в руке, Юнги делает глоток. Напиток обжигает желудок, но печет внутри не от спиртного. Гнев, ревность и бездумная, возведенная в абсолют жажда справедливости испепеляет душу. Больше не говоря ни слова, развернувшись, он быстро идет прочь, через несколько шагов исчезнув за дверью столовой.

***

Два дня спустя

      Вечереет. Сонджин сидит на террасе своего дома в окружении теплого уличного освещения и читает дешевый бульварный роман. На столике — стакан латте со льдом. Внизу раскинулся зелёный газон, под живой изгородью из садовых роз, цветущих среди тигровых лилий и лютиков. В ближайшем лесном массиве слышны трели птиц. Хозяин дома иногда отрывается от чтения, чтобы взглянуть на играющий красками вечерний небосвод. Омега чувствует его присутствие уже за несколько метров, всем телом ощущая легкое дуновение морского бриза. Альфа подходит и, прочистив горло, несколько минут молчит, мнется на месте, пытаясь поймать взгляд и уловить его настроение. Сонджин поднимает глаза и смотрит в его сторону грустным, но нежным взглядом, делая вид, что появление стало полной неожиданностью и он не успел должным образом среагировать. Гость тем временем подходит к креслу, на котором сидит хозяин дома. — Юнги, дорогой, с тобой что-то случилось? — Сонджин-ши. — Юнги слегка кланяется. — Нет, всё хорошо. Просто захотелось вас проведать. Сонджин накрывает его холодные пальцы горячей ладонью и чуть сжимает. Улыбается той самой улыбкой, которую дарит только своим детям, не предназначенной даже для мужа. От нее всегда исходит родительское тепло и ощущение, будто тебя гладят по волосам. — Мальчиков здесь нет, а У-Сон сейчас в отъезде. Решает какие-то вопросы с делегацией из Сибери. Ты присаживайся… В ногах правды нет. Осторожно высвободив руку, Юнги сдержанно произносит: — Да я знаю, где У-Сон-хён. И не переживайте, я присматриваю за Чонгуком. Нерешительно оторвавшись от места, где стоял, Юнги обходит столик и опускается на нагретое солнцем плетеное кресло. Сидит, ссутулившись, уронив подбородок на кулак, локтем упираясь в колено. Темные круги под глазами выдают усталость и недосып, но взгляд всё так же остается внимательным и цепким. Сонджин протягивает ему вазу с мандаринами. На столе также стоят вазочки с грецким орехом, миндалем и конфетами. По-доброму усмехнувшись, Юнги кончиками пальцев вытягивает один ярко-оранжевый фрукт и слегка сжимает в кулаке. — Спасибо, Сонджин-ши. — Я благодарен тебе, мой дорогой, за заботу о моих мальчиках. Они полны амбиций и не замечают опасностей на своем пути. Знаешь, власть не развращает — она сводит с ума, лишая здравого смысла. — Согласен. Разум — очень нужная вещь. — Как твои дела, мой дорогой? — Всё хорошо, Сонджин-ши. Работаю над новым микстейпом. — Он слегка вздыхает, словно этот ответ требует усилия. — Очень рад, что ты не оставляешь свое увлечение музыкой. Я люблю слушать то, что ты создаешь. Обожаю, когда ты отправляешь мне посылки с альбомами — каждый раз радуюсь. — Для меня ценно ваше одобрение. — Но, если честно, мне больно смотреть на то, как ты вынужден проживать эту жизнь. Я до сих пор зол на У-Сона. — В реальной жизни трагедий не избежать, — тихо отвечает Юнги, опуская плечи. — Как и тернистых дорог. — Мой дорогой Юнги, жизнь коротка. Поэтому прощай быстро, доверяй медленно, люби по-настоящему, смейся громко. И никогда не избегай того, что делает тебя счастливым, — говорит Сонджин, подняв назидательно палец вверх. — Мне бы хотелось… — Юнги прикрывает глаза, а потом, глядя сквозь пространство перед собой, тихо продолжает: — …сложить на костер все страхи и сомнения и поджечь к черту! — Тебе приходится жить чужой жизнью. И не думай, что я не вижу пустоту в твоих глазах. — Голос Сонджина меняется: от мягкого и утешающего до твердого, напоминающего, что Мин Юнги — сильный человек, которому нельзя останавливаться. — Когда снова и снова ныряешь в чужие пространства, ты выходишь пустым, выжатым и обессиленным. Чужие пути выворачивают тебя наизнанку. Чужие эмоции, страхи и переживания — это обломки других людей, мой дорогой, но не части тебя самого. — Именно поэтому я пришел к вам сейчас. Я впервые хочу сделать что-то для себя. — И чем я могу тебе помочь? Обещаю, я сделаю всё от меня зависящее. — Я хотел попросить вас поддержать меня сегодня и познакомиться с кое-кем. — Боже, порадуй меня… Скажи, что ты хочешь познакомить меня со своим омегой. Сонджин эмоционально прикладывает руку к груди в знак признательности за доверие и оказанную честь. Юнги широко улыбается, блеснув своими аккуратными белоснежными зубами и деснами. — Нет, Сонджин-ши, боюсь, вас разочарую, но у меня нет никого. Но если когда-нибудь у меня будет омега, вы узнаете об этом первым. — С лица не сходит улыбка. Омега Чон всегда поднимает ему настроение своим эмоциональным поведением. Он любит побыть с ним наедине и пообщаться — это его успокаивает, вдохновляет и приободряет. Юнги продолжает говорить непривычно мягким голосом: — Просто сейчас мне нужна именно ваша поддержка. — Ты всегда можешь на меня рассчитывать, мой мальчик. — Надо кое-куда съездить. — Соглашусь, если это не книжный клуб или занятия по макраме. Сонджин пытается шутить, надеясь, что голос не выдаст, насколько он взволнован оказанным доверием. Только большие глаза, с влажным блеском, ясно выдают его настоящие чувства.       В молочных сгущающихся сумерках автомобиль въезжает в спальный район и оказывается на просторной улице с двумя рядами однотипных двухэтажных домов — уютных, устало притихших. С одинаково острыми крышами, одинаково пристроенными гаражами, с одинаковым количеством окон. Домики выглядят как клоны, отличаясь лишь цветом входной двери. Глядя на них, Сонджин невольно задумывается, как же люди не путаются в этом пространстве. Юнги паркуется напротив одного из таких домов, глушит двигатель и отстегивает ремень безопасности. Черная кожаная куртка натягивается на крепкой спине, когда он наклоняется над рулем, чтобы рассмотреть обшитый синей рейкой фасад. Широкое окно дома выходит на закрытый уютный дворик, огороженный невысоким забором из сетки-рабицы с характерным ромбовидным узором сот. Темная входная дверь под небольшим козырьком. Деревянная лестница с высоким, в несколько ступеней, крыльцом и перилами. Окна второго этажа, выходящие на восток, ловят лучи заходящего солнца, преломляясь в яркие пятна на стекле. Юнги сжимает руль, откинувшись на спинку кресла, и закрывает глаза. В салоне авто повисает гробовое молчание. Пахнет хвойным освежителем и озоном. Не задавая вопросов, Сонджин сидит и слушает тишину. Что-то тревожит Юнги. Он подсознательно понимает, что наблюдает какую-то внутреннюю борьбу альфы, узнать о которой ему пока не дано. Потому молчит и ждет, уверенный, что в скором времени Юнги всё расскажет сам. И оказывается, как всегда, прав, потому что тот первым нарушает тишину. — Сонджин-ши, — Юнги наконец прерывает напряженную паузу. — Здесь живет мой папа. Юнги видит, как последствия его слов отражаются шоком на лице Сонджина. Тот потрясенно смотрит на него, пытается осознать услышанное. Омега то опускает вниз свой ничего не понимающий взгляд, то вскидывает на него округлившиеся глаза. Сонджин ощущает, как внутри зарождается какое-то очень противоречивое чувство. Он сам не замечает, как глубоко задумывается, обуреваемый разными эмоциями. Мысли буквально теряются во множестве чувств, которые на него нахлынывают. Из всего этого коктейля он вычленяет одно хорошо знакомое — ревность. И просто не может понять причины возникновения подобной эмоции. С чем это связано? Почему оно возникло? Он оказывается безотчетно застигнут врасплох инстинктом родительской ревности, от чего становится даже стыдно. Она кажется такой кощунственной и неправильной сейчас, когда Юнги — мальчик-сирота — обрел папу. Однако ему всё равно. Он сейчас думает лишь о том, как тяжело переживает расставание и разочарование от того, что потеряет сына, пусть и не родного, к которому успел так сильно привязаться. Юнги, в свою очередь, не желая прерывать его размышлений, молчит, приводя в порядок и свои разбросанные мысли. В феромонах омеги он чувствует тревогу, гнев и что-то, чего не может понять. Забеспокоившись за состояние близкого человека, Юнги вмешивается в его молчание густым, низким голосом: — Сонджин-ши, с вами всё в порядке? Сонджин вздрагивает, словно очнувшись, оглядывается вокруг, потом на него и, запинаясь, произносит: — Я думал, что твоего папы нет в живых. — Я тоже так думал, — неожиданно виноватым тоном отвечает Юнги. — Пару лет назад я решил докопаться до правды — как и почему его не стало. — А затем он переходит на тон, которым привык отчитываться перед руководством клана: — Я начал поиски с архива роддома, в котором был рожден. Здесь мне, кстати, пришлось нехило так повозиться. Мне хотелось знать, погиб или умер естественной смертью мой папа. Я был уверен, что к его исчезновению причастен Намгун. И хотел понять, за что его убили. — Прости меня, Юнги, но сейчас я почему-то ничего, кроме злости, не испытываю. — Давайте не будем судить человека раньше времени, — мягко говорит Юнги. — Хочу его выслушать и понять. — Как его зовут? — Теперь его зовут Ли Джихун. Но когда-то его звали Уджи. — Я пойду с тобой. Хочу послушать его оправдания, — бурчит омега, скрестив руки на груди. — Думаю, вам не стоит трепать себе нервы. Запах сирени стал сильнее, и даже у меня сейчас слегка кружится голова. — Извини, дорогой, но я не могу контролировать себя сейчас. Меня буквально трясёт. Я зол... не понимаю, почему. — Не знаю, безопасно ли оставлять вас здесь одного. И я бы очень хотел, чтобы вы пошли со мной. Были рядом, но в стороне. — Хорошо. Я посижу вон там и подожду тебя, — Сонджин указывает пальцем на деревянное крыльцо. Предположив этот вариант, он натянуто улыбается и на полном серьезе говорит: — Иначе, боюсь, я могу его разорвать. Юнги непроизвольно улыбается, глядя на его нахмуренные брови и широко раздувающиеся ноздри. Омега хмурится: хотя сам всегда учит детей этого не делать, боится обзавестись преждевременными морщинами. Сразу непонятно, то ли он пытается переварить новость, то ли изобразить обиду. Вид такого Сонджина умиляет сердце. Юнги решительно выходит из автомобиля, обходит его, открывает дверь со стороны пассажирского места и подает руку. Сонджин с улыбкой берет ледяную ладонь в свою и следующим покидает салон авто. Они пересекают дорогу и подходят к низким воротам. Сонджин, глубоко вздохнув, хватает Юнги за запястья и крепко сжимает. Встает лицом к его лицу, говорит спокойно, но твердо: — Что бы ты ни решил для себя, я поддержу тебя и приму любое твоё решение. — Улыбка озаряет черты омеги. — Идем.       Стоя перед дверью чужого дома, Юнги чувствует, как паника подступает, сводя мышцы и лишая возможности дышать. Руки повисают плетьми вдоль остолбеневшего тела и перестают слушаться. Он не верит сам себе. Неужели он так легко поддался слабости и обрушившемуся страху переступить порог дома своего родителя? И в итоге не решится даже постучать в дверь. Так и есть — Юнги признает, что не может пересилить себя, поэтому просто стоит перед ней. Смотрит на позолоченную ручку и не представляет, что делать. Всё содержимое грудной клетки будто ухает в пятки так, что звук биения сердца слышен где-то на уровне гортани. Он стоит растерянный: глаза почти не двигаются и слишком редко моргают. Всё это время Сонджин стоит и ждет, когда же наконец Юнги решится совершить хоть одно действие, и цепляется взглядом за окно, пытаясь разглядеть, что происходит за занавесками в чужом доме. Внутри разливается едкая горечь при мысли, что где-то там находится кровный папа его мальчика. Омега говорит необычайно тихим голосом для того, кто привык повелевать тремя сильнейшими альфами Когурё: — Давай же, Юнги. Сделай это. И Юнги стучится. В томительной тишине, нарушаемой лишь редким гулом машин, лаем собак и голосами местных жителей, особенно громко звучит его настойчивый удар. Стук эхом отскакивает от стен, еще сильнее натягивая и без того напряженные нервы. Слышно, как щелкает замок. Из-за едва притворённой двери выглядывает половина лица хозяина дома — омеги с пшеничными волосами до плеч и темными глазами. Он невысокого роста, выглядит серьезно, но в то же время добродушно. Звучит его уверенный голос, наделенный красивым тембром: — Я же сказал вам: Сынкван живет в соседнем доме, не здесь! Сердце, екнув, замирает в грудной клетке, а потом, словно брошенное прямо на пол, отчаянно трепыхается прямо под ногами. Юнги молчит, не в силах проронить ни слова. В голове вертится множество мыслей, и большую их часть он не успевает осознать. Он потрясенно втягивает в себя воздух. Его окутывает такой знакомый запах. Ровный, спокойный, ничего не говорящий. Именно так пахнет его собственное тело. За то недолгое время, что Сонджин знает Юнги, он ни разу не видел его вот таким, как сейчас: беспомощным, уязвимым, растерянным. Он никогда ни на что не жаловался. Стойко переносил всё, с чем приходилось сталкиваться, несмотря на свой юный возраст — он потерял отца, свой дом и даже свое имя. Юнги вынужден всю свою жизнь скрываться за множеством имен и ликов. При всем этом он является для них стеной, их опорой. В их семье каждый привык держаться друг за друга, что бы с ними ни происходило. Они находят друг в друге силу и смелость, если кому-то из них ее не хватает. А сейчас Мин Юнги находится в растерянности и остро нуждается в поддержке со стороны близкого человека. Светловолосая голова скрывается из виду за дверью. Сонджин, внезапно ринувшись по ступенькам, тараторит: — Постойте, постойте. — Омега делает шаг, почти грубо отталкивает Мина и пытается втиснуться в узкий просвет, видя, как хозяин дома уже собирается закрыть ее. — Простите, это вы Ли Джихун? — А что? Кто вы? — после небольшой паузы отвечает голос из-за двери. — Извините за беспокойство. Меня зовут Сонджин. — И? Я вас не знаю. Если вы к Лино — он здесь редкий гость. И все вопросы по заявлению в бюро. — Нет. Нет. Мы… — Я твой сын, — выпаливает Юнги, когда к нему возвращается способность говорить. — Что за шутки? — шипит Джихун, и по тону его голоса визитеры слышат, что омега сейчас не меньше растерян, чем они. — Я Мин Юнги, — голос альфы звучит глухо, как из-под воды. — Собственно, да. Именно поэтому мы здесь, — смущенно добавляет Сонджин. Несколько секунд омеги изучающе осматривают друг друга. На лице Джихуна замешательство. На втором решимость довольно быстро сменяется на неловкую улыбку. Хозяин дома бесцеремонно захлопывает дверь перед носом незваного гостя, не выслушав и не пригласив в дом. Визитеры лишь недоуменно переглядываются в полном ошеломлении. Когда же Сонджин со всей силой намеревается ударить в дверь кулаком, та открывается. — Проходите, — с каким-то обречением выговаривает Джихун. — Он делает шаг назад и замирает, пропуская гостей внутрь. Те запоздало приветствуют хозяина, получив в ответ скромный кивок. Юнги чувствует как на его плечо опускается теплая ладонь Сонджина. От нее идет непривычное для сироты родительское тепло. Ноги ступают на мягкий ковер. Джихун влаживает руку в его ладонь, на него не смотрит, не желает, чтобы он увидел что-либо в его глазах. Непонятное чувство тут же сдавливает сердце. Юнги успевает незаметно погладить пальцем его руку. Кожа омеги не утратила гладкость, хотя в уголках его глаз уже появились морщинки, но Юнги старается на них не смотреть. А Джихун держит зрительный контакт с Сонджином, сохраняя дружелюбное выражение лица. Юнги успевает разглядеть его полностью с головы до ног. Сравнивает подмечая внешнюю схожесть. Ли Джихун малорослый, но плотного телосложения. Лицо широкое и вписывается в квадрат, но подбородок узкий. Из-за этого создается впечатление, что глаза омеги широко посажены. Он замечает даже родинку под левым глазом. Белая кожа, наконец, Юнги понимает от кого ему досталось эта мертвенная бледность. На нем темные джинсы, белая футболка и розовая кофта с капюшоном с застежкой на молнии. Сонджин демонстрирует максимальное внутреннее спокойствие. Его поза открыта, а рукопожатие выходит располагающим. Говорит четко, делает комплимент. Его речь ясная и отчетливая, что демонстрирует уверенность омеги Чон. Джихун закрывает дверь за ними. Идет в гостиную и бросает из-за плеча, не оборачиваясь: — Проходите, не стойте в дверях. Юнги же пошевелиться не может, понимает что не ощущает собственного тела. Странно, но всего на минуту он ощутил будто в нем не было страха или каких-либо чувств вообще, абсолютный покой. Этот человек уже понемногу отвоевывает пространство в его душе и повергает все его существо в трепет. В нос ударяет еще один запах родной, как легкая вуаль. Свежий, очень «сиреневый» и немного неземной. А приземистая фигура Уджи скрывается в широком проеме гостиной. — Идем, Юнги. Далеким эхом звучит знакомый голос и Юнги несколько секунд непонимающе всматривается в лицо Сонджина на котором читается не меньшее удивление. Еще бы он и сам удивлен, увидев внешнюю схожесть со своим папой. Сонджин обхватывает правой рукой внутреннюю сторону его предплечья, а левой — подмышечную область, ведя его следом за хозяином дома. Первый этаж уютного коттеджа состоит из двух частей. Сразу за входом — прихожая, переходящая в просторную гостиную. Стены отделаны коричневыми деревянными панелями с яркими витражными картинами. В центре стоит диван, покрытый пледом крупной вязки с геометрическими узорами ярких цветов. Два глубоких кресла и низкий кофейный столик завершают композицию. Вдоль стены — деревянный стеллаж с книгами, украшенный живыми цветами в глиняных горшках. Слева, за открытой дверью, видна кухня с круглым столом и стульями, а за ней — кладовая и второй вход, выходящий на террасу и задний двор. Узкая лестница на второй этаж спускается прямо к двери кухни, под ней — чулан. Книги здесь везде: на столе, на подушке кресла, стопками на стуле рядом с диваном. Обстановка сразу создает ощущение тепла и уюта. Всё вокруг говорит о том, что это дом человека, живущего искусством и музыкой. Единственное, что первым замечает Юнги, войдя в комнату, — старенькое фортепиано в углу с нотами на пюпитре. В голове проносится вихрь воспоминаний детства: как он, маленький альфа, старательно несколько часов подряд учил одно произведение, и как в комнату влетел взбешенный Намгун. В порыве ярости, неожиданно для него, отец опустил крышку на маленькие детские пальчики. С особой жестокостью сделал это еще раз. Юнги помнит сильнейшее чувство физической боли и страха. Итогом тогда стал перелом среднего пальца. Он слегка жмурится, пытаясь отогнать воспоминания о крошащемся суставе. — Сочиняешь или преподаешь? — задумчиво спрашивает он, почти бубня себе под нос, проводя пальцами по клавишам, которые тут же послушно отзываются. — Присаживайтесь, — приглашает гостей Джихун. — Что вам предложить? Кофе? Чай? — Можно просто воду, — отвечает Сонджин. — А ему? — спрашивает Джихун, мотнув головой в сторону сына, всё еще застывшего у инструмента. — Он любит капучино со льдом, — не преминув поддеть кровного родителя, говорит Сонджин и добавляет: — Но вода тоже подойдет. Сонджин садится на диван, по-родительски похлопав по месту рядом с собой, приглашая Юнги сесть. Но альфа не делает ни малейшего движения в его сторону, продолжая обводить взглядом гостиную. Он останавливается у висящих на стене механических часов с корпусом из красного дерева, затем переводит взгляд по книжным полкам и замечает, сколько у родителя разнообразной литературы по эзотерике, медицине, саморазвитию, истории музыки и качественных детективов. На каждом корешке с названием сердце его восторженно ёкает. Ему приятно думать, что несмотря на разницу в возрасте, они с ним имеют одинаковые вкусы, еще и увлечения одни и те же. В конце концов Юнги упирается взглядом в немного потускневшее фото в деревянной рамке. На нем запечатлен темноволосый и совсем юный омега, в котором он узнает папу. Юноша мило улыбается на фоне ровной степной местности, а за его спиной виднеются горы. Юнги внимательно, до рези, вглядывается в старое фото, ища на лице вполне счастливого Уджи ответы на мучающие его вопросы. На душе когтями скребет обида и непонимание, которые теперь соленым комом подступают к горлу. Гости располагаются на уютном диване, пахнущем лавандовым кондиционером, когда хозяин дома ставит перед ними два стакана воды и опускается в кресло напротив. А Сонджин подмечает в стакане Юнги мелко рубленный лед. Минуты тишины тянутся нескончаемо долго. Слышно тиканье часов, урчание холодильника и чьи-то шаги на втором этаже. Омега сидит рядом с Юнги и смотрит на хозяина дома пристально и мрачно. — Я преподаю на дому. Еще сочиняю джинглы для рекламы, — дает запоздалый ответ Джихун. — А ты? — Растерянность немного спадает, и он уже с интересом разглядывает сидящего перед ним сына. — Он композитор. Очень хороший. И знаменит в Ямато! — быстро и с гордостью в голосе произносит Сонджин, проводя ладонью по напряженной спине Мина, по-отечески зарываясь пальцами в его рыжие волосы. — Пап… — внезапно наружу вырывается слово, которое Юнги совсем не планировал произносить, как и последующие эмоции. Лицо Сонджина замирает на мгновение. Им обоим нечего сказать, кроме как одновременно изумленно округлить глаза. Произнесенное слово кажется таким правильным и естественным, что Юнги даже успевает пропустить момент, когда теплые пальцы омеги слегка сжимают его ладонь. Через несколько мгновений он понимает, что как завороженный смотрит прямо на лицо Сонджина с печатью нежного спокойствия. В родных чертах выражается тепло, а добрые глаза сверкают влажным блеском, как у счастливого родителя. Собственные глаза смущенного горят растерянностью, а сердце глубоко тронуто реакцией омеги. Но он нарочно продолжает уже более жестким тоном, боясь обнаружить свои настоящие чувства: — Сонджин-ши, я сам. Вглядываясь в его лицо, он вновь ощущает себя ребенком: разрывается между жгучим негодованием и жаждой заботы. Чон Сонджин с восьми лет был для него папой. В груди щемит от нахлынувших воспоминаний, и он чуть было не позволяет себе смягчиться. Мин Юнги силен и физически, и морально, несгибаемый и гордый, способный хранить холод и спокойствие в любой ситуации. Но сейчас он ощущает себя ребенком, неспособным на диалог со взрослыми, мальчишкой, нуждающимся в подсказках родителя. — Извини, дорогой, конечно, — словно почувствовав его настроение, Сонджин строит извиняющееся лицо и говорит жестким тоном, чтобы больше его не смущать. — Скажите, где я могу подождать Юнги? — Я могу предложить вам посидеть на кухне и попробовать мой пат сирутток. — С удовольствием, — бодро отвечает Сонджин. Юнги ловит его невинно-смущенный взгляд и кивает. То ли он хочет подтвердить, насколько важен для него омега, хоть и не родной, но папа, то ли выразить готовность остаться наедине с кровным. Сонджин с извиняющимся видом, потрепав его рыжие волосы, оставляет воссоединившихся родственников наедине. Со сжавшимся от беспокойства за родного человека сердцем и с родительской ревностью, не отступившей даже на мгновение, он удаляется и плотно прикрывает за собой двери чужой кухни.

***

      Юнги сидит бледнее, чем обычно, и не разжимает губ. Ему мучительно стыдно за свое желание, чтобы всё это каким-то образом разрешилось без его участия. Чтобы за него приняли решение: хороший его родной папа или нет. А еще он надеется, что Уджи не станет задавать ему вопросов, на которые он не сможет ответить. Он сам выдворил человека, которого назвал «папой», и теперь, когда тот ушел, Юнги снова чувствует себя осиротевшим, сейчас как никогда нуждаясь в нем. Ему отчаянно хочется снова почувствовать присутствие Сонджина рядом. Без его голоса и запаха всё вокруг кажется чужим и враждебным. Пару минут Юнги внимательно смотрит в глаза Джихуна, и всё это время в комнате стоит невероятная тишина. Замирают часы, холодильник, время. У него к нему миллионы вопросов. Но он упорно думает: стоит ли их задавать? Стоит ли утопать в чужом болоте отношений, в которое он оказался без спроса втянут, будучи еще ребенком? И всё же, не выдержав, Юнги коротко бросает: — Позволь узнать. — Что ты хочешь знать? — поднимает на него взгляд Джихун, стараясь придать своему голосу спокойствие. — Почему ты оставил меня с ним? Мин Юнги смотрит твердым, немигающим взглядом, проникая в замершую душу Уджи. Холодные глаза сына полны такой глубины и тени, что ему кажется, будто тьма постепенно окружает его со всех сторон. — Потому что он был самым влиятельным человеком на всем полуострове. — Причина только в этом? — машет головой Юнги, неудовлетворенный его сухим ответом. — Он не отдал бы тебя мне никогда. Ты его единственный сын, — Джихун отворачивается, его взгляд скользит по рисунку на подушке, который омега внимательно рассматривает, водя пальцами по линиям. Он молчит, обдумывая слова, и продолжает, голос его звучит холодно и отстраненно, без малейшего намека на сожаление или извинения: — А мне пришлось умереть и воскреснуть, чтобы уйти от него. Ты, наверное, слышал, каким страшным человеком он был? — О-о-о, дорогой папочка! — язвительно протягивает Юнги, сквозь усмешку пробивается горечь. — Поверь мне, я на своем опыте это знаю. — Злобная усмешка, пропитанная ненавистью, касается его губ, когда Юнги слышит наивную фразу Уджи. — Он был еще тем мудаком. А моя жизнь рядом с ним напоминала каждый день минное поле. Джихун вспыхивает, его тон становится резким, почти обвиняющим: — Мне тоже пришлось несладко! — выкрикивает он, словно хочет доказать, что его страдания были не меньшими. — Расскажешь? — Юнги бросает злой взгляд темных глаз, что прожигает омегу из-под нахмуренных бровей. — Честно, я хочу понять причину, почему ты ушел. Сколько мне было, когда ты оставил меня? Я ведь тебя совсем не помню. Даже фотографий не видел никогда. Кажется, Джихун хотел бы и дальше хранить историю своей жизни в секрете. В его взгляде мелькает острая боль, таящаяся на задворках памяти. Дыхание становится прерывистым, а рука тянется за плюшевым пледом, но на середине пути омега, дрогнув, отдергивает ее обратно. На его лице отражается смирение. Кивнув своим мыслям, он разрешает себе вынести на свет то, что долго томится в тени его тайн, и тихим голосом начинает свой рассказ: — Мне было четырнадцать, когда Мин Намгун появился в моей жизни. — Четырнадцать? — Да, Юнги, четырнадцать, — подтверждает Уджи, внимательно наблюдая за реакцией сына. Юнги выглядит ошеломленным и взволнованным. Наконец завеса семейной тайны начинает приподниматься. Коротко кивнув, он дает понять, что ждет продолжения. И Джихун начинает исповедь. — Я был третьим и младшим сыном простого учителя музыки в средней школе в Вирсоне. А папа работал официантом в ресторане для элиты этого города. Политики, звезды и бизнесмены — вся богема посещала то заведение. Жили мы небогато. Поэтому папа забирал с работы оставшиеся за день продукты домой. Если быть точнее — объедки, — стыдливо усмехается Уджи. — Я всегда приходил за ними после школы. И в очередной раз, когда я пришел, меня заметил Намгун. Я не знал, кто этот альфа, чем он занимается, но он был очень добр ко мне. Накормил, еще и денег всучил. Папа, когда узнал, был в ярости и сказал, чтобы я к нему близко даже не подходил. Но он сам пришёл в мой дом и практически вырвал меня из рук моих родителей, — Омега быстро смаргивает, сдерживая подступающие слёзы. — Это я потом узнал, что Намгун в тот день убил моего отца. — Он замолкает, давая сыну время осознать услышанное. — Мне жаль, — с горечью шепчет Юнги. — Не тебе извиняться за его поступки. — Видимо, любовь к музыке у меня наследственная, — шепчет себе под нос Юнги. И вдруг улыбается, словно неохотно, будто и сам не ожидал, что сумеет растянуть губы в слабой улыбке. — Думаю, да, — соглашается Уджи. — Я перебил, извини, продолжай. — Он забрал меня к себе в особняк. Завалил подарками: деньги, золото, бриллианты… А мне было всё равно на них. Я плакал, хотел домой к родителям. Тогда Намгун подарил мне рояль. Самый дорогой в мире. Представляешь, там были вставки из драгоценных и полудрагоценных минералов. И такая красивая перламутровая отделка. У него был такой особый тембр звучания, с глубокими басами. Такой сочный звук, — в голосе омеги наконец звучит неподдельное восхищение, а лицо озаряет искренняя улыбка, проявляющая ямочку с левой стороны на щеке. — Fazioli Brunei? — Да, именно… — радуется Уджи. — О, прекрасно, ты разбираешься в музыке. — Я обучался игре именно на нем. — Он сохранил его? — на лице омеги проскальзывает полуулыбка. — Неудивительно, он любил слушать мою игру — Любил? — Глубоко вздохнув, Юнги взмахивает головой, словно пытается отогнать от себя неприятные воспоминания. Хмурится, но так и не делится своими мыслями. Зажмурившись, с силой проводит ладонью по лицу. Жмет пальцами на веки, пытаясь остановить поток воспоминаний, вытеснить боль, которая пожирает и истощает всю его душу все эти годы. Он приказывает себе остановиться, взять себя в руки, а Уджи продолжает добивать его. — Он мог целую ночь слушать, как я играю для него. — Забавно, — со смешком произносит Юнги, вспоминая, как отец всякий раз наказывал его, когда заставал за игрой на злосчастном инструменте, и как он позволял себе тайком разучивать ноты, когда его не было в поместье. — Намгун говорил тебе о том, что мы с ним были Истинные? — интересуется сухо Джихун, сложив руки на груди. — Истинные? Что за бред, — язвительно хмыкает Юнги. — Ты не веришь в истинность? — Это миф. — Не в нашем случае. Скажи мне, чем ты пахнешь? — Морем, — уверенно отвечает Юнги. — Иногда сравнивают с океаном, а когда я испытываю сильные эмоции, например злость — со штормом. — А я? Ты наверняка почувствовал, когда увидел меня? — Ты тоже пахнешь морем. — А твой отец? Какой запах был у него? Юнги жмурится, словно этот вопрос, который так неосторожно задал ему Уджи, причиняет ему боль. — Я плохо помню, — отчего-то врет он. — Помню только, что мне рядом с ним было тяжело дышать. — Человек, находившийся рядом с Намгуном, мог сказать, что он буквально чувствует запах надвигающейся бури, потому что ощущает озон. Сладкий и резко пахнущий. Рядом с ним всегда было так, — с грустью произносит Уджи. — Но люди по большей части хотят в своей жизни солнца. — Запах… В этом, по твоему, истинность? — Не только. Истинные могут чувствовать друг друга на расстоянии. Это как невидимая нить. Я не знаю, как это работает… Связь, позволяющая улавливать мысли и чувства друг друга. Она не слабеет даже со временем, а напротив — крепнет. Она мучительна, если один не отвечает другому взаимностью. Тогда оба мучаются от внутреннего холода, тщетно пытаясь согреться другими. Но тепло только с ним, с тем, кого ты презираешь и чья нежность тебе омерзительна, как в моем случае. Ты всегда можешь уловить его настроение и чувствуешь, когда твой предназначенный особенно нуждается в тебе, — со знанием дела продолжает Уджи, погружая Юнги в историю. — Я скучал по нему, хоть и ненавидел. В объятиях Намгуна, когда он прижимал меня к себе, сразу всё открывалось, даже если я пытался солгать или притвориться, что люблю его. В объятиях истинного кожа буквально растворяется, и всё, что под ней… глубоко внутри, даже если там пустота… Вот здесь, — омега стучит по груди и сминает ткань своей кофты в кулак, — здесь всегда что-то скребет. Просится наружу. Это чувство прекрасно, но одновременно и пытка. Наказание. — Почему же? — Я не любил его. Что я мог знать о любви в четырнадцать лет… Для меня он был слишком взрослым. Ему было тридцать три года, — со злостью в голосе шипит омега и с ненавистью в глазах смотрит на Юнги. Но заставляет себя продолжать рассказ. — Намгун пришел за моим телом, когда мне исполнилось пятнадцать… Я ненавидел его. С каждым днем всё больше и больше, потому что жил буквально в клетке, из которой не было выхода. Я был его пленником. Он приходил ко мне каждую ночь. Я ждал её со страхом. Когда я пытался сопротивляться, он брал своё силой. Но и без него я не мог. Внутри меня всё скручивало узлом, когда его не было рядом. Такая дикая тоска. И от этой мешанины чувств хотелось разлететься, рассыпаться. Потому что разум и чувства не находили гармонии. Хотелось пустить себе пулю в лоб, потому что человек рано или поздно выгорает в таких отношениях. В шестнадцать появился ты. — Тебе 45? Я видел в документах дату твоего рождения. Прикинув, я посчитал, что тебе было восемнадцать лет на момент родов. — Да. Мне 45. А подделать документы для Желтого Дракона никогда не было проблемой. — Когда мне исполнилось восемнадцать лет, в моей жизни появился Ли Дон Ук. Брат-близнец Ли Дон Гона, теперешнего главы Нефалемов. — Что? — машинально переспрашивает Юнги, шокированный полученной информацией. — Ли Дон Гон… Конечно… — бормочет он, обращаясь скорее к самому себе. Будто говорит с внутренним голосом. Самый приближенный к его отцу человек из Дома Нефалем. Конечно, в их семье всегда рождаются близнецы, и почему он не обратил на эту особенность династии Ли внимание раньше? — Это была самая настоящая любовь, которая не знала преград. Он так сильно меня любил, что вызволил меня из лап Дракона. Освободил. — Улыбается Джихун. Так что сияет не только его улыбка, но преображается даже лицо и взгляд. — Дон Ук отказался ради меня от места главы клана в пользу своего брата. Они подстроили мою смерть. Дон Гон помог нам сбежать. Мы обручились и жили простой жизнью в Танься. В девятнадцать у меня появились мои мальчики. — Мои братья… — Да, Юнги. У тебя есть братья — Минхо и Лино. Новость о внезапно приобретенных братьях отзывается в душе Юнги лишь лёгким удивлением, не вызывая особенных чувств. Но услышанное ранее откровение не укладывается в его сознании. Выходит так, что всё, что он придумывал в своей голове, те оправдания для своего папы, которым посвятил половину своей жизни, — оказались ложью, чудовищным обманом самому себе. Его оставили. Одного. Всё, через что прошел маленький Юнги, что впору было бы сойти с ума. Или покончить с собой, о чем он не раз в детстве задумывался. Лучше бы ничего этого не знать. Пусть уж лучше его папа будет мертв. Это всё равно легче, чем знать, что он всю свою жизнь искал оправдания для него и теперь обречен узнать такую правду. Юнги уже жалеет, что начал эти поиски длиною в два года, что приехал сюда, что вошел в этот дом, что слушал его. Сейчас он не может даже глубоко вдохнуть, отчего кружится голова, а по телу расходится непривычная слабость. Всё, что сейчас происходит, оказывается выше его сил. Юнги обхватывает голову руками, глухо стонет. Подобной душевной боли он еще не испытывал. Избавиться от нее нельзя, утешить нечем. Желание лишь сжаться и снова воспрять. Собрать в кулак всю свою волю и удержать рассудок, не позволить себе впасть в ярость. Кажется, это единственный способ противостоять страшной действительности и вскрывшейся правде. — Ты значит решил меня оставить, потому что встретил свою любовь? — Приглушенно говорит он, с трудом сдерживая ярость. Злобно улыбается, машет в отрицании головой и останавливает взгляд на лице напротив. Омега сидит напротив него бледный, нервно покусывая губы. А Юнги чувствует, как что-то душит горло. Уджи выдыхает, взъерошивая волосы рукой, покачивает головой, словно и сам не знает, как оправдать свое решение. — Нет. Потому что я не мог так больше жить. — Я понимаю, что ты подвергся сексуальному насилию. Но я был не виноват. Я был просто ребенком. Почему было не забрать меня с собой? Мы бы умерли и воскресли вместе. — Я не мог с ним так поступить. Мне и так было больно обрубать эту чертову нить. Я ведь чувствовал все его эмоции как свои. Я знал, что моя смерть подкосит его. И думал, что если останешься ты, он перенесет мою потерю легче. Юнги трудно. Ему действительно тяжело. Так несказанно трудно: смотреть в знакомые, будто свои собственные глаза и пытаться выстроить между ними стену ради собственного спасения, когда родная кровь тянет. Говорит, что это свое — родное. Юнги больше не заглядывает в глаза омеги. Безвольно смотрит в точку куда-то в угол комнаты и спокойно произносит: — Звучит совсем неубедительно. Ты как будто оставил меня как гарантию того, что он забудет тебя. Не начнет копаться в обстоятельствах твоей смерти. И как итог — не выйдет на тебя и на твою новую семью. На какое-то время в гостиной воцаряется тишина, пронизывающая всё, что находится в комнате. Юнги понимает вдруг, что Уджи так ему ничего и не ответил. И за всё это время, что он сам сидел, глядя в одну точку — надломленный, уничтоженный, опустошенный, — омега так и не издал ни единого звука. Джихун вновь чувствует на себе пристальный взгляд, в котором стоит немой вопрос, и всё же подает голос: — Это лишь твои домыслы. — Но это именно так выглядит. Разговор явно затягивается и затягивает в себя, как в пучину, — в этот момент времени, в саму эту ситуацию, в оправдания. И Юнги понимает: ему предстоит сейчас решить, хочет ли он вообще всё это слушать. Сколько потребуется времени, чтобы понять поступок родителя? Имеют ли вообще хоть какое-то значение его слова? Да и есть ли вообще такие слова, которые способны оправдать предательство собственного дитя? В наступившей тишине вдруг слышится незнакомый голос. Он доносится откуда-то со стороны кухни. — Так значит, ты мой старший брат? — Незамеченный до этого человек стоит, прислонившись плечом к дверному косяку, небрежно скрестив ноги и насмешливо улыбаясь, держит в руке пачку открытых снэков. Юнги узнает его лицо мгновенно — и это потрясает еще сильнее. Тот самый жених Феликса. Как не узнать эти точеные черты лица: заостренный и чуть вытянутый нос с небольшой ямочкой на кончике. Но внешность его будто стала другой — вызывающей и слишком яркой. Большие глаза сияют теплом и юношеским задором. У него фиолетовый цвет волос. Альфа улыбается одними глазами, но так по-доброму, что мгновенно располагает к себе. — Юнги, познакомься, это… — начинает Джихун. — Мы знакомы, — перебивает его Юнги. — Мы познакомились на свадьбе моего брата. — Не думаю, — возражает альфа, и в голосе его проскальзывает легкая грусть.. — Вы не могли познакомиться нигде, кроме как в этом доме. У моего сына агорафобия. — Я Минхо. Переглянувшись, братья одновременно вскидывают руки в приветствии. — А на свадьбе, видимо, ты познакомился с Лино. — Привет. — Искренне улыбается Юнги. — Я Мин Юнги. Для тебя. — Неожиданностью становится для него не сходящая с собственного лица мягкая улыбка и ответная брата. — Для всех остальных я Август Ди. — Чёт, мы совсем не похожи. — Минхо закидывает в рот снэк. — Слышь, брат, зайди ко мне потом, как потрещишь с папаней. Весело подмигнув, Минхо уходит, перешагивая через ступени, при этом говорит сам себе вслух: «Ахуеть, у меня, блядь, есть старший брат. Подумать только». Он поднимается на второй этаж и скрывается из виду. — Агорафобия? — спрашивает Юнги, вновь вернув взгляд к Уджи. — Это боязнь… — Да знаю я, что это значит! — резче, чем хотелось бы, выпаливает Юнги. Омега молчит, словно собирается с мыслями, и только после недолгой паузы отвечает: — Это началось после смерти его отца. — Ли Дон Ук умер? — Был застрелен. Об ответе на все последующие вопросы Юнги догадывается сам. — Он нашел вас… Этого следовало ожидать. — Он поджимает губы. — Да, нашел. — Джихун утыкается взглядом в одну точку на стене, где-то над его плечом. Нижняя губа мелко-мелко трясется, словно омега сейчас расплачется. Он переводит взгляд на окно, не моргая, и начинает делиться воспоминаниями о трагической смерти своего супруга. — Они убили его на моих глазах. В тот день мы отдыхали семьей в парке развлечений. Минхо и Лино были тогда четырехлетним сорванцами. Я и Лино катались на карусели. Минхо не захотел: он всегда был мальчиком, не щедрым на эмоции. Дон Ук остался с ним. Я помню… — Уджи сбивается, берет минуту, чтобы стойко вынести вновь всплывшие ужасные воспоминания, и срывающимся голосом продолжает: — …Расползающееся красное пятно на ткани его белоснежной рубашки. Один выстрел. Одна пуля. Прямо в сердце. А он всё это время продолжал держать за руку маленького Минхо. Боялся, что сын потеряется среди толпы. Их отец больше всего на свете боялся потерять кого-либо из нас. Но меня убийца не тронул. Ты ведь знаешь: по негласному закону за все проступки омеги клана отвечает головой только альфа. — Знаю. — Ни на секунду не дрогнувшим голосом коротко подтверждает Юнги. — Я ответил на твои вопросы? — Да. — Юнги остается лаконичным. — Надеюсь, ты меня поймешь, простишь и найдешь в себе силы жить дальше. — Их взгляды встречаются, и этот миг словно возвращает Юнги в реальность. Ту реальность, где он одинокий мальчик, подвергавшийся физическому и психологическому террору со стороны отца. Синяки на его теле были свидетельством мести за измену Уджи. Ту реальность, в которой эфемерный образ родного папы маленький Юнги любил и продолжал искать оправдания его отсутствию в своей жизни. В ту реальность, в которой, как выясняется, его папа просто подло сбежал, оставив его одного в жестоком мире Желтого Дракона. — Держись подальше от всего, что связано с той жизнью и от того круга, в котором вертелся твой отец. Иначе закончишь, как он, — предупреждает Джихун. Юнги сегодня явно увлекся воспоминаниями, но он резко обрывает всё, что поднимается наружу из глубин его памяти, заметив устремленные на него темные глаза омеги, и заканчивает встречу легкой насмешкой: — Забавно слышать от тебя подобное наставление. Ты ведь оставил меня с ним, зная, кто он. Зная, чем он занимается. Ты оставил меня в его мире. И в любом случае, не истреби Союз Четырех клан Мин, я бы был его наследником. — Он машет головой, словно стряхивая рой назойливых воспоминаний. — Ты не представляешь, каким истязаниям я подвергался, чтобы стать достойным рода Драконов. Так он называл свой сраный клан. — Но ведь всё, через что тебе пришлось пройти, помогло тебе стать тем, кем ты стал сейчас, — оправдывается Джихун. — Откуда тебе знать, какой я? — сквозь зубы продолжает Юнги после короткой паузы. — Я думал, что Мин Юнги умер, когда ему было восемь лет. Но тот ребёнок умер гораздо раньше. Перед тобой сидит человек, которого создал Желтый Дракон. — Он проводит рукой по голове, слегка встряхнувшись, отгоняя навязчивые воспоминания. Взгляд омеги следует за его пальцами, которые теперь так отчаянно впиваются ногтями в собственную ладонь, причиняя легкую боль. Но это ничто по сравнению с адом, разверзшимся внутри него. — Я поднимусь к брату. Юнги произносит эти слова и даже не узнает собственного голоса. Не узнает сам себя. Из него словно выкачали разом всю жизнь, все чувства, которых и так немного, оставив только пустую, голую оболочку. Он по привычке позволяет мыслям будто отключиться и с тяжелым сердцем поднимается с дивана. Ему нужно что-то решить с тем, кто бросил его наедине с монстром и сбежал. А для начала он хочет зайти к своему младшему брату и познакомиться поближе. — Ты сразу поймешь, какая из комнат его, — где-то на периферии сознания звучит голос Уджи. — Примерно догадываюсь. Юнги уходит, поднимаясь на второй этаж. А Джихун идет на кухню, где должен быть второй незваный гость.

***

      Хозяин дома оказывается искусным кулинаром. Пат сирутток Джихун приготовил восхитительный. Ужин Сонджина проходит в душевной обстановке: чай источает блаженный аромат бергамота, великолепно приготовленное мясо соблазняет румяными боками, а неожиданно приятная беседа с родителем Юнги льется рекой. Беседой, конечно, назвать сложно — молчаливые кивки Джихуна, говорит в основном только Сонджин. Сперва начиная рассказ с грустью в голосе, подробно, чуть ли не с первого дня появления Юнги в его доме. Каким тот был удивительным мальчиком: вежливым, воспитанным и очень умным. Рассказывает о увлечениях школьника Юнги: о рисовании, о музыке, о тхэквондо. Говорит о его великолепных стихах и о прекрасной игре на фортепьяно. — Я не хочу больше видеть его в своем доме, — резко обрывает его Джихун, будто его длинная речь порядком утомила омегу. — Почему? У него наконец появились родные, — Сонджин глядит на него с недоумением, шокированный словами кровного родителя. — У него есть братья. Это теперь уже не тебе решать. — У него дурная кровь! — Что? — непонимающе кривится Сонджин. — Дурная? — Разве не видишь? Во время безумного потока речи Джихуна Сонджин сидит неподвижно, сцепив руки под столом, и злобно смотрит на него. Наконец, не выдержав оскорблений в адрес близкого человека, он вскакивает со стула и требует объяснений: — Что ты имеешь в виду под словом «дурная»? — Он несет смерть. Так же, как его отец. Он и есть тьма. — Что, ты, черт возьми, такое несешь? — Он и твою семью погубит, как и Намгун погубил мою. — Ты сумасшедший? — цедит Сонджин. Джихун уже намеревается вскочить со стула, но его грозный голос останавливает омегу, и на белокожем лице проступает мертвенная бледность. — Он скорее положит свою жизнь, чем хоть один волосок упадет с головы его братьев. Между прочим, не родных, — взрывается Сонджин. Набравшись смелости, Джихун медленно поднимается со своего места. Со всем величием, на какое только способен омега Желтого Дракона, воинственно задирает подбородок и твердо говорит: — Ты слеп. И не видишь. Он проклят от рождения. — В следующую секунду Сонджин оказывается рядом и наступает на него со сжатыми кулаками, вжимая омегу спиной в стену, так что даже тот не успевает осознать происходящего. — Нет. Это ты проклят. Потому что тебе никогда не познать его любовь. Не почувствовать, какое это счастье — знать его. Не ощутить его заботу и преданность. Такими людьми не разбрасываются. А ты оставил его… — выплевывает слова Сонджин. — Намгун виноват в том, что он рос без меня. Мне пришлось уйти и оставить его. — Не перекладывай свою ответственность на других. Тебе было что есть. Тебе было где спать. Уж для него-то ты мог найти место рядом с собой. Но ты предпочел выбрать член вместо родного сына. — Подслушивал? — скалится Джихун. — Конечно, да… Знаешь, мы в своих детях видим их отцов, и я прекрасно понимаю, почему ты его бросил. Не хотел, чтобы в твоей новой счастливой жизни рядом с тобой было живое напоминание о твоем мрачном прошлом. После этих слов Джихун заметно начинает беситься. Его тело трясет от злости, вены вздуваются, и Сонджину даже кажется, что он сейчас схлопочет пощечину. А тот продолжает свирепеть. — Ты не знаешь, что я пережил. Ты не был на моем месте, чтобы судить меня. — А ты не знаешь, что мой сын пережил. Сколько мне стоило сил, чтобы увидеть хоть тень улыбки на его лице! Ты не был на его месте. Ты не был на моем месте. Мы до сих пор пытаемся его собрать из того, что осталось после вас. — Ты прав, меня не было, и это не я сделал его таким, — оправдывается Джихун. — Оправдания, оправдания… Пустые! — цедит Сонджин, угрожающе нависая над оппонентом. Он приходит в себя, перестает злиться и переводит злость в боевой настрой. — Если бы ты не был человеком, я бы вырвал тебе глотку зубами. — Это можно считать угрозой? — не уступает Джихун. — Я не стал бы предупреждать, если захотел бы убить тебя, тупая ты тварь! Я лишь мечтаю об этом… Потому что я тоже тьма. — Не сомневаюсь… — усмехается Джихун, скривив губы. — Нормальный человек не выдержит и пяти минут рядом с тьмой Минов. — Это ты не нормальный. А мой сын… Мой сын — самый лучший для меня. И мне жаль тебя, Уджи, потому что тебе не узнать, какое это счастье — быть его папой. Идеальные брови Сонджина сходятся к переносице, не предвещая ничего хорошего, раздувшиеся ноздри со свистом втягивают пропитанный йодом соленый воздух, рот распахивается в волчьем оскале. В комнате повисает напряженная, вязкая тишина, даже атмосфера словно густеет, становится трудно дышать. Кухню заполняет удушливый запах сирени, от которого щиплет в носу. Напряжение как в оголенном проводе под высоковольтным током: чуть коснись — и будет взрыв. От ярости, вызванной словами кровного родителя Юнги, омегу бьет дрожь. И судя по концентрации феромона сирени и его дыханию, он сейчас готовится воплотить в жизнь свою кровавую фантазию. Трепещущие ноздри омеги-волка будто говорят о том, что рядом стоит отличная добыча. И в этой наступившей тишине Сонджин неожиданно понимает, что Джихун держится так же уверенно. Волк встретил противника, который не уступает ему в силе духа. — Кх… Я понял тебя, Уджи, — противники вздрагивают от неожиданно жгучей ненависти, прозвучавшей в голосе внезапно обозначившего свое присутствие Юнги. Но Сонджин всё равно не может себя заставить сдвинуться с места и просто так уйти, продолжая прожигать на лбу оппонента дыру. — Сонджин-ши прав, это уже не тебе решать, Уджи... И если Минхо захочет со мной видеться, я буду частым гостем в твоем доме. — Юнги отрезает любые попытки возразить холодным резким тоном. Сонджин чувствует себя виноватым из-за того, что родному для него человеку пришлось услышать их напряженный диалог. С жаром высказанные слова наверняка еще более усилят замешательство Юнги. Омега хочет придумать ловкий ответ, который не уклонился бы далеко от истины, не выдавая, однако, того, что лежит у него на душе. Но с одной стороны сказанные им слова вслух наконец оформились в то, что он столько лет носил в своих мыслях, то, что он тяжелым грузом носит на душе многие годы. Отшатнувшись от хозяина дома, Сонджин переводит сбившееся дыхание и коротко подытоживает сегодняшний вечер: — Пора домой, Юнги, — он наконец сглатывает, ощущая ненависть к тому, кто довел его дитя до такого состояния. Выносить дальше нахождение в доме Джихуна он не может, желая лишь одного — покинуть йодированный запах квартиры и сделать хоть один глоток пропитанного выхлопными газами воздуха. Поэтому торопится уйти и, проходя мимо альфы, хватает его за запястье, словно родитель маленького ребенка. Быстрым шагом пересекает гостиную и рычит напоследок: — Провожать не надо… Мы знаем, где выход. Быстро спустившись по ступенькам, гости практически выбегают на середину улицы. Сначала смотрят в одну сторону, потом — в другую. Но стоит им лишь на секунду встретиться взглядом, и оба одновременно взрываются смехом, привлекая внимание редких прохожих. Смех их напоминает скорее истерический, чем нормальный или веселый, что неудивительно, учитывая, что каждый из них пережил за последний час. — Что это было, Сонджин-ши? — Юнги спрашивает, всё еще пытаясь совладать с неожиданной реакцией организма на стресс. — Мне же не пять лет. — Смеется он, и всё также это получается как-то болезненно. — Это всё не растраченная энергия. Надо поторопить Хосока, — иронизирует омега, утирая проступившие от смеха слезы. — Мне срочно нужен внук. — Представляю, как они будут ходить у вас по струнке. — Ты всё слышал? — Сонджин в одночасье становится серьезным. Юнги мрачнеет за секунду. Он опускает голову, пнув под ногами мелкий камень. Тот отлетает куда-то в кусты, из которых с шипением выбегает кошка. Альфа выглядит так, словно оставшийся один маленький мальчик, брошенный родителями. И от того ещё сильнее производит впечатление его вид — как скала, по которой пустили глубокие трещины, пробурили до самой сердцевины. Его опустившаяся голова со взлохмаченными волосами, в которых играет легкий ветер. И снова его пустой взгляд, который ничем не заполнить. Смотрит на Сонджина, будто теперь он — его стена и опора, без которой Юнги попросту рухнет и больше не встанет. Омеге мучительно хочется протянуть руку, коснуться утешающим жестом его рыжих волос, но он заставляет себя не двигаться, зная характер сына. Хотя для него сдержать родительский порыв оказывается слишком сложным. — Да, — шепчет Юнги. — А Минхо? Вы не поговорили? — волнуется он. — Поговорили… Недолго. Он дал мне свои контакты и взял мои. А потом сказал, что сожалеет, что не может сейчас уделить мне время. У него начались торги на бирже. Ему приходится работать из дома из-за болезни. Сказал, что рад, что у него теперь есть старший брат. — Я рад за вас, дорогой. — Потому что я тоже тьма, — Юнги произносит слова с той же интонацией, с которой они были озвучены ранее на кухне в доме Джихуна, передразнивая его. — Потому что я тоже тьма… — Айщ, да хватит. Твои братья и так меня всячески передразнивают. Теперь еще и ты? — Теплые эмоции проступают на лице Сонджина, а через секунду его губы уже расплываются в мягкой улыбке. Юнги всегда чувствовал себя, словно ему вырвали крылья. Фантомная боль — боль от потери кровного родителя. Каждый день он думал о нем, каждую ночь придумывал причину, по которой тот был вынужден его оставить. Даже успел похоронить его в своем воображении. А последние два года его надежда обрести родного папу с каждым днем крепла. Он воображал, как увидит его и обнимет, но теперь всё это уничтожено с того момента, когда ему рассказали правду о том, что его оставили ради новой жизни, в которой ему не нашлось места. А Сонджин его отстоял. Юнги понимает, что любит этого омегу. Сильного и мудрого. Не кровного, но папу. У которого на любой вопрос есть ответ. Такой, что не может не коснуться его души, а иногда Сонджин может и развеселить, направить, приободрить. Юнги часто хотел признаться ему в любви, но стеснялся выдать свои чувства. Но он знает, что всегда может сказать о ней завуалированно: — Сонджин-ши, спасибо. Пожалуй, этот день останется в моем небольшом списке «Лучших дней в моей жизни». Между ними всё еще ощущается неловкость, по большей части исходящая от не привыкшего выставлять эмоции напоказ Юнги. В машине они едут молча, иногда переглядываются, пытаясь подавить неловкие улыбки и нервный смех. Юнги смотрит в лобовое окно, сосредоточенно наблюдая за ночной дорогой, а Сонджин — за высотками, что проплывают мимо, тихо подпевая радио.

***

      Минхо не знает, что чувствует… В груди пустота, мысли рассыпаются, и он остается один на один с шоком от услышанного. Пальцы цепляются в подлокотники компьютерного стула — белые костяшки предательски выдают напряжение. Яркий свет мониторов синими бликами играет на его лице и дробится вспышками, делая его неживым, словно он сам — зависшая программа, дающая сбой. Когда не знаешь, что чувствуешь, лучше молчать и поговорить обо всем потом. Мутная пелена застилает глаза, и хочется зажмуриться, закрыть крепко. И дышать… но даже дыхание дается с трудом. Глубокий вдох, резкий выдох. Еще раз и еще. Только бы дышать. Ни на что другое нет сил. Кажется, подступает мигрень. Острая боль, словно тысячи раскаленных игл, пронзает кожу и плавит тело изнутри. Встать? Нет, не двигаться. Не шевелить даже кончиком пальца. Так легче. Он замирает, а потом резко дергается, словно очнувшись, чуть не опрокидывая стул. Подрывается с места, чтобы закрыть дверь на ключ. Кажется, что собственные шаги такие медленные, вязкие, будто продираются сквозь густой кисель страха.

Flashback

      Вкрадчивый стук в дверь, и на пороге появляется старший брат. — Привет, — изрекает он полушепотом. Кажется, его нижняя губа разбита или покусана. Судя по всему, не сильно. Основной вопрос в том, что ещё у него разбито. Минхо делает попытку встать, но Юнги кладет ему руку на плечо. — Сиди. Не вставай. Старший явно строг. И в этой попытке подняться для поклона Минхо замечает, что лицо брата искажается от какого-то странного умиления. «Что это?» Всё происходящее оставляет его в смятении: новообретенный брат, темная история принадлежности к миру преступности… Знает ли об этом близнец? И что сам он чувствует к Мин Юнги? — Можно только руку, — коротко произносит Юнги. Старший брат немногословен. Нет сил сопротивляться, да и Минхо понимает, что это бессмысленно. В конце концов, ему помогают — ладонь берут сами. И почему-то он ощущает нежность этих рук, хотя они явно окоченели. Внутри, словно откликаясь на прикосновение, всё вспыхивает непонятной силой. Колет даже кончики пальцев, и перед глазами темнеет. Минхо на автомате кивает. Мин Юнги смотрит на него с неимоверной жалостью, он смотрит долго, и под веками у него блестит темный блеск; крепко сжимает его ладонь. Он с любопытством наблюдает за ним. Неприметный, поблекший, усталый, сломленный жизнью брат, кажется, оживает, преображается под наплывом каких-то чувств, становится значительным и величественным. Минхо ощущает себя рядом с ним робким, покорным, как ребенок. Старший вдруг приходит в себя, тревожно оглядывает комнату и подходит к столу, где уже месяц стоит недостроенная судомодель. — Я вижу, что ты простодушен и неопытен и не подозреваешь о том, что творится вокруг. Тебя обижают? — молвит наконец Юнги. — Я не так беспомощен, как ты думаешь, — отзывается Минхо. — Я сам зарабатываю. Помогаю папе финансово. Да, у нас с Лино бывают перепалки, но они бывают у всех братьев. Разве не так? Юнги понятливо усмехается, глядя на него сухими, лишенными эмоций глазами. — Всё так, — произносит он глухо и опускается на край кровати. Легким наклоном вперед упирает кулак под скулу, внимательно разглядывает его лицо, словно сканирует. Минхо чувствует себя беззащитным под этим взглядом. — Знаешь… ты очень красив. — Ага, — скептически произносит Минхо, — ты же видел Лино? — Я лишь говорю о том, что вижу. В диалоге повисает тяжелая пауза. Юнги снова несколько секунд внимательно смотрит на него. Потом смаргивает… и начинает оттирать что-то невидимое со своей ладони. По всей видимости, нервничает. — Как думаешь, мы сможем подружиться? — вдруг спрашивает он с осторожной надеждой. — Мне почему-то хочется завалить тебя подарками… — и усмехается, качая головой. — Знаю, ты уже взрослый. Но я не умею находить к людям подход. Поможешь? — Я рад, что у меня теперь есть еще один брат, — несколько смущенно отвечает Минхо, поднося руку к затылку. Глубоко вдохнув, он задерживает воздух, исподлобья устремив на Старшего глаза. Наступает новая пауза, которую никто из них не решается нарушать и в которую вклинивается пение какой-то бестолковой ночной птицы, видимо, из приоткрытого окна. Юнги, тихо выдохнув, переводит глаза на окно и задумчиво произносит: — А Лино? Как думаешь, он сможет принять меня? — Что сказать о нем… — снова почесав затылок, Минхо начинает нервно постукивать пальцами по подлокотнику кресла, выбивая какой-то ритм. — Нужно знать, как себя с ним вести. Он никогда не забывает о скверном характере брата, нет! Может, кто другой, например папа, но не Минхо. И о чудачествах, что вытворяет тот, а о его предательстве — тем более. Однако он смог простить старые обиды. Они ведь семья, единокровные братья. Более того, они близнецы, родившиеся с разницей в пятнадцать минут, но совсем не похожие друг на друга. Их сходство исключительно внешнее, по характеру они полярны. Один — успешный служитель закона и порядка, веселый, разговорчивый, свой в любой компании человек. Второй же — замкнут, не любит общаться с людьми, предпочитает проводить время в одиночестве, живет вместе с родителем. У первого неисчислимое количество знакомых, второй — почти аутист, на его день рождения приходят только папа и брат со своим омегой. Близнец — огромный, сильный альфа, раздражительный, упрямый, эгоистичный, злой, хотя рассудительный. Минхо же, мирный и с невозмутимым характером, полностью компенсирует его взрывоопасный нрав. — Лино — мой брат… И, наверное, я люблю его… Как бы это сказать… — как хочется ему ответить на вопрос Юнги возможно полнее и откровеннее. Но Минхо трудно найти подходящие слова: он способен испытывать сильные чувства, но не способен разбираться в них. А если даже частично и разбирается, то не умеет рассказать об этом. Но он слишком боится упустить этот первый и единственный случай облегчить свою печаль, свою историю, поделиться ею и, после смущенного молчания, наконец выдавливает из себя пусть и не полный, но правдивый ответ: — Во-первых, у нас нет отца. Он в каком-то роде заменил мне его. Лино заботится обо мне. Он уверен в себе, горд и не терпит несправедливости. — Минхо продолжает смотреть на Старшего взглядом, в котором не столько беспокойства за будущее, сколько недоверия к настоящему. Потом он вздыхает. Даже не вздох, а глубокий спокойный вдох. — От него исходит такая же энергия, как от тебя… Юнги, удивленно вскинув бровь, глядит на него так, словно обнаруживает в нем какую-то новую, интересную только ему деталь. — То есть… рядом с тобой я чувствую то же самое, что и рядом с братом. Не понимаешь?.. — с легким отчаянием произносит Минхо, уловив недоумение в глазах Старшего. — Вы оба будто хотите защитить меня, а я не понимаю зачем. Меня защищать не надо. Я узник собственных стен. Что может со мной случиться? Разве что эти стены в один прекрасный момент решат рухнуть и раздавят меня. И снова тишина. Только неуверенные взгляды братьев, пересматривающихся между собой. Тут на помощь приходит компьютер, пискнувший сообщением о полной готовности к работе. Минхо, инстинктивно скосив глаза, дрожащей рукой наводит курсор мыши и открывает приложение с разноцветными графиками плавающих линий. — Извини, мне надо работать, — находит хороший повод прервать неловкую беседу Младший. — Торги открываются через пять минут… — Однако, поняв, что игнорировать факт нового родства будет как-то невежливо с его стороны, он говорит Юнги что-то забавное и достаточно нейтральное, после чего, как уже кажется, нет повода продолжать диалог. — Решил попробовать себя в брокерстве… К счастью, мозги есть, чтобы покрыть мои недостатки. — Он разворачивается в кресле с телефоном. — Ну что, обменяемся контактами, пока не забыл? Юнги смотрит на него с явной симпатией и интересом, и как-то само собой разумеющееся они обмениваются номерами для связи, договорившись созвониться завтра, чтобы непременно продолжить знакомство. Поблагодарив за приятное время, он уходит, улыбнувшись на прощание. Минхо соврал ему, потому что в тот момент, когда старший брат вошел в его комнату, он попросту растерялся. Произошедшее было непонятно ему, грозясь вырваться очередной панической атакой. Он смотрит на свои руки — они мелко трясутся. Тупая реакция организма на стресс или непривычную обстановку. Как она его раздражает. Его психика старается не допускать фатальных перегрузок и, при приближении к опасной черте, возвращается к чему-то привычному, к банальному объяснению непонятного или нового. На протяжении всей жизни он всегда был почти один. Впрочем, это ожидаемо. Если ты не проявляешь интерес к кому-либо, то и к тебе интерес проявляться не будет. Но его история другая. У нелюдимого человека должна быть «спасительная» личность — та, что помогает выйти на «истинный путь». И как по заранее написанному сценарию, эта личность была общительной, душой компании, с кучей друзей и вообще лучше во всем, за что бралась. Он дал этому человеку имя «Мой аватар», и хоть называть его так вслух он не может, для него оно важно. Человек этот с ним с самого начала, с первого вдоха. Они никогда не расставались, можно даже сказать, что близнец — единственный человек, которого можно назвать другом и «якорем», чтобы его окончательно не снесло течением. Хоть и с натяжкой, но он всё же может считать его другом. Почему с натяжкой? Потому что натура Лино не позволяет Минхо поверить близнецу на все сто процентов. Внутри он понимает: брат предал однажды и, наверное, может сделать это еще раз. Тогда в чем же смысл? Но смыслу не суждено найтись. Тем не менее, Минхо хотя бы рад, что он не один. Открыв контакт брата, он прикладывает к уху телефон. — Да, — звучит знакомый голос. — Привет, Лино… — после небольшой паузы, немного запинаясь, отзывается он. — Тут такое дело, у нас появился старший брат… На другом конце линии следует молчание; видимо, близнец соображает. Потом, вздохнув, Лино выдыхает и, что-то буркнув, раздраженно говорит: — Прости, я что-то не совсем понял. Что ты имеешь в виду?

***

      — Почему ты никогда не говорил нам о нашем старшем брате? — громко укоряет Лино, тыча в сторону папы острием вилки, с которой с варварским порывом срывает мясо. Джихун, важно колыхнув ресницами, молчит и следит лишь за реакцией второго сына, игнорипуя взвинченного настроения его близнеца. Его взгляд резко выстреливает в сторону Лино, прожигая укором, а затем скользит на Минхо, понурившего голову, будто говоря: «Смотри, ты расстраиваешь брата!» — Я оставил его в прошлой жизни, не мог на него смотреть без ненависти, — выдавливает он горькую правду. Внутри всё снова рвется при одном воспоминании о привкусе губ Желтого Дракона — горячих, властных, неожиданно нежных. И от воспоминания его ненавистных рук, утопивших в крови всех, кто был ему дорог. Лино щурит глаза, прижимая скулы к вискам, и взгляд его обжигает. Джихун отвечает тем же — их молчаливое противостояние натягивает воздух до предела. У Минхо на стуле подкашиваются ноги: даже слепой понял бы, что у этих двоих явно натянутые отношения. Но у кого в семье бывает гладко? Гладко там, где ничего нет. А у них — слишком многое. Джихун, дожив до сорока пяти и вырастив двух сыновей, не мог представить, что однажды всё сведется к этому — к бесконечной холодной войне с Лино, начавшейся еще в его подростковые годы и так и не нашедшей перемирия. Лино не может думать ни о чем, кроме трагической смерти отца, убитого по приказу Мин Намгун. И тут уже не до тайн о клане Нефалем или обвинений в измене. Здесь даже самый равнодушный, самый черствый человек не останется в стороне. — Ты чудовище, — сжимает в руках вилку Лино, заскрежетав зубами так, что она почти не гнется. — Зачем тогда с самого детства учил меня ненавидеть Минов? Поселил эту мысль в голову, змей… — Хватит! — стучит ножом Минхо по столу, и посуда содрогается, будто бы от страха. — Вы говорите и о моем брате! — он поочередно пригвождает взглядом каждого за столом. — Я собираюсь его узнать! — Поверь мне, не стоит, — горько хмыкнув, Джихун прожигает воспоминаниями дыру в углу комнаты. Всё внутри стягивается в узел от дрожащих на краю сознания воспоминаний, которые он упорно вытравливал в одиночестве комнат особняка Мин, с его башнями и садом, в которых ему было позволено гулять. А когда уже на нем клейма негде было ставить, его выпустили в большой мир, где было позволено всё. Всё… кроме измены. Но и этот запрет омега умудрился нарушить, полюбив другого альфу. — Мне он показался хорошим… Я пригласил Юнги на ужин в субботу. — После слов Минхо нависает тягостное молчание. Ни коньяк, ни еда, ни недоуменный взгляд Джихуна нарушить ее не могут. Сидящие за обеденным столом, молча переглянувшись между собой, молчат, и по лицам родных видно, что никто из них не ожидал от всегда тихого Минхо такой жесткости в тоне. Надкусив мясо, Лино закатывает глаза. Дожевывая молча, он упирает на брата чуть насмешливый взгляд. — Что ты сделал? — кривится он, но скорее потому, что мрачное выражение лица — это его кредо. Через пять секунд он качает головой: — Ты в дом врага пригласил? Как всегда, у него получается зацепить Минхо за живое. Обидно, когда брат смотрит на него с таким пренебрежением. — О чем ты говоришь? Какой враг? — отзывается он. Не кричит, но сжимает кулаки, борясь с желанием метнуть один из приборов в сторону близнеца. — Ты его даже не знаешь. На его последней фразе Лино презрительно хмыкает, и в нем тут же вспыхивает ярость. — Мне кажется, достаточно того, что его отец убил нашего… Нет? — вопрос его не требует ответа, он звучит как утверждение. Минхо встречается с братом глазами, и ему становится жутко — страшно от того, что он там видит. — Нет, — одними губами произносит он. — Он наш брат, хочешь ты того или нет. Старший брат, которого я хочу узнать и быть для него семьей. И ты придешь на ужин и постараешься взять своего сраного зверя в руки. — Лино видит в его глазах уверенность. Там сидит вера в то, что близнец говорит, и, что самое ужасное, в то, что он делает. Кажется смешным, но близнец действительно поколебал его решимость. Он собирался отправиться к Мин Юнги, который представился ему как Август Ди, чтобы разобраться с ним, как когда-то Мин Намгун с их отцом. Решимость Минхо смягчила его сердце и едва не соблазнила покориться. Но зловещая перемена в тоне его голоса сделала свое дело. Лино опять чувствует — и сильнее, чем когда-либо, — что в его авторитетном положении нельзя молчать или, что еще хуже, отступать назад. — Не могу понять, Минхо… — самообладание, доведенное до крайнего напряжения, изменяет ему. Резкий ответ вырывается из уст Лино, как птица из клетки. — Мстишь из-за Феликса или просто вредничаешь, зная, что вызываешь у меня жалость? Взгляд его тут же меняется, став пронзительно-холодным; заострившиеся черты лица выдают негодование, губы сжимаются. Он встает, опирается на стол и нависает над братом, словно скала — холодная и непробиваемая. Звонко цокнув языком, он продолжает давить на него тяжелой аурой, уголки губ кривятся в презрительной усмешке, а в темных глазах играет раздражение. — Не брат он тебе! — Джихун всем своим видом дает понять, что согласен с Лино. Он морщится. — Он — Мин, ты — Ли. И этим всё сказано. — Он относится к тому типу омег, что едва ли не с рождения пылают подобно сверхновой. Прекрасный, капризный, талантливый и вспыльчивый любимец сильнейших альф, никогда не умеющий, да и не пытающийся скрывать свои эмоции. Всё на его лице, всё в гневном блеске его шоколадных глаз. — Я любезно приму его в субботу, но это будет единственная твоя прихоть. Я больше не позволю Минам разрушать мою жизнь. — Несмотря на миролюбивый и даже заискивающий тон, в голосе папы звучат стальные нотки, а это, по опыту Минхо, не грозит ничем хорошим. — Если хочешь укреплять связь с убийцами, тебе придется научиться выходить на улицу. — Прав был Лино… — Он встает из-за стола с визгом стула и выходит из-за него. Сверкнув глазами в обоих, Минхо говорит: — … Ты чудовище. — Его голос неожиданно приобретает силу, наполняясь эмоциями. — Я пойду к себе. С привкусом кислятины на языке он идет к себе в комнату. С паршивым настроением, рухнув на кровать, выдыхает с облегчением. И думает о том, что, очевидно, тоже унаследовал этот ген папы — запоминать родную душу, потому что его снова настигает мысль о красивом омеге с печатью принадлежности только ему. На телефон приходит сообщение о благодарности за хороший день, который Феликс провел с ним. Ведь он приучил этого омегу, вместо спокойной ночи, всегда говорить друг другу благодарности в конце дня — так он может знать, что близнец хорошо обращается с его любимым.

Flashback

      Поздним вечером Минхо слышит робкий стук в дверь своей спальни. Он собирался ложиться спать, закончив сборку модели корабля, но посетитель отсрочивает данное решение еще на некоторое время. — Открыто, — кричит он, не отрываясь от своего занятия. Лино входит в комнату. Яркий свет настольной лампы озаряет его фигуру. Контраст между мягким светом и густой тенью брата на стене становится каким-то драматичным: огромная, угловатая тень кажется живой, массивной и угрожающей. Сам же Минхо сидит за столом с сутулой спиной. Худощавое тело склоняется над миниатюрным деревянным кораблем — вынужденным хобби, спасающим его от агорафобии. Болезненно-бледная кожа резко контрастирует с глубокими тенями под глазами. Взгляд сосредоточен и внимателен, он прищуривает глаза. Язык прикушен, а пальцы с удивительной точностью и ловкостью перебирают мелкие элементы судна, создавая его с такой скрупулезностью. Для Минхо нахождение близнеца в родительском доме становится неожиданностью, особенно учитывая поздний час. Причем приятной. Лино давно не живет с ними, сложные отношения между родителем и сыном заставили брата принять решение переехать. Еще подростком он изъявил желание жить в кадетском корпусе, а позже делил комнату с соседом в полицейской академии, но временами он навещает его, по возможности игнорируя папу, чтобы не расстраивать больного брата. — Нам нужно поговорить. — Лино встает перед ним и громко выдыхает. Минхо чувствует волнение близнеца, что передается ему моментально. — О чем? — удивленно переспрашивает он. Весь процесс ожидаемо идет насмарку. Минхо кладет незаконченную модель на стол, и детали с тихим стуком разлетаются в разные стороны. — О том свидании, на которое ты отправил меня месяц назад. — Тут же отвечает Лино, понижая голос. Минхо не сразу осознает, о чем хочет поговорить брат. Уже год он переписывается с омегой по имени Феликс и, вероятно... Нет, уверенно может сказать, что влюбился в него. Как чертов псих влюбился в виртуального друга. Агорафобия держит его в плену дома, и он решился на отчаянный шаг — попросил брата-близнеца притвориться им. Точнее, он попросил Лино быть собой, ведь именно под этим именем Минхо ведет переписку с Феликсом, выкладывает красивые фото брата в полицейской форме и словно на какое-то время живет его жизнью. Они несколько раз созванивались по видеосвязи, но всегда только по его инициативе. В полумраке комнаты лицо не так четко видно, и всё же Лино на первый взгляд его копия. Брат — уверенный в себе, гордый и сильный человек, который никогда не лезет за словом в карман. Полная его противоположность. Минхо не любит себя. Ненавидит свою внешность и мечтает быть похожим на брата, завидуя его силе и харизме. Жизнь Минхо ограничена стенами дома. Он вынужденный интроверт, который любит онлайн-походы в музеи и другие тихие радости. Общение с Феликсом — единственный способ почувствовать себя живым. И кто захочет быть с таким человеком? Единственная надежда на харизматичного и физически развитого близнеца. Со временем он бы нашел в себе силы признаться во лжи, когда точно удостоверился бы, что возлюбленный испытывает к нему те же чувства. Он уже чувствовал, как омега нуждался в нем, и то, что это именно он, Минхо, искренний и настоящий, ему нравился, добавляло ему хоть какие-то баллы к его самооценке. Он был интересен виртуальному другу не только внешне как Лино, но и внутренне как Минхо. Но их общение внезапно оборвалось. Видимо, брат не справился со своей задачей. Всё же они очень разные по характеру. Уже второй месяц Феликс не пишет ему, закрыл все профили в социальных сетях и удалил анкету на сайте знакомств, где Минхо его нашел. И теперь жизнь снова приобрела привычные серые краски. От стен дома веет одиночеством и холодом. А отсутствие привычного «Доброго утра, пойдем пить кофе» от Феликса, которое они делали каждый на своей кухне, вызывает чувство одиночества и невосполнимой потери. От солнечного света, падающего в окна дома каждое утро, тепло и приветливо. Но это не может перебить чувство уныния и безысходности, которое прочно поселилось в нем. — Мы любим друг друга. — Без жалости и предупреждения Лино бросает эти слова в его спину. Длинные ресницы брата прикрывают тенью часть лица, когда он виновато опускает глаза к полу. — Я и Феликс теперь вместе. Мы пара. Минхо немедленно подскакивает со стула, пытаясь осознать услышанное, оборачивается лицом к близнецу. Холодная дрожь окатывает волной с головы до ног, на миллисекунду подкосив колени. Брат подходит к нему, берет за локоть и притягивает к себе, намереваясь обнять его, чтобы успокоить назревающую истерику. Минхо пытается вырваться, но близнец гораздо сильнее. — Отпусти меня! Больно! Лино разжимает руку, и он, оттолкнув его, отходит в сторону. — Ты украл его у меня! Последнюю фразу Минхо буквально выкрикивает и прижимает кулак к губам, шумно и часто дыша через нос. Второй рукой зарывается в фиолетовые волосы, а затем хватается за грудь, которая начинает ходить ходуном. Внутри плещется обида, от нее разрывает, хочется плакать, кричать, но он не может себе этого позволить, не здесь, не сейчас, не с братом, который смотрит на него пронзающим взглядом, буквально испепеляя, давит своим авторитетом и определенно внутренней силой. — Ты вор, — шепчет он, осознавая предательство родного человека. Лино медленно опускается на край его кровати, продолжая смотреть на него. — Брось, брат, — усмехнувшись, он произносит очевидные истины, не смягчая их, чтобы не причинять ему боль. — Давай посмотрим правде в глаза. Что ты можешь предложить Феликсу? Ты ведь знаешь, какой он позитивный. Ему нравится активная жизнь, он яркий. Его нельзя держать взаперти. Такого омегу нужно демонстрировать миру, показывать всем. Пусть им любуются, завидуют! — Эмоционально жестикулируя, Лино уже не может остановить поток слов, похожий на бурное течение, прорвавшее плотину. — Я могу ему дать всё это. Дать нормальную жизнь, а не ту, что проходит в серой четырехугольной коробке, в которой живешь ты. Ты, конечно, не виноват в том, что страдаешь агорафобией. Но это твоя реальность, а не его и не моя. — Близнец берет графин с водой, который стоит на его прикроватной тумбочке, наливает в стакан и делает глоток. Минхо, несмотря на уверенный тон брата, наблюдает за его нервными движениями и не может поверить, что родной человек решился признаться и завел столь неприятный диалог. — Извини, брат, но прошу, отдай его мне... без ссор и взаимных обид. — Лино смотрит на стоически держащегося близнеца. Только его выразительные, с влажным блеском глаза слишком ясно говорят о подлинных чувствах Минхо. Чувства эти не остаются им незамеченными. — Сейчас в твоих глазах слезы. Это слезы эгоизма. — Повисает долгая пауза, которую они не могут прервать. Она стелится плотной вуалью в комнате, накрывает их обоих тяжелым чувством сожаления. Но он, как всегда, первым берет себя в руки и говорит: — Ты же желаешь счастья Феликсу? И я осмелюсь думать, что и мне, своему брату. Становится слегка неприятно от того, что приходится осознанно нажимать на самые больные точки, их с Минхо братской связи. Но в то же время он уверен в том, в чью пользу проходит разговор. Брат без колебаний согласится на всё, что ему нужно. Не будет необходимости уговаривать или бояться последствий. И правда, Минхо справляется за минуту. Берет эмоции под контроль и тихо шепчет: — Надеюсь, ты сможешь сделать его счастливым. Минхо удается успокоить мысли, спрятать за грудиной всю боль. Он запирает чувство обиды в другом месте. В следующей клетке оставляет гнев. Для каждого чувства находится свое место. Он раскладывает всё по полочкам. Уже позже, в одиночестве, он будет заходить в эти отсеки один за другим, снова и снова разбиваясь. Он научился контролировать эмоции, научился запирать их, и после таких практик некоторые клетки остаются пустыми. Всё, что в них заперто, исчезает за ненадобностью. Возможно, со временем любовь к Феликсу тоже исчезнет.