Глава 14 Что скрывает сердце
26 сентября 2025 г., 16:00
Чимину жизненно необходимо хоть разок поговорить с Сокджином, поэтому он торопится в сторону элитного жилого комплекса. Он случайно узнал о местонахождении Розового омеги, подслушав разговор Тэхёна: тот уехал к своему законному супругу в ту же ночь, когда произошел их «неправильный» поцелуй.
Он хотел бы выбрать более уединенное место, подальше от чужих глаз, на случай, если между ними снова разгорится скандал. Но эта мысль тут же уходит прочь. Чимин не собирается терпеть собственное сомнение — он хочет ответы и готов разобраться в том, что произошло между ними.
«А ты готов?» — спрашивает он себя.
«Нет… нет, я совсем не готов. Никогда не буду готов», — шепчет он внутреннему голосу, ощущая тяжесть собственной нерешительности. «Что может быть во мне такого, что привлекло бы того, кого считают «мировым красавчиком? Я слишком обычный, недостаточно умный, недостаточно интересный, недостаточно смелый».
«Я готов», — говорит он себе, словно убеждая не только себя, но и весь мир. «Хорошо», — добавляет с едва заметной улыбкой. — «Тогда действуй».
Перед глазами вспыхивает лицо Сокджина — мягкие карамельные волосы, сияющие на свету, и темные, почти иссиня-черные глаза. И тут же на ум приходит длинный список его жертв и злодеяний, о которых он когда-либо слышал.
Мотор Porsche Panamera ревет, словно подтверждая его мысли. Машина резко ускоряется, лавируя между медленным потоком. Сердце стучит гулко, глоток воздуха дается тяжело.
Он откидывается на спинку сиденья и наблюдает, как город расползается перед ним. Дорога, приближаясь к центру столицы, становится шире, добавив еще по одной полосе в каждую сторону. До жилого комплекса, где живёт Намджун, всего несколько минут пути. Но ожидание давит, и ему уже не терпится увидеть огромную площадь и шикарные апартаменты элитного района, витрины, светящиеся вывески, людей в брендовых костюмах. И чем ближе он к своей цели, тем больше вокруг него начинает появляться «породистых» автомобилей. Внедорожники и спорткары выезжают с выходящих на основную трассу дорог и встраиваются в общий поток машин, который теперь становится ощутимо плотнее и оживленнее, чем был десятком километров ранее в районе холмов.
«Уж не мешает ли мне что-то встретиться с Кимом?» — скользит мысль. Чимин старается вытеснить ее, вцепившись в руль внутренней решимостью. Он должен.
Но время будто замедляется. Каждый светофор — пытка. Автомобили впереди ползут, как сонные черепахи. Дыхание рвется наружу. Хочется сорваться, закричать, распахнуть дверь и побежать по асфальту босиком, лишь бы сократить эти бесконечные метры.
«А вдруг не стоит встречать? Просто пустить всё на самотек?» — думает он. Сердце сжимается в оковах тревоги. На секунду ему кажется, что город против него, что сама дорога не хочет его отпускать дальше.
До сих пор взирающий в толпу прохожих поверх голов, куда-то в заоблачную даль, Чимин видит лишь смазанные лица. Но вдруг он замечает рыжеволосого альфу — и понимает: всё, что терзает его, всё, о чем он только мечтает, оказывается так близко. Сердцебиение учащается, когда он начинает думать о нем. Тони Глосс. Как будто невидимый волшебный луч с неба вдруг высвечивает для него одного-единственного человека, идущего по тротуару сквозь толпу безликих людей. И всё, кроме него, в этом мире как будто становится блеклым, нерезким и необязательным.
На автомате омега сворачивает с пути и паркуется у цветочного магазина, в который входит альфа. Покинув машину, Пак направляется следом.
В здании, обычно шумном, как муравейник в часы пик, царит неожиданная тишина: у кассы никого. Охранник опускает взгляд, будто его не существует. Чимин врывается в зал — и замирает посередине.
Боже, каким же идиотом я, должно быть, выгляжу», — не сводя при этом глаз с огненно-рыжих волос альфы, он принимается следить за ним.
В носу всё еще стоит дурманящий запах его парфюма. Эффектный, легкий, свежий, почти невесомый флюид озона, похожий по ощущениям на прохладу после дождя, воздух надвигающейся грозы или чистую свежесть горного ветерка. Такой необычный, энергичный, искрящийся и немного романтичный аромат.
Он общается с флористом. Чимин видит его взгляд, его выточенное лицо, его запах, улыбнувшись призраком улыбки, которую вряд ли можно рассмотреть. Незаметно для себя самого Тони Глосс окунает свое лицо в небольшой, но безумно красивый букет пионов и вдыхает их аромат.
На мгновение Чимин чувствует себя папарацци, который прячется, чтобы слиться с окружением. Он отворачивается. Какое-то горькое чувство поднимается из живота наверх, взбудораживая всё внутри, словно бабочки от волнения, только хуже и тяжелее… Фраза альфы «Ему бы понравилось» звучит тише, чем шепот. Ревность взбаламучивает, как мутный осадок в воде.
«Кому? Тэхён…» — приходит знакомая обреченная мысль, призванная вернуть поднявшийся осадок на место. «У него есть кто-то». Мысли растворяют возмущенную ревность, а, когда альфа наконец расплачивается, Чимин облегченно вздыхает и спешит следом на улицу. Но тут же болезненно морщится. Последний кадр и произнесенная фраза застревают внутри, как заноза под кожей.
Дождавшись, пока Тони Глосс уедет первым, Чимин осторожно пробирается к своему автомобилю, стараясь не привлекать внимания. Он чувствует себя шпионом, и это чувство вызывает у него отвращение к самому себе. Ему не дает покоя ощущение, что он предает доверие Тэхёна, тайно следя за человеком, на которого он сказал другу, что не претендует. Но он должен убедиться в двойной игре недоофицианта-офицера или раскрыть другие тайны, которые этот альфа скрывает. Возможно, у него уже есть семья или даже любимый человек.
Пак преследует его машину, не самую, кстати, дорогую, синий BYD, уже битые два часа, всё дальше удаляется от столицы в сторону, и это явно не просто случайность. Машина уверенно движется в сторону провинциального городка Салимхан. Он понимает, что альфа выбрал именно этот маршрут, игнорируя все возможные развилки и указатели на другие направления. И едет следом, не нарушая правил дорожного движения, не давая повода себя задержать.
Когда они въезжают в Салимхан, синее авто словно растворяется в его улицах. Его машина проезжает через город, как призрак, не задерживаясь ни на мгновение. Внезапно дорога выходит за пределы города и устремляется к горизонту. Объект слежки выезжает на трассу, сворачивает, дорога петляет, то поднимаясь в гору, то пересекая овраги, открывая на подъеме новые холмы и дали. Городская местность сменяется лесом, где листья кружатся вокруг и падают на асфальт. Налетевший ветер разносит их во все стороны.
Через окно автомобиля виднеются чугунные ворота кладбища. Они тянутся вверх, словно зубцы гигантского зверя, и кажутся входом в иной мир, где чужая тишина поглощает всё живое. День выдался по-летнему жаркий, послеполуденное солнце жжет кожу, но стоит приблизиться к границе леса и старого городского кладбища, как воздух становится холодным, влажным и вязким, будто из ледяной пещеры. Чимин ежится и в который раз оглядывается. С одной стороны — бесконечная череда старинных, покосившихся надгробий, с другой — клены и дубы, уже осыпавшие землю кроваво-красными листьями. Тишина. Густая, мертвая. Даже птицы будто обходят это место стороной.
Разлапистые дубы бросают вязкую тень на сотни надгробий, торчащих из земли, как гнилые зубы старого черепа. Чимину страшно даже подумать о тысячах тел, заточенных в темных гробах, гниющих под его ногами. Он сглатывает, но продолжает идти за человеком, который будоражит его до дрожи.
Юнги тяжело вздыхает. Его руки касаются холодной керамической фотографии, и он низко кланяется могиле. Затем подходит ближе и расстилает пиджак на траву. Горло давит липкий комок, дыхание рвется на куски. На фотографии — Тэмин в белом венчальном костюме, сияющий так ярко, что кажется: еще секунда — и он выйдет с улыбкой навстречу. Но каменный блеск глаз возвращает его в реальность. Память вырывает в прошлое — на пять лет назад. Вчера и вечность назад.
Лето. Пещера Золотого Дракона. Воспоминание накатывает, как внезапный солнечный луч сквозь холодное кладбищенское небо. И в нем — Тэмин: он встречает его в дверях — легкая тень улыбки на лице, хрупкие ключицы, блеск золотых браслетов с бриллиантами на запястьях и ослепительная белизна рубашки. Звон бутылок в пакете с продуктами, смех Тэмина, музыка, наполняющая пещеру, — и ощущение, будто Юнги отсутствовал целую вечность. А прошел всего час. Льняные кудри, большие синие глаза… и за этой невинной, ангельской внешностью — огонь, сгусток энергии, непредсказуемость. Он не смог устоять и, возвращаясь, купил небольшой букет нежно-розовых пионов. Тогда он приятно удивил омегу.
— Привет, сердце мое, — Юнги кладет букет в вазон и садится на расстеленный пиджак. Взгляд задерживается на фотографии Тэмина. Наверное, только здесь, вдохнув тяжелый воздух кладбища, он ощущает, будто очнулся.
— Знаешь… я тут такое раскопал. Если бы всё было иначе… как в глупом фильме со счастливым концом… Мы бы были из одного Дома. Я стал бы твоим братом, пусть и не по крови. Я бы защищал тебя до последнего вздоха. Никогда не позволил бы никому тебя обидеть. А если бы ты ответил мне взаимностью… я увез бы тебя на край света, мой ангел.
Чимин таится за высоким надгробием. Холод пробирает до костей, гранитная плита давит на спину, будто сама земля хочет втянуть его внутрь. Могильная тишина становится почти осязаемой, стягивая грудь. В нем поднимается чувство вины — чужая боль, чужая тайна вцепляется в него, как колючая проволока. Он не имеет права слышать это. Он вторгся туда, где живым нет места, — в священное пространство, что принадлежит лишь двоим: живому и мертвому.
И вдруг все звуки смолкают, словно не желая помешать встрече пары. Ни цикад, ни прерывистого дыхания альфы, даже ветер заинтересованно замирает. Чимин не слышит ни стонов кукушки, ни дыхания, ни даже тех странных звуков, что выдают присутствие человека. Даже лес замолкает — будто его окружает умершая природа. И тут его посещает до ужаса простая и, как кажется, очевидная мысль: «А не умер ли сам альфа?»
Тело предательски откликается — по коже бегут колючие иглы. Он на миг отвлекается на ощущения, а когда решается выглянуть из-за укрытия, возле надгробия близнецов Ли оказывается пусто. Тони Глосс исчез. Чимин поднимается и ошарашенно оглядывается по сторонам. Но того уже нигде нет. Он будто растворился в воздухе. Даже костюм исчез — вместе с ним.
«Боже, что я творю? Вот позорище! Сталкер хренов!» — с запозданием лихорадочно пытается разозлиться Чимин. — «Тоже мне иллюзионист, что устроил… небось еще одно его амплуа?» Но мысли тут же улетают темным облачком, без следа. Он снова владеет собой, немного смущаясь, и вдруг ощущает: дышать становится легче, словно тяжелый груз вины растворяется внутри.
И тут кто-то накидывается сзади, крепко зажимает рот холодной рукой, пахнущей мандаринами. В царящей тишине Чимин отчетливо слышит, как раскалывается на куски его сердце. Остальные чувства и мысли исчезают. Он не осознает, кем является, откуда пришел, где находится. Важно только одно — Тони Глосс стоит за его спиной.
— Будь ты шпион… Ты бы уже был убит, — хриплый голос касается его уха почти так же ощутимо, как горячие губы. От дыхания по коже разбегаются мурашки, и Чимин едва не теряет равновесие. — Я заметил тебя еще в Корё…
Тони Глосс легко проводит кончиками пальцев вдоль широкого атласного лацкана тренча, огибающего его шею. Одного прикосновения альфы хватает, чтобы довести до исступления. Чимин горит, дрожит и ненавидит себя за то, что тело предает его быстрее, чем разум.
Альфа медленно убирает руку от его рта и хватает его шею в крупную ладонь. Дернув назад, резко прижимает к себе спиной.
— Что ты намереваешься разнюхать, Чимин? — рыкнув, альфа обхватывает второй рукой талию, вжимая его так сильно, что сбивается дыхание.
Стук его сердца — бешеный, дикий — тонет в оглушительном треске собственного. Чимина обжигает через одежду, жаркая волна прокатывается по позвоночнику, пальцы альфы на животе сжимаются сильнее — кажется, их обоих накрывает огонь.
— Хочу знать, кто ты, — выдыхает он, закрывая глаза. Тело само тянется ближе, сильнее прижимается к нему, будто ищет этого жара. — Хочу знать, какую игру ты ведешь.
— Не-е-ет… — протягивает Глосс. — Скажи мне правду о том, что действительно тебя волнует, Пак Чимин. — Отрицательно качнув головой и дернув его, он разворачивает его к себе, заглядывая в глаза. И, к сожалению Пака, отстраняется на шаг. Ведет себя сдержанно, равнодушно.
Такого альфу невозможно не заметить. И будь Чимин его парой, ему бы не хотелось делить его внимание с десятком других красивых омег. Он хотел бы, чтобы прекрасный «незнакомец» принадлежал только ему, смотрел только на него — нежно и восхищенно. Хотя сейчас выражение его лица холодное, даже жесткое. Но он чувствует, что за этой непроницаемой маской таится желание. Он знал достаточно альф, чтобы распознать это. И не может не заметить, как Тони Глосс смотрит на его губы, а потому догадывается: альфу терзают те же желания, что и его.
— Хочу знать, почему ты меня тогда поцеловал, — решается спросить он, запрокинув голову и приводя в движение блестящие волны густых волос.
Тони Глосс хмыкает, будто он не знает или не видит очевидные истины, будто вопрос его слишком глупый или требует от него слишком явного ответа.
— Потому что хотел, — произносит тот с неожиданной усмешкой, смерив его взглядом, от которого у Чимина захватывает дыхание. — Потому что не поцеловать твои губы — грех.
От пьянящего ощущения волшебной связи между ними сердце то и дело замирает, а потом жарко, наполнено ухает. В ушах звучит счастливый, беспорядочный гомон. И тогда ужас перед огромным, неведомым и властным альфой, время от времени пробегающий мурашками по спине, вдруг сменяется беспечным восторгом. Всё прочее мгновенно делается до ужаса легким и радостным. Чимин будто летит над землей и чувствует, что всё у него именно такое, каким и должно быть — и прическа, и одежда, и взгляд, и слова.
Он, не отрываясь, смотрит на губы альфы. Собственные пальцы на бедрах сжимаются. Мгновение длится и длится. Чимин знает, точно знает: сейчас Тони Глосс снова его поцелует, как тогда. Он задерживает дыхание. Голова начинает кружиться от чего-то, похожего на счастье. Кажется, он давно знает этого человека. Этот альфа зажег в нем ту сумасшедшую страсть, о которой он всегда мечтал, но не думал, что однажды ее испытает.
Перед ним сейчас тот, которому так хочется отдать всё… Мысль эта должна встревожить его, напугать, остановить разбушевавшуюся фантазию. Но ничего этого не происходит. Просто развернувшись, Тони Глосс пересекает лужайку широкими шагами и идет к выходу из кладбища.
Восторг мгновенно угасает, сменившись отчаянием. Чимин вдруг чувствует холод. Он отнюдь не глупый. И понимает, что его в очередной раз отвергли. В горле застревает комок. Его словно охватывает пламенем унижения и стыда. Ему следует уже запомнить: такой альфа никогда не заинтересуется невзрачным омегой, с пухлыми щеками и глазами-щелочками. Такой альфа захочет самого красивого, прекрасного принца-загадку — такого, как Тэмин, такого, как Тэхён.
— А Тэхён? — вслед ему кричит Чимин, останавливая его этим именем. Тот замирает, как вкопанный, и всё же оборачивается. Но молчит. Чимин сам подходит к нему, бегает по его лицу глазами. — Что вас связывает? Вы любовники? Бывшие?
Глосс молча смотрит на него. Чимин, затаив дыхание, ждет ответа, умирая от желания услышать другое имя. Стыд и смущение всё еще сжигают его, а при мысли о том, что он никогда не сумеет привлечь альфу, подобной породы, в груди разгорается обида и досада. Ему станет легче, если он назовет имя другого омеги.
Кадык альфы скользит вверх по горлу, а затем ползет вниз. Губы раскрываются. Чимин прожигает их глазами, изо всех сил пытаясь не думать о том, как хочется наброситься на него и поцеловать. Но сдерживаться становится все труднее. Что-то в этом человеке затрагивает его душу, наполняет незнакомым голодом — его запах, аура, взгляд…
— Нет, — шепчет тот. — Я бы никогда не осквернил его собой.
— А меня значит можно? — бушующий водоворот эмоций вспыхивает мгновенно и уже не дает покоя. И лишь немногие из них приятные. Возмущение и ярость подавляют все остальные чувства. Теперь омегой двигает только злость. Хотя этот альфа само совершенство, сам соблазн, больше он не желает его видеть. Никогда. Кем бы Тони Глосс ни был. — Я что, по-твоему…
— Тебя возжелает даже сам дьявол, Чимин, — перебивает его Глосс. — Что так смотришь? Невинно, будто и сам не знаешь, насколько ты…
— Насколько я что? — Попытка Чимина говорить спокойно и невозмутимо проваливается с треском. Незнакомое тепло поднимается с самого дна души, усиливается и растет, пока не начинает жечь заживо. Внутри будто что-то взрывается — и образуется пламя.
— Возвращайся домой, Чимин. Вечереет, — альфа сжимает зубы так сильно, что он отчетливо слышит скрежет, а на его щеках проявляются желваки. Темные глаза обжигают холодом. Маленькие губы изгибает жесткая, не обещающая ничего хорошего ухмылка. И, ничего более не говоря, Тони Глосс развернувшись, быстро уходит.
***
— Пташка принесла новость об убийстве главы триады Ван, — докладывает Чан Хёк, стараясь игнорировать вид стоящего перед панорамным окном господина. Под длинным шелковым халатом, усеянным крупными цветами и облегающим крепкие бедра, проступают грациозные очертания его фигуры, придающие ему сходство с дикой кошкой. Омега стоит, застыв у окна, держа в руках пузатый бокал, задумчиво глядя вдаль. На фоне предзакатного солнца, окрасившего небо во все оттенки пламени, господин кажется древним богом, явившимся из Иного мира, — то ли для того, чтобы даровать милость, то ли для того, чтобы принести беду. — Есть новости и из Дома Черного Волка. «Посмотри на меня!» — мысль жжет язык. Хочется приказать, заставить омегу обернуться и встретить его взгляд, ощутить его на своей коже. Несколько долгих минут он терпеливо ждет, пока господин снизойдет до него. И, наконец, тот медленно поворачивается. — И? Не тяни, — ровно, но с нетерпением произносит Ким. — В их Доме отгремел праздник… Новый глава Чон Хосок обвенчался с омегой, — собственный голос звучит слишком тихо и хрипло. Чан Хёк кашляет в кулак и невольно выпрямляется, словно ожидая удара. — Не за горами то время, когда власть нового главы окрепнет, если его омега начнет плодить наследников. Господин, точно угадывая его мысли, смотрит с едва заметным упреком, но молчит. Выбравшись из омута раздумий, омега медленно двигается в его сторону — шаг за шагом, выпрямившись во весь рост, величественный, как подобает тому, кто носит в крови силу великородных. Глубоко вдохнув, хозяин опускается в кресло напротив, в комнате становится снова можно дышать. Закрыв глаза, Сокджин сосредотачивается, задерживает дыхание, отгоняет цветной туман, еще цепляющийся за его сознание. Когда открывает глаза, то смотрит на слугу уже иначе — не взглядом «палача», прожигающим до костей, а человеческим, усталым, ищущим понимания. — Нужно назначить встречу с наследником Чхве в самые ближайшие дни, — задумчиво говорит он, всё еще находясь во власти своих мыслей, и затем отставляет бокал в сторону, поджимая пышные губы, как будто попробовал что-то кислое. Его собственное бессилие будто звучит в этих словах. Клану «Химера» нужен наследник, которого он не может дать. Горькая истина жжёт изнутри, словно раскаленный клинок: он не хочет, чтобы муж изменял ему ради обретения ребенка. Ни один омега в здравом уме не пожелает такого для себя. Но наследник необходим. Не просто ребенок — Ворон, носитель силы, которую способен подарить их Дому лишь Ким. Сердце пропускает удар. Мир вокруг замирает, теряя всякое значение. Запах сладкой ванили, слабый и едва уловимый, заставляет его кровь огнем бежать по венам. Совсем недавно, буквально три дня назад, на его месте находился фаворит Намджуна. Почему-то неприятно колет глубоко внутри. Не ревность ли это? Или всё же древний инстинкт собственника? Но какая разница, если жжёт одинаково? — А что там с Кристофером Баном? — он сам удивляется, насколько быстро пытается уйти от собственных мыслей. Сокджину очень не хочется, чтобы человек, который к нему хорошо относится, подумал, что у него с головой непорядок. Поэтому переводит тему разговора в другое русло. — Ты связался с ним? Чан Хёк понятливо кивает, принимая самый скучающий вид из всех возможных. И он очень благодарен ему за понимание: альфа ничего не спрашивает и не пытается утешить. Впрочем, он даже не знает, знает ли слуга всё, что происходит в его жизни, и — если знает — насколько правильно всё понимает. Хотя… разумеется, Чан Хёк всё знает и всё понимает, иначе бы он так на него не смотрел… и не молчал бы с такой жалостью в глазах. Оно и неудивительно: домоправитель ведь является шпионом, контрразведчиком, но главным образом тайным бойцом и убийцей. — К нему действительно сложно подобраться. Господин сидит почти против света, наискосок к окну, у угла маленького мраморного столика. Его гладкое плечо, выглянувшее на миг из-под халата, отливает топленым молоком. Золотистый луч из панорамного окна, разделенного Т-образными рамами, ложится ему на висок, на пряди волос, высвечивает треугольник крыла аккуратного прямого носа, контрастно заостряет грань верхней губы и скользит по пухлой нижней… Как ни избито звучит, Чан Хёк едва может дышать, глядя на него. Есть что-то невероятное в том, как омега похорошел. И то, что они сейчас обсуждают дела клана в пентхаусе главы клана «Химера»… В животе появляется вызывающая тошноту слабость. Альфа видит только тень присутствия законного супруга, предназначенного ему судьбой омеги, и ощущает ненависть — так же остро, как будто смотрит в перекошенное от злобы лицо Ким Намджуна, того, кто похитил сердце его нареченного. И сильнее всего ощущает ненависть к нему. — У главы КАПО Волков охрана двадцать четыре на семь… Сложно застать его одного, — он потирает указательным пальцем лоб, на котором залегает складка. — В публичных местах Бан даже туалет посещает только с кем-нибудь из сопровождения, — презрительно хмыкнув, добавляет он. — Постараюсь сосредоточиться только на этом… Судя по всему, у моего господина теперь нет повода возвращаться на «Кухню», — спокойно, но при этом немного укоризненно добавляет он. Последняя сказанная синоби фраза звучит как бы небрежно, но с явным намерением поддеть независимый от сантиментов нрав Сокджина. Где-то в глубине начинает просыпаться тот циничный Розовый омега, но он изо всех сил заталкивает его обратно в спячку. Сокджин сидит у чайного столика и должен вести разговор с верным слугой, сидящим напротив него, стараясь через него выпытать решение той для него важной информации, которую представляет любовник его мужа. Но он не имеет полной свободы мыслей, потому что ему становится мучительно неловко. Мучительно неловко ему оттого, что напротив него сидит человек, который верен ему только как холодному, расчетливому стратегу — Ким Сокджину. Ни первому омеге, ни законному супругу Ким Намджуна, а только ему, наследнику Дома Трехного Ворона. Альфе хочется думать о хозяине — о том, как мягко ткань халата обнимает его плечи, как ложится на изгибы тела, и о вырезе в виде трапеции на груди, который при каждом движении чуть приоткрывает скрытое. Этот вырез словно дразнит, лишает свободы мысли. Он воображает себе, вероятно ошибочно, что это сделано на его счет, и потому считает себя виноватым уже за одно только право видеть и за одно то, что вырез этот сделан. Синоби старается не смотреть, но взгляд предательски возвращается. Ему кажется, что он сам себя обманывает, что ему следует что-то объяснить, объяснить свои чувства, и потому беспрестанно краснеет, беспокоен и неловок. Неловкость его сообщается и господину. Но Розовый омега, кажется, не замечает этого или просто игнорирует, нарочно затягивая его в разговор. — Хорошо хоть Дом Нефалем теперь под моим контролем, — задумчиво глянув на свой бокал, Сокджин берёт его со столика, потом, неопределенно хмыкнув, опрокидывает в себя остатки бордового вина. Терпкая жидкость, прокатившись по горлу, разъедая его изнутри, падает в желудок. — Какая же гадость! Уф… Своеобразно! — сдавленно выругивается он, поморщившись и ошалело моргает, видимо, стараясь осмыслить ощущения. — Забористое, однако! Безразлично пожав плечами, он снова внимательно смотрит на слугу, словно проверяя, заметил ли тот мимолетное смущение. И едва заметно кивает, выдыхая с облегчением. — И то, что Ли Дон Гон со смерти сына не вылезает из притонов, мне только на руку, — ухмыляется с легким превосходством, хоть внутри до сих пор негодует от нового себя, к которому привыкнуть оказывается совсем непросто. — Вы доверяете ему? — вкрадчиво интересуется Чан Хёк. Его начинает несколько беспокоить затянувшееся уединение хозяина со своим мужем и легкая неуверенность в тоне еще недавно его властного голоса. — А кому в наше время можно доверять? Сокджин не смотрит на слугу, чувствуя его серьезный пристальный взгляд на своём лице, на губах. Чан Хёк так внимательно смотрит на него, что он невольно опускает голову, уставившись на свой пустой бокал. — Его брату доверял ваш отец. Глаза синоби наливаются чистой преданностью. Чан Хёк складывает пальцы в простой, незатейливый жест, переплетая их и сжимая костяшки, будто силой удерживая внутри то, что рвется наружу, то, что связывает его с господином крепче любых клятв. — Нельзя доверять тому, кому терять нечего, — произносит многозначительно Сокджин. — Мне доверять можно. Сокджин непроизвольно думает, что Чан Хёк не только хорош собой и умен, но еще и умеет слушать его так, как будто, пока звучит его голос, весь мир перестает для него существовать. Альфа всегда так сосредоточенно и внимательно смотрит ему прямо в глаза, так нежно улыбается, так глубоко понимает то, что он не успевает даже оформить в слова, что он вдруг осознает: как же не хватает ему всего этого в его жизни — вот такого включенного слушания, внимательного взгляда, попыток понять его… — Такие, как ты, один на миллион, — тихо, с благодарностью говорит он, позволив себе редкую улыбку в его сторону. Чан Хёк едва уловимо кивает в ответ. Он снова смотрит на него преданно и честно. Сокджин прочищает горло, потому что выдерживать этот его взгляд становится невозможно. И молчание между ними повисает какое-то слишком уж неловкое. — Ладно, закончим на сегодня. Обменявшись понимающими взглядами, оба одновременно встают — пора каждому по своим делам. Проводив визитера до дверей, Сокджин смотрит ему вслед, когда альфа идет к лифту. И сейчас в нем нет и следа от уверенного и властного лидера Воронов: вместо этого в его облике проступает растерянность и тень вины, которую он тщетно пытается спрятать даже от самого себя.***
Сокджин просыпается в тот миг, когда возвращается муж. Попытка поцеловать его спящего оказывается тщетной: нервно вздрогнув, он открывает глаза. Пытаясь оценить обстановку, убеждается, что их только двое. Подавленный недавним визитом Чан Хёка, он хотел бы рассказать о новых сведениях, надеясь получить конструктивный план или второе мнение насчет всех произошедших перемен в триаде Ван. Но минутная слабость сменяется твердым убеждением, что этого не стоит делать. Ему кажется, что муж чует его, словно хищник, уловивший запах чужого самца на своей территории. У Намджуна и без того болезненная ревность ко всему, что приближается к нему, даже если альфе это только кажется. Он пытается подняться, но тот, крепко ухватив его запястье, пристально всматривается в его лицо. — Что? — возмущается Сокджин. — Прекрати! — Потянув руку на себя, он старается разжать крепкие пальцы мужа. — Что ты делаешь? Намджун сидит на краю кровати, одновременно наслаждаясь растерянным видом омеги, надеясь, что сможет использовать временную слабость супруга в свою пользу. Он прикладывает палец к его губам, не позволяя продолжать говорить. — Я предупреждал тебя, что всегда узнаю, если ты общаешься еще с кем-то в отсутствие меня… Чего он хотел? Он пытается погладить по спутанным во сне волосам, поправить некоторые пряди, одновременно принюхиваясь. Но супруг уверенно отводит его руку. — Принес новости на хвосте! — Сокджин недоуменно пожимает плечами и огрызается, ведь муж прекрасно знает, что Чан Хёк никогда не переступит черту в их отношениях хозяин — слуга. Но, чтобы не доводить ситуацию до скандала, он решает поскорее закончить слишком эмоциональный диалог: — Остынь… Не забывай, я не просто какой-то там омега. Но с Намджуном слова эти не прокатывают. У него свои мысли на его счет. Альфа серьезно, почти строго, приподнимает бровь и заученным тоном произносит: — Ты для меня всегда был и будешь самой большой ценностью в жизни. Ты не должен распыляться на других… Ты же знаешь, ты для меня важен! — Он пытается его обнять. Но уже плохо вынося перемены его настроений, Сокджин ускользает от протянутых рук и добавляет: — Не пытайся меня приручить… — бросает обиженно. — Мне сегодня надо уйти! Я сижу здесь будто в клетке, уже сколько дней? — Капризный. — Улыбнувшись, Намджун наклоняется и целует в самый кончик упрямо нахмуренного носа омеги. — Я принес тебе подарок. — Опять. — Сокджин хмурится. Все дни, что он находится в пентхаусе мужа, Намджун приносит ему подарки. Подарками это, конечно, назвать сложно — скорее он собирает ему целый гардероб. И даже не гардероб, а коллекцию: всевозможные пижамы с рюшами, бантиками и кружевом, нижнее бельё, довольно откровенное — с чулками, стразами, корсетами, портупеями, халаты из чистейшего шелка. Всё люксовое, брендовое. Сокджин же на эти широкие жесты мужа реагирует демонстративно — ходит по квартире исключительно в его рубашках. Намджун кладет на его колени очередную красивую коробку с лентами. Сокджин нехотя, нарочито медленно и с легким пренебрежением тянет за них. Края коробки сами расходятся, и его взору предстает нечто, что трудно даже разобрать: блеск, радужные переливы. Он вытаскивает странное переплетение страз и ремешков и, брезгливо морщась, спрашивает: — Что это? — держит находку за кончики пальцев, будто опасаясь заразиться. — Стрепы на тело. — Намджун довольно улыбается. — Хочу, чтобы сегодня ночью ты их надел. — Воспользовавшись замешательством супруга, он крадет поцелуй в уголке его губ. Внутри вскипает всё сразу: возмущение, гнев, смущение. Слишком запутанные эмоции, чтобы понять их до конца, но они точно негативные. Вспыхнувшая волна сопротивления захлестывает омегу: Сокджин резко бросает вещь обратно в коробку, и та с грохотом летит в сторону гостиной. — Невыносимый, заносчивый, эгоистичный баран! — взрывается он, поднимаясь во весь рост. Хотелось бы даже топнуть ногой, но ноги путаются в постели. Он уже собирается спрыгнуть на пол, как муж снова хватает его за запястье горячими пальцами и рывком тянет к себе. От резкого движения он падает ему на колени, вцепившись пальцами в спину через рубашку, но Намджун тут же обнимает его за талию, не позволяя упасть. Тот и сам пугается резкости и виновато выдыхает: — Черт, Джини, прости… Сокджин смотрит ему в лицо, сбитый с толку не меньше. Неожиданное извинение, непривычно крепкие объятия — всё это вызывает хаос в груди. Взгляд сам собой цепляется за виновато поджатые губы мужа, и сердце срывается в бешеный ритм. — Прости еще раз… — Намджун осторожно касается ладонью его щеки, и каждый нерв отзывается дрожью. — Шутка не удалась. Хотел лишь увидеть твою реакцию. — Он спешно отдергивает руку, прокашливается и уже мягче добавляет: — На самом деле у меня другой подарок. Он аккуратно перекладывает его обратно на постель и поднимает с пола еще одну коробку, заметно больше. Сокджин сразу узнает фирменный знак любимого бренда. Под пристальным взглядом мужа он открывает упаковку, отодвигает бумагу тишью и достает классическую хлопковую рубашку цвета прозрачной воды. Рубашка в его руках кажется чем-то слишком простым и трогательным после нелепого блеска ремешков и страз — как глоток воздуха, как что-то настоящее. — Тебе нравится? — озабоченно спрашивает Намджун, с надеждой взглянув на супруга. Сокджин молчит. Лицо омеги вдруг меняется, и весь он будто меняется, застывая. Их взгляды в этой тишине сходятся, проникновенно улыбнувшись друг другу. Картинка омеги как будто застывает надолго в его глазах, а тем временем, вероятно, это длится какие-то секунды. Наполненные беспокойством глаза Намджуна широко распахнуты, буквально выдавая морские штормы, бушующие в его душе. Но вдруг Сокджин весело смеется. — Мне нравится. — Со смехом отзывается он, и это выводит его из ступора. Коснувшись его рук, ладоней и лица кончиками пальцев, Намджун рассматривает, стараясь убедиться, что с ним всё в порядке. Сжав горячую ладошку, он нежно целует его в щеку. Сокджин краснеет. Ему нравится, когда муж его целует, но чувствует он себя при этом всё еще как-то… странно, непривычно. Слышится басистый смех Намджуна. Хищность и мощь манят его к себе. Сокджин смотрит прямо в его глаза, в которых отражается весь мир для него — и это именно он. Омега понимает, что пока не влюбился, но, видимо, альфа подводит его к финишной прямой. Еще чуть-чуть — и он начнет тонуть в нем. — Я одену ее завтра… — осторожно начинает он. Сокджин понимает: нужно объясниться и расставить все точки над «i», пока его еще не затянуло сильнее, пока он не потерял себя. Цель еще недостигнута. Он посвящает себя ей душой и телом с первого дня, когда взял управление своим Домом, и до этого момента. Но с чего начать и захочет ли муж его слушать омега не знает. — Завтра я уйду. — Сокджин рад вновь услышать сталь в своем голосе. — Некогда прохлаждаться. Я и так слишком задержался у тебя. — Черт, — тянет с раздражением Намджун, резко соскочив с места и заламывая пальцы. Он начинает нервно мерить шагами спальню, его слегка потряхивает от накрывающих эмоций. Паника, смятение, странное бессилие охватывают сознание. Супруг всё это время молча следит за ним. Наконец, он перестает метаться по комнате и опускается на колено возле омеги. — Нет… Переезжай ко мне. Хватит уже делать вид, что мы чужие друг другу. Нам ведь хорошо вместе… Не говори, что это не так. Я не поверю. — Положив голову на колени омеги, он обнимает его. — Обещаю, больше никаких подобных выходок. Если тебе нравится моя одежда — носи. А хочешь — я сожгу всё, что подарил? — Не надо ничего сжигать, — отвечает Сокджин, хмыкнув с какой-то печальной усмешкой. — К чему эти крайности. Подняв голову, муж заглядывает ему в глаза. Сокджин пытается собрать мысли, которые отрепетировал в одиночестве, но тщетно: он впадает в глухую тоску, видя бесконечное отчаяние в глазах альфы. Отчего даже прикрывает свои, чтобы не смотреть полностью. Он чувствует, как его щеки касается шершавая ладонь мужа, и поднимает веки. Намджун на коленях, а на серые радужки разливается слегка увеличенный зрачок. Ладонь мужа застывает на щеке, и Сокджину кажется, что альфа не дышит, всматриваясь в его лицо. Неосознанно он поднимает руку, желая коснуться его, и тут же его запястье мягко обхватывают. Взгляд мужа перемещается на его ладонь, а другая рука также оказывается в плену. — Тебе должно быть приятно, Джини, нравится видеть, когда перед тобой стоят на коленях? — тихо произносит Намджун чуть хрипловатым голосом. — Доволен? — он продолжает сидеть у его ног, хотя по тону его голоса понятно, что он сейчас определенно ломает себя. — Омега, поставивший на колени альфу… Хочешь, чтобы я умолял тебя? — Мне ничего этого не надо. — Сокджин не хочет слушать его слова, хотя всё, что муж говорит, приемлемо к нему. Но ни дар убеждения, ни харизма не могут заставить его делать то, что Сокджин не хочет. А у Намджуна практически получилось завладеть его сердцем. И сейчас он думает про поцелуй, который чуть не случился. Себе он может не врать: поцелуй он жаждал. Вот только слова мужа оттолкнули. Намджун явно убежден, что он падет жертвой его чар, как и все его пассии. И что-то подсказывает Сокджину, что альфа рассчитывал на его жалость. А у него на жалость и повиновение аллергия. — Я предупреждал тебя, не пытайся меня приручить, — почти спокойно произносит он. — Мне не нужно ставить тебя на колени, чтобы потешить свое эго. Я знаю, на что я способен и что я могу. А тебе, уверен, не нужна моя жалость. Не позорься! Встань! Намджун больше не видит в омеге той феминности и истеричности, как раньше, только холод и расчет. Он глубоко вдыхает его аромат, задерживает дыхание. В ответ Сокджин зажмуривается, упирается руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но он гораздо сильнее. — Джини, — практически рычит он, будто зверь, — привяжу… Свяжу тебя. Не уйдешь. А затем… происходит такое, что Сокджин совершенно не может объяснить. Муж касается губами его коленей, и он вздрагивает всем телом, будто его пронзает электрический ток. Задержав дыхание, он собирается с силами, чтобы накричать на него, но Намджун накрывает его губы своими и жадно целует. Поцелуй длится недолго, но ему кажется, что проходит вечность. Намджун отстраняется и смотрит на него. Сокджин чувствует его взгляд. Приоткрывает глаза, выдыхая. Он смотрит на него, и серебро в его глазах светится ярче. — Ты монстр! Чудовище. Не человек! Хотя я и так это знал. — Намджун сжимает кулаки и тяжело дышит. — Но ты мой. Он хватает его за руку и притягивает к себе. Откуда у него столько сил, ведь Сокджин упирается, не уступая. Он валит его на кровать и наваливается сверху, с силой вжимая в постель. Сокджин больше не сопротивляется. Он замирает, словно тело больше не принадлежит ему. Поцелуй жадный и лихорадочный лишает Сокджина возможности сопротивляться. Сильные ладони на бедрах и под футболкой, тесно прижимающие к себе, и все возражения исчезают. Тело содрогается от напряжения, внизу живота разливается горячее ощущение, одновременно сильное и пустое. Омега прекрасно знает, как избавиться от этого ощущения, поэтому, обхватывает мужа ногами, на ощупь пытаясь найти застежку его штанов. От горьковатого, бальзамического запаха альфы и вкуса поцелуя Сокджин почти теряет голову. Он цепляется за поясницу, прижимаясь еще сильнее, чувствуя возбуждение сквозь ткань, и не сдерживает стона, прикусив его губу. Намджун срывает с него пижамные шорты, но тут же отстраняется, глухо выругавшись. — Снимай сам, а то опять я виноват буду, — хрипло бросает он, торопливо хватаясь за свои штаны. Пальцы дрожат, пуговицы не слушаются, и Сокджин с облегчением думает, что свое белье стащить куда проще. — И футболку мою тоже снимай. Ненавижу, когда ты носишь мою одежду! — Пуговицы, — с нервным смешком отвечает Сокджин, кивая на его рубашку. — Ты тоже сам. Альфа не дожидается. Наклоняется, снова целуя — яростно, почти болезненно, с привкусом железа от прикушенной губы. Пару пуговиц он вырывает вместе с нитками, ткань трещит, но омеге плевать: его пальцы скользят по обнаженной груди, зацепляясь за горячую кожу. Они справляются почти одновременно. Намджун рвет с себя рубашку, но в тот же миг Сокджин наконец добирается до самого сокровенного, освобождая его из плена ткани. Альфа выдыхает проклятие на английском, не отпуская его губ, перехватывает запястья и резко прижимает их к своим бокам. Его дыхание обжигает щеку, и Сокджин чувствует, как у него под кожей стучит каждая жилка. — Я и так едва сдерживаюсь, — сдавленным голосом произносит тот и подхватывает его под бедра, легко поднимая, словно он и правда ничего не весит. В следующее мгновение тело омеги пронзает острый толчок — тугой, нестерпимо тесный, балансирующий на грани боли, но сводящий с ума сладостью. Горячая волна растекается по животу, пальцы сами цепляются за плечи мужа, а ноги судорожно обхватывают его, требуя еще ближе, глубже, сильнее. Намджун двигается грубо, яростно, почти хищно. Каждое движение рвет воздух из груди, и Сокджину хочется ровно того же — быстро, жгуче, без лишних слов, без прелюдий, только чистый инстинкт и невыносимое желание. Язык альфы властно хозяйничает во рту, в такт резким, сбивчивым толчкам бедер, и каждый новый удар прожигает тело искрами под плотно зажмуренными веками. Пока очередной толчок не взрывается яркой вспышкой — волна удовольствия накрывает с головой, прокатывается по каждой клеточке, и на мгновение перед глазами распахивается небо, усыпанное россыпью звезд. Они падают в него вместе, с одним на двоих приглушенным, дрожащим стоном. Из вязкого состояния между сном и явью, где нет ни одной мысли, только вспышки тела, Сокджин возвращается к себе спустя несколько секунд — когда муж освобождает свои ладони из-под его бедер, медленно скользит вверх и мягко сжимает его талию. Тихий, глубокий вздох удовлетворения срывается с губ Намджуна, пальцы замирают, чуть вдавив кожу, будто он не может насытиться этим ощущением. Сокджин тоже вздыхает, пытаясь собрать себя воедино: хотя бы выпрямиться и оторвать голову от его плеча, в которое всё еще упирается лбом. Но после этой сумасшедшей вспышки ни сил, ни желания двигаться не остается, а одной воли недостаточно. — Чудовище, говоришь?.. — нарушает он тишину, голос звучит непривычно хрипло. — Ты ведь сам заключил брак с тем, кого называли «Мясником». О чем ты вообще думал? — Отец предупреждал. Сразу выложил все слухи — «Мясник», «Осьминог», «Принц-девственник»… Я тогда страшно разозлился на него, — хрипло усмехается Намджун, но пальцы не останавливаются, продолжая гладить талию омеги — любимое место, к которому он возвращается снова и снова, сколько они знакомы. — Почти год тебя не видел. Соскучился до безумия. Он тянется ниже, к груди, и Сокджин зарывается пальцами в короткие густые волосы мужа, чувствуя под ними жар его кожи. Пряди жестко колются, как щетка, полоски на висках приятно царапают ладонь. Но, несмотря на всю разлившуюся нежность, он ворчит, срываясь на шепот: — Подожди… дай хоть в душ сходить… Намджун в любой одежде выглядит тяжелым, почти неуклюжим, но стоит ее снять — и перед глазами остается сама скала. Песочная кожа со следами редких шрамов, мышцы будто высечены из камня. Плечи — крепостные стены, руки — могучие и плотные, в обхвате почти как его бедро. Сокджин сам не хрупкий, но рядом с ним всё равно ощущает себя миниатюрным. И в этом — своя опасная притягательность. Альфа всегда пугал. Силой, звериной энергией, умом, голосом, от которого стены будто дрожат. Слишком похож на тролля из сказки, только кожа не зеленая. А ведь стоит ему лишь сжать ладонь на шее — и он сломает ее без усилий. Но сейчас от этого не страшно. Сейчас это — будоражит. Жажда Намджуна почти отчаянна. Недели разлуки выжигают его изнутри, и он прижимает омегу так, словно боится потерять снова. В каждом поцелуе — вкус голода, в каждом прикосновении — желание запомнить. Это не просто страсть, это инстинкт обладания, который не отпускает. Они не разговаривают. Слова сейчас только лишние. Их время дорого, и они заполняют его тем, что им нужно обоим. За вторым разом следует третий — уже томный, медленный, нежный, с тягучим дыханием и поцелуями, которыми невозможно насытиться. Намджун сидит на кровати, прислонившись спиной к мягкому изголовью, баюкает супруга на коленях, и обоим по-прежнему нет ни сил, ни желания шевелиться или говорить. Тело наполняет блаженство, которое оказывается тяжелым и плотным: руку лишний раз не поднять, не то что подняться, нет сил привести себя в порядок. — Как же я хочу тебя приповать к себе наручниками, — нарушает молчание Намджун, ладонь медленно скользит по бедру супруга, а губы целуют шею. — Уложить тебя на постель и не выпускать из нее по меньшей мере несколько дней… — Намджун, — вздыхает Сокджин, не поднимая головы с его плеча. — Я же объяснял, наши с тобой отношения… — Я помню, — спокойно перебивает муж. — Обещал себе, отцу и тебе запомнить, — усмехается он. — Сугубо деловое соглашение… Но ведь оно считай уже не действительно. Сокджин медленно приподнимается, упираясь ладонями в грудь альфы, и принимает сидячее положение, глаза наполняются возмущением. Хотя он понимает, о чем Намджун хочет сказать с самого начала, внутри всё замирает. Мгновение тянется, словно целая вечность, и вот — сейчас он услышит из уст мужа то, чего так долго ждал и чего боялся: — Тот факт, что ты не можешь иметь детей… Он не успевает договорить, как Сокджин дергается, подскакивает и нервным движением сдергивает одеяло, накрывая свое голое тело. Негодование, гнев, досада, различные страсти смешиваются в его душе, меняя выражение лица. Не дожидаясь последующих неприятных слов, просто собравшись с силами, он уже опускает ноги на пол, но его неожиданно перехватывают за талию и валят на подушки. — И куда это ты собрался? — недовольным тоном спрашивает муж, нависая над ним. — К себе, — отвечает дерзко Сокджин. — Зачем? — Хочу, — спокойно, почти равнодушно отвечает он. Но следующая фраза, сорвавшаяся из уст альфы, напрочь стирает маску напускного безразличия с его лица. — Останься со мной, — просит Намджун. Он именно просит, показывая, что примет его отказ, но очень не хочет, чтобы Сокджин отказывался. Это отражается в его мягком, нежном взгляде, сквозит в голосе. И… омега просто не может уйти. Не хочет. — Я много думал, — из-за избытка эмоций говорить у него получается только шепотом, но Намджун продолжает. — Мне не нужен от тебя ребенок, только ты… — мелькает мысль, что, может быть, остановиться, не продолжать, но он отмахивается от сомнений, как от назойливой мухи. Приподняв подбородок супруга, он внимательно, ласково заглядывает в его глаза. Глубокий бархатный голос проникает в самые отдаленные уголки измученной души омеги. — Ты моё счастье, моя гордость, моя семья. Почему же рвешь мне душу в клочки при каждой попытке всё сделать правильно? Я не представляю своей жизни без твоих темных глаз, ядовитой улыбки, дерзкого упрямства. Без твоей длинной шеи и тонкой талии. Ты появился как божество. Когда я впервые встретил тебя в аэропорту… Намджун внезапно запинается. Никогда прежде он не произносил таких откровений. Голос его слегка хрипит от волнения: — Есть… много других способов завести наследника. Слова винтом буравят мозг, голова раскалывается от зудящей боли и страха. Хочется кричать, лишь бы не слышать его голос. Сокджин намеренно тянет паузу, чтобы не заговорить с мужем. Он знает: если не выдержит, тем сложнее будет вернуть ту близость, что между ними сейчас. И всё же он боится ее, боится снова попасть в сети альфы, стать зависимым от каждого его звонка, каждого слова, каждого прикосновения. Молчать безумно больно. Жестоко по отношению к сердцу, оно глупое — всё рвется к нему, несмотря на прошлые раны. А разум тем временем довольствуется собственной способностью манипулировать и не устает хвалить его за мужество и стойкость. «Ты умничка, добился своего». — говорит он. «Я хочу тебе верить», — шепчет сердце. Сокджин продолжает плыть в своей холодной тишине, загружая себя другими мыслями, лишь бы не слышать бесконечный спор внутри себя. И чувствует, что муж делает то же самое — он хочет верить в свои же собственные слова. Ложь привлекательна на вид и сладка на вкус, но платить за нее приходится дорогой ценой: послевкусие такое, что мало не покажется — самый смертоносный яд не сравнится. Правда всегда горчит, и от нее так часто хочется плакать. Но после нее на душе чисто, как после дождя. Ложь на сердце — словно ржа на металле, подтачивает незаметно, портит всё самое светлое и крепкое. «Прошу тебя, лучше один раз ударь меня правдой, чем долго и мучительно убивать красивой ложью». — Я помню свои мечты. И знаю твои, — продолжает Намджун. — Я буду дарить их тебе щедро, одну краше и заманчивее другой. Я буду наливать их тебе вместе с утренним кофе и заворачивать с кебабом на обед. Ты будешь идти с ними и побеждать, потому что теперь нам сам черт не страшен. Верь в себя. Ты почти всемогущ. — Но знаешь что? — Муж делает паузу, его голос становится мягче, но в нем слышна стальная уверенность. — Вся фишка в том, что в этих мечтах мы вдвоем... Вместе. Без этого ни одна мечта не работает. Ты правда думаешь, что они пригодятся мне с другим? Наивный. Они либо наши, либо только мои. Понимаешь? Ведь я мечтаю… о нас. Счастливых и любящих друг друга вечно. Так вот: ты либо со мной, либо я не отдам тебя никому. Голос мужа пронзает голову Сокджина до боли, наполняя ее разнородными шумами и не оставляя при этом шансов разобрать хоть единое слово. Обрывочные, неразборчивые фразы доносятся издалека, напоминая свист сильного ветра. Даже заткнув уши обеими руками, не получилось бы избавиться от этого разрывающего разум ужаса. Больше всего на свете хочется сейчас заткнуть уши. Ведь Намджун не знает его мечты. Не знает, какие у него планы и на что он готов пойти ради их достижения. В его мечтах только он и младший брат — омеги из Дома Трехного Ворона, поставившие на колени всех тех, кто считает омег вторым сортом. — Может и останусь… — неуверенно отзывается Сокджин, стоя спиной к мужу, лицом к выходу, и думает о том, чтобы его пребывание здесь продлилось не больше месяца. — Верни мне мой статус консильери клана. — Он оборачивается: Намджун сконфуженно смотрит на него. Чуть пожимает плечами, будто говоря: «Сделаю», — и внутри что-то снова начинает таять. Но Сокджин напоминает себе, кто он и какова его цель — что он должен сделать, — и отворачивается, закрывается, уходит в себя, запирая сердце на стальной замок, выкинув ключ. — Джини, — горячая ладонь дотрагивается его руки. Прикосновение нежное, будто крыло бабочки касается кожи. — Ты переедешь ко мне? Не хочу потом думать, что я на тебя давил. — Омега стоит замерев. — С тобой всё хорошо? Пелена мыслей спадает, и Сокджин видит перед собой мужа. Всё ли со мной хорошо? Кажется, что он издевается! Ведет себя так, как будто ничего не произошло год назад! — Джини? — рука Намджуна скользит вверх к его лицу, почти касаясь щеки, но он вовремя реагирует. — Всё отлично! — Отшатывается от мужа, как от прокаженного. — И прошу, держи себя в руках. — Что за… — Намджун недоуменно тупит взгляд. — Наказываешь меня? В грудь врезаются острые осколки безразличия омеги, неприятно холодя тело. Намджун смотрит на супруга, что воскрешает прошлое в памяти, оживляет чувства и переворачивает его мир вверх ногами. Снова. Что в нем такого, что лишает покоя и сна? — Я не хотел делать тебе больно, — само вырывается из его рта. «Больно? Интересно, о какой именно боли он говорит? О той, что причинил мне год назад, или о той, что нанес сейчас?» Сокджин делает глубокий вдох, пытаясь вновь сосредоточиться на целях. Это то, чего ему сейчас не хватает. Но мысли постоянно соскакивают в сторону. — Уже неважно… — получается слишком холодно, а ему нужно поддерживать пламя в сердце альфы. Вздохнув, он добавляет уже мягче: — Всё в прошлом. Закажем что-нибудь вкусненькое? Муж стоит напротив, держась за свою мечту и выпускает на волю самую счастливую улыбку.***
Минхо презирает непунктуальных людей. Они считают свое время важнее других, будто их жизнь значит больше. Но это не так. Он сжимает подлокотник дивана, на котором сейчас сидит в ожидании брата со своим омегой, и с каждой минутой начинает закипать всё сильнее. Зверь внутри практически не реагирует на его эмоции. Он скучает по омеге, их дружбе, но это чувство сейчас такое блеклое и практически не ощущается. Зато ощущается зарождающаяся внутри ярость на всю эту ситуацию. Скрип двери, а затем быстрые шаги дают понять, что брат и его омега наконец наведались в гости. — Пришли, — первым подрывается папа, он очень привязан к Лино и хочет наладить с ним отношения. — Детки мои. — Простите нас, мы долго спорили, какой напиток взять к ужину, — Феликс укоризненно бросает взгляд на Лино. — Вот. — Омега вручает хозяину вечера темную бутылку вина. — И еще я вам кое-что принес в качестве извинений. — Передает пакет с каким-то содержимым. Джихун берет подношение, широко и ласково улыбается, обнимает долгожданного гостя за шею. — Спасибо. Не стоило утруждаться. Лино продолжает стоять позади жениха и молчать, плотно поджимая губы. В отличие от Феликса, он не спешит рассыпаться в приветственной церемонии. С холодом смотрит на папу, а затем, и вовсе игнорируя его, проходит в гостиную к Минхо. Близнецы приветствуют друг друга крепким рукопожатием. Тем временем Феликс проходит в гостиную, поправляет темно-синюю блузку с широко распахнутым воротом. Несколько прядей белоснежных волос падают ему на ключицы. Они выбиваются из сложной прически, которую, очевидно, с утра делал около часа. Сейчас же видно, что он пытался пару минут назад привести ее в исходный вид. Получилось плохо. По крайней мере Минхо это замечает. Они, очевидно, еще перед тем как войти в дом, занимались сексом. — Вы опоздали. — Накопившаяся за день ярость дрожит под кожей, готовая рвануть наружу. Одно неосторожное слово или интонация — и всё взорвется. — Нам жаль, мы… — Феликс виновато опускает глаза в пол, чем только еще больше вызывает у него раздражение. Минхо, однако, знает, что это не так. Лино совершенно не жаль. И никогда не бывает. Ему кажется, что брат вообще не умеет испытывать это чувство. Он поднимает руку вверх: — Избавьте меня от подробностей. Лоб омеги морщится, но он сдерживается и молчит. Минхо встает с дивана и подходит к гостям ближе. Зверь внутри откликается на омегу. Альфа уже и забыл, каково это — чувствовать его внутри себя в полной мере. Он незаметно скользит взглядом по молочной коже в области декольте. Феликс носит максимально скромные наряды, на людях ведет себя сдержанно, правильно по меркам общества. Омега ни разу не подставил его брата или выставил на посмешище. Но… Он втягивает его запах и кривится. Тонкий запах какао смешался с… Хочется приказать омеге: «Пойди помойся. От тебя несет моим братом». — Он с трудом проглатывает ком в горле, отходя в сторону и проходит в столовую. Делая вид, что хочет помочь папе. Сам же сжимает руки в кулаки. Ногти уже, кажется, вспарывают плоть. Но кровь не течет. Это единственное, что ему остается делать. Он прикрывает глаза, отвернувшись к кухонным ящичкам под предлогом поиска штопора, и выдыхает, пытаясь успокоиться. Омега снова идет к нему. С приближением Феликса в груди печет. Минхо активно растирает грудину, сжимая ладонь в кулак, и бьет в попытке хоть как-то унять жжение. «Зачем он подходит ко мне?» — он старается всё делать медленно, ничем не выдавать свою заинтересованность. Себя не обмануть, но хотя бы не дать омеге брата повод думать, что он рад его видеть. Феликс молчаливо подходит со спины. На нем блуза — еще чуть-чуть, и плечи станут открытыми. Белоснежные волосы рассыпаны по узким скулам, и пряди лежат на плечах. Как же хочется их убрать, открыть тонкую шею… «Метка!» Минхо словно хватается за оголенный провод. Ее нет! «Я не чувствую метки!» И осознание этого разливается в груди болезненной радостью. «Он еще может принадлежать мне!» Кровь пульсирует в висках; альфа занимает руки, но как же хочется получить доказательства своей правоты… собрать распущенные пряди… — Ты будто прячешься от меня? — тихий голос вырывает его из мыслей. — Ты что-то хотел, Феликс? — спрашивает он, не переставая сдерживать зверя. Тот готов на всё, лишь бы получить хоть немного внимания омеги. Феликс отступает, нервничает, это слышно по его сердцебиению, и по его дыханию. Упирается спиной в стену у подвесных шкафчиков, облизывает губы. Как в этот момент возможно не думать, что поцелуи этого омеги могут быть ему знакомы?.. — Я… мы… Феликс подошел к нему. Переживает. «Значит, не безразличен». Минхо продолжает оттирать с ладоней сок от сельдерея, еще чуть-чуть — и разотрет кожу в кровь. Решил помочь папе нарезать салат. Что может быть нелепей? Откровенная насмешка судьбы. А Феликс искренен в своем желании сблизиться. Если бы омега только понимал, каких титанических усилий стоит каждая секунда рядом с ним, Минхо уверен, он бы не стал доставлять ему эту пытку. Человеческая часть сразу принимает решение отказать в разговоре под любым предлогом или без него. Зверь же противится тому, что он произносит, пытается остановить, вразумить недовольным рычанием и тоскливым поскуливанием, услышав голос возлюбленного. — Как ты? — и вновь подкупающая улыбка Феликса. Минхо никогда не понимал, как кто-то соглашается на сделку с дьяволом, а сейчас готов продать душу за возможность быть рядом с ним хотя бы пару минут. Касаться, когда пожелает, говорить с ним, слушать его смех, сидеть за одним столом и не корчиться от боли, взять лицо омеги в свои ладони и исследовать его губами. — Август, — Феликс запинается и поправляет сам себя: — То есть Юнги… Он хороший человек… Знаешь, мы с ним, когда были подростками, очень хорошо общались. Имя новоиспеченного старшего брата пробуждает интерес и запирает незваные эмоции к омеге, и Минхо наконец оборачивается, опираясь на кухонный островок. — Правда? — с восторгом в голосе интересуется он. Карие глаза светятся интересом, словно Мин Юнги — сложная загадка, которую ему только предстоит разгадать. Слова застревают у Феликса в горле, потому что он внезапно понимает: в глазах Минхо простой интерес и любопытство превращаются в насущную потребность узнать сводного брата ближе. — Да, мы с ним дружили около полугода, — осторожно начинает он, тщательно подбирая каждое слово. — Твой брат заботливый, очень талантливый… — вдохнув полными легкими, он улыбается воспоминаниям. — Конечно, Юнги немногословен и предпочитает действия словам. Иногда слишком строг, но с ним как за каменной стеной. Вам с Лино очень повезло иметь такого брата. — В груди теплеет, а тело наполняется живительной энергией, что так необходимо ему сейчас. Потому что Минхо делается вдруг спокойным, задумчиво кивая. А он уже не впервые обращает внимание, как не похожи они с Лино. Минхо — светлый, открытый человек. Рядом с ним тепло и уютно. Он часто смеется и улыбается. Лино совсем другой. Он, конечно, понимает, что с Минхо встретился при «вынужденных» обстоятельствах — знакомстве с семьей своего жениха. Сам себе не знает, как это объяснить. И очень рад, что буквально с первого дня у них завязались вполне комфортные дружеские отношения. Рядом с ним омега чувствует себя… необычно. Сердце слегка ускоряет ритм, дыхание становится чуть глубже, а мышцы напряжены, словно в ожидании чего-то непредсказуемого. Минхо смотрит на него не так, как на остальных — совсем не тем взглядом, которым регулярно «обследует» членов своей семьи: ровно четыре секунды на каждого. Он смотрит на него долго, мягко и улыбается не только ртом, но и глазами. Они становятся такими… притягательными, когда Минхо щурится. Только рядом с ним Феликс чувствует себя особенным. Причем так… что даже начинает подозревать, не влюбился ли он. Он бы не удивился. Минхо и близко не мачо, но, когда рядом с ним вдруг возникают эти плечи, руки, вся эта высота его роста, как бы он ни заставлял себя быть бдительным и недоверчивым, чувство безопасности рождается и неумолимо растет само собой. Рядом с ним спокойно. В нем, вне его и вокруг него живет покой. Только рядом с ним Феликс чувствует себя особенным. Минхо не обязательно обладать симпатичной внешностью или отличным характером, как у его близнеца, хватает и этого ощущения. Влюбляются и за меньшее. А тут такая атака энергетикой на все рецепторы, что омега подсаживается на брата-близнеца своего жениха, как на психотропы. Несмотря на двухлетнюю разницу в возрасте, Лино по характеру кажется ему одногодком. Сосредоточенный, хмурый, упрямый. Рядом с ним Феликс чувствует себя не взрослым, а ребенком под строгим присмотром родителя. Он часто думает познакомься он с Минхо первым — остался бы рядом именно с ним. Да, он выбрал его брата, но почему-то уверен, что Минхо — тот, кого он должен был встретить в своей жизни. После знакомства они часто созванивались. Без умолку болтали на разные темы. Оказалось, у них много общих интересов. И Феликс впервые пожалел, что обручен. У него часто возникает такое чувство, что Минхо его вторая половинка. Кажется, они никогда бы не ругались и не спорили, если бы были вместе. Он грустно улыбается, кончиками пальцев нервно теребя край рукава, и переходит на личную тему: — Ты мне больше не звонишь? — нерешительно спрашивает, с трудом разлепив пересохшие губы. Откуда ни возьмись наваливается тишина — густая, вязкая, глухая. Она давит на барабанные перепонки, пробирается под кожу и делает дыхание тяжелее. Ни звука, ни шороха, ни шкворчащего мяса, ни гула холодильника. Исчезает всё, кроме кажущихся ему теперь обсидиановыми омутами карих глаз. В них омега вязнет всё глубже и глубже. — Это из-за нашей помолвки с Лино? — пристально глядя Минхо в глаза, негромко произносит он, так и не дождавшись его ответа. — У меня сейчас не так много свободного времени. — рассеяно отвечает Минхо стараясь не концентрировать внимания на глазах омеги, обрамленных густыми длинными ресницами и буравящих его тревожным взглядом. — Изучаю новый вид заработка. Торги на бирже. — вполне себе дружелюбно улыбнувшись, он добавляет: — Знаешь счета сами себя не оплачивают. Голос альфы странно воздействует на омегу — низкий, грудной, тягучий, словно карамельная нуга. Он вибрацией отзывается в груди, будто ласкает кожу изнутри, обволакивает мягкой шалью, окуная в тепло и уют домашнего очага. Феликса даже чуть покачивает, словно на волнах, стоит Минхо продолжить говорить после короткой паузы: — Да и думаю, Лино не понравится, что ты так много общаешься с его близнецом, — бормочет он. Собственный голос слышится ему доносящимся откуда-то издали. Он звучит слабо, едва различимо и расстроенно. — Догадываюсь, что ты не рассказал моему брату о нашем общении. Тон альфы отчего-то опаляет. В ногах появляется странная тяжесть, словно мышцы наливаются свинцом. В голове сгущается туман, вязкий и липкий, оставляющий во рту горький привкус. В нем вязнут обрывки его разрозненных мыслей: «Ты всё верно понимаешь». Чтобы избавиться от наваждения, Феликс резко трясет головой из стороны в сторону, но делает только хуже: несколько локонов падают ему на грудь. Их тут же легонько поглаживают ладонью, но он не отстраняется. Улыбнувшись, он вдруг ловит себя на мысли, что прикосновение Минхо ему очень нравится. Всё тело прошивает горячим током. Кожа покрывается мурашками, будто от тысячи мелких иголок, и жжет больнее укусов. Такое знакомое чувство внутри зарождается. На миг ему кажется, что вот он — его Истинный. Омега внутри скулит и требует немедленно воссоединиться с ним, но альфа смотрит на него так ровно… словно он — никто для него. Минхо сжимает ладони в кулаки до боли, чтобы больше не касаться омеги брата. Сухожилия натягиваются, костяшки белеют, суставы хрустят. Зверь внутри давит, рвется, бьётся в груди, и каждая жилка будто наполняется огнем. Достаточно протянуть руку и перехватить омежью фигурку. Не дать ему уйти, стиснуть в объятиях, присвоить себе, забыв о договоре и обещаниях брату. Ведь Лино его не достоин! Злость зверя ударяет в голову. Брат не понимает, какое счастье в его руках. Минхо боится пошевелиться и дать сбесившемуся зверю свободу. Он почти убеждает себя: нужно избегать встреч, хамить, вести себя по-скотски, стать последним мерзавцем для Феликса. Делать всё, лишь бы он не приближался, не хотел даже пожелать ему доброго дня. С тихим глухим рычанием Минхо оседает на стул, резко растирает лицо ладонями и в какой-то момент цепляется за предплечье, оттягивая кожу до боли, лишь бы не сорваться. Пора признать: ему не справиться самому. Мозг работает беспорядочно, выдергивает из воспоминаний его знакомство с омегой. Кто-то же должен обладать теми знаниями, что смогут помочь.. Он понимает: в одиночку ему не справиться. В хаосе мыслей вдруг всплывает образ. «Юнги». Старший брат, сильный, сдержанный, мудрый. Он определенно знает, как приручать демонов. «Надо просить совета у него». — Ну и где же твой брат? — ворвавшийся в сознание голос близнеца резко возвращает его в настоящее, оставляя в сердце щемящее чувство растерянности. От неожиданности Феликс отшатывается от второго близнеца и неуклюже цепляется за столешницу. Сердце по непонятной причине начинает биться чаще. Лино — полная противоположность. Его внешность резка и холодна: сурово сжатые губы, гордый и решительный подбородок, глаза темные, почти бездонного темного цвета. Жених взглядом находит его в углу маленькой кухни и медленно оглядывает сверху донизу, словно оценивая, взвешивая, проверяя. — Ты в порядке? — стальной голос Лино раздается над его головой, заполняя всё пространство. Внутри всё сжимается и камнем падает вниз. Он почти не слышит слов — стук собственного сердца перекрывает чужой голос, такой требовательный и суровый. — Ты будто испугался? Он ловит его взгляд на себе и почему-то готов провалиться сквозь землю от пронзительных глаз альфы, которые изучают каждую черту его лица. Рядом с ним омега чувствует себя таким… слабым и беззащитным. Дрожит, как лань перед голодным волком. Вслед за голосом на его талию резко опускается рука. С силой, почти рывком, Лино притягивает его к себе. Жаркие пальцы прожигают кожу через ткань, сжимаются на талии, как когти хищной птицы, обреченного на гибель маленького зверька. Внутри начинает бушевать настоящий пожар эмоций. Феликс не знает, что и думать… — Я… я не… — запинается он, не в силах дать внятный ответ на его вопрос. — В порядке… Поведал твоему брату историю знакомства с Августом… то есть Юнги. Лино хмурится. Его густые темные брови слегка опускаются вниз, отчего его взгляд становится еще более тяжелым. — Неужели… — недовольно бросает он. — Не стоит кормить его твоими впечатлениями от старого друга. Пусть сам разбирается во всем. Лино снова смотрит на него, но совсем по-другому. Сейчас в его глазах проявляется какой-то хищнический азарт… Он как зверь, который готовится растерзать врага, посмевшего вторгнуться на его территорию. Колени предательски дрожат, а по спине то и дело пробегают мурашки. В глазах же Минхо он видит надежду вперемешку с бессилием и усталостью. — Прекращай говорить со своим омегой в таком тоне, Лино, — ледяной голос Минхо режет воздух, словно стальное лезвие. — Юнги-хён скоро будет, он едет из Салимхана. Близнецы скрещивают взгляды, словно дуэльные шпаги. Сцена безмолвного противоборства длится несколько мучительно долгих мгновений, на протяжении которых Феликсу остается только гадать, кому достанется трофей в его лице. Но все мысли прерывает стук в дверь. На пороге появляется Мин Юнги — крепкий, красивый альфа с благородными чертами лица. Рыжие волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб и выразительные темные глаза, невероятно грустные. В них словно застывшая многолетняя боль, которая никак не унимается после потери кого-то очень важного для него. Именно глаза выдают всю горечь утраты внешне спокойного и совершенно невозмутимого человека. Юнги приходит ровно к семи, вручает хозяину дома, встретившего его в дверях дорогой алкоголь, и проходит в гостиную. Впервые в жизни он чувствует, как что-то внутри начинает пульсировать — давно мертвое нечто, когда со счастливой улыбкой на лице к нему навстречу выходит Минхо. Что-то доселе неведомое просыпается в этот момент, когда брат его приобнимает, похлопав по спине. И как радостно ему становится, когда так же беспечно, глядя ему в глаза, его приобнимает Феликс, едва касаясь губами воздуха у его щеки в знак приветствия с другом детства. — И тебе привет, Ликс, — хрипловато, но мягко произносит он, бережно хлопнув омегу по спине. Юнги немного застывает, глядя на две пары глаз, лишенных даже намека на радость от их встречи. Чтобы окончательно убедиться в своих догадках, он выдвигается на встречу к Лино, протягивает руку в дружеском жесте, призывая ответить на него: — Предлагаю начать наше знакомство заново. Но тот лишь смотрит на его руку с ледяным безразличием и какой-то даже скрытой неприязнью. Отказ вложить свою мгновенно злит его, отзываясь внутри странной и острой обидой. — Боже, брось! К чему эта холодность? — дерзким тоном говорит он. — Давай дружить. Он протягивает руку еще раз, но теперь давит на Младшего взглядом, в котором ясно читается: если Минхо расстроится из-за них, ему не сдобровать. Лино вкладывает свою, при этом четко чеканит: — Не нуждаюсь в друзьях, дорогой… — он еще крепче сжимает руку и презрительно, скривив губы, выплевывает слово: — Брат. — Друзья нужны всем. — отвечает Юнги. Вместо того чтобы давить силой, он ментально продавливает зверя младшего альфы и слышит как тот сдавшись отступает подальше в глубину своего логова. — Особенно такие, как я. Потому что враг из меня опаснее всего, что тебе доводилось встречать в жизни, брат. —Боже, перестаньте! — закатывает глаза Джихун. — Давайте уже начнем ужин. Хозяин дома первым уходит на кухню. Феликс же остается с твердой уверенностью: всё произошедшее между Юнги и Лино — лишь отголоски их с Августом юношеской первой влюбленности, что превратилась в нынешний неприкрытый конфликт между двумя братьями. Остальные в комнате следуют за хозяином вечера, а Юнги и Лино замыкают семейное шествие. Так что он оказывается плечом к плечу с братом, Юнги чуть склоняется, низким полушепотом бросая: — Бога ради, потрудись объяснить Феликсу, что твоя неприязнь ко мне — не из-за него, а следствие семейных тайн. С этими словами он обжигает Младшего колким взглядом, словно царапая кожу изнутри, и резко уходит вперед.***
Когда после первых приветствий все усаживаются за стол, апатично размышляя о будущем, наступает тягостное, неловкое молчание. Все чувствуют, что наступает жуткий момент вопросов и еще более страшное ожидание ответов. У собравшихся разные характеры и внешности, но выражение лиц схожие: высокомерие, настороженность, жестокость, презрение и неловкость. Первым начинает говорить Мин. Уверенным голосом он спрашивает: — Есть ли хоть какая-нибудь надежда на то, что этот ужин пройдет на дружеской волне? Напряжение между всеми искрится, трещит в воздухе. Юнги явно более опытный и жесткий, но Лино не собирается ему уступать. Взгляды обоих альф тверды и дерзки. — Уверен, — потирает руки Лино. — Моя семья окажет максимум гостеприимства такому уважаемому гостю, как ты. Он улыбается одной стороной губ, но улыбка выходит какой-то скользкой, неприятной, пугающей. Даже сам Лино вряд ли смог бы разговаривать с таким собеседником без агрессии, но Юнги отвечает спокойно: — Не стану лукавить. — Сперва оглядев присутствующих, доказывая, что думает о том же, о чем и Минхо, он добавляет: — Чувствую напряжение… еще чуть-чуть, и здесь всё полыхнет к чертям… Так что не будем портить атмосферу. Я вам не угроза. Джихун, скрестив руки на груди, хмурится, словно взвешивая в уме, нужно ли спорить с этой выскочкой или можно оставить замечание без внимания, но потом всё же произносит: — Люди все одинаковые, Юнги. А поскольку Дом Черного Волка на протяжении многих лет воспитывал тебя, я с уверенностью могу сказать: ты ничем от нас не отличаешься. Юнги чуть подается вперед, опираясь локтями на стол, и хищно щурится. — Я вот тебе что скажу, дорогой папочка, ты ничего не знаешь обо мне и моей семье. — Сверкает глазами исподлобья. Джихун скрывать своих чувств не умеет. Сидит бледный, опуская всё ниже и ниже голову. Разговор потухает. Проходит несколько минут молчания. Глядя на Минхо, Юнги понимает, что чувствует младший брат. Тот задумчив, напряжен. Лишь потом он спокойно берет палочками ролл, макает его в соус и, словно ничего не произошло, произносит уже мягче, с намерением перевести разговор: — Минхо, как у тебя с трейдингом? — мягко спрашивает он, слегка наклоняясь к брату, чтобы его взгляд касался только Минхо. — Всё получается? Младший брат тянется за бутылкой вина, но его рука замирает на полпути. Взгляд растерянно блуждает по лицам присутствующих и, наконец, останавливается на нем. — Да-а… — выдавливает Минхо и замечает, как в темных глазах Старшего мелькает легкое облегчение. — Еще не до конца разобрался, но уже есть первые… Лино резко подрывается со стула так, что ножки с шумом скользят по полу, и звук голоса его близнеца пропадает. Он нервно хватает бутылку и, как в замедленном кадре, подходит к папе, наливает вино в бокал рядом с ним, а затем проходит к жениху. Феликс медленно поворачивается. Рядом с ним стоит тот альфа, которого он считает своим. Лино стоит близко, практически касаясь талией его плеча, а склоненная голова нависает над его макушкой. Издали может показаться, что альфа целует его в эту самую макушку. Да, и у него самого появляется такое ощущение, что сейчас жених его чмокнет, властно закрепляя свое право. Лино наполняет бокал близнеца. Усмехнувшись, Джихун откидывается на высокую спинку стула, следя за Мином с пренебрежительной ленцой. Минхо же весь кипит. Лино, демонстративно чеканя шаг, обходит стол, и его тень нависает над старшим братом с правой стороны. Юнги решительно накрывает бокал ладонью, категорически отказываясь от предложения выпить вина. Всё происходящее — как во сне. Воздух густеет, словно древесная смола. В этом дрожащем мареве над Юнги возвышается младший брат, будто жаждущий его крови. В смятении мыслей он отмечает недюжинную ширину его плеч, высокий рост — фигуру, созданную для схватки. Глядя на сидящего старшего брата, Лино всем своим существом ощущает его огромную волю — словно магму, клокочущую в жерле вулкана: силу духа… и крови. Ему чудится ее металлический привкус на губах. Становится жутко. Каждый мускул словно каменеет, и он, не отдавая себе отчета, пристально смотрит на него. Кажется, минуты выпадает из времени. Внезапно обрушившееся на него противостояние заставляет его ужаснувшийся дух восстать против неизбежности, погружая тело в оцепенение. Во взгляде Мина Юнги отражается нечеловеческая сила. — Предпочитаю виски, — твердо говорит тот. — Думаю, как и ты. Угадал? Старший отвечает на его взгляд. Он устремлен прямо на Лино. С каждым мгновением сила взгляда Юнги растет. Он обжигает, испепеляя душу. Взгляд его сильнее. Глаза в глаза, душа в душу. И они словно сходятся в поединке, немом, жестоком. Лино не может совладать с его взглядом. Он проникает в глубь естества, больно раня внутренности, выжигая уверенность, иссушая превосходство. Он обезоруживает. Лино впервые чувствует свою слабость. Они смотрят друг на друга сквозь марево источаемых друг другом флюидов. Бурей неосязаемых эмоций сходятся в немом поединке — горячая энергия Лино и холод Юнги. Не привыкший отступать, Лино всё же делает шаг назад. Но глаза Старшего неотрывно смотрят на него, когда он возвращается на свое место. Степенно и, кажется, нарочито медленно, чтобы никто не подумал, что он испугался другого альфы. Он подходит к шкафчику, достает два стакана и откупоривает принесенный Мином виски. Наполняет их. Один протягивает Юнги. Себе же наливает на два пальца — и только после этого позволяет себе отвести глаза. Старший брат всё также смотрит на него. Взгляд этот сам не отпустит его. Взгляд наследника Дракона он запомнит навсегда. Тьма, которая заставила отступить. Клеймо поражения. И в тот миг он клянется себе: больше никогда не допустит слабости. Юнги переводит глаза на Минхо. А вместе с ним грудь разжимают невидимые тиски, дышать становится легче. Впитав в себя всё произошедшее, Лино вновь возвращается к реальности. Он видит, как сидящие за столом словно оживают, сбросив оцепенение, и слышит облегченный вздох каждого из родных. Беда отступает. Густой, давящий грудь воздух редеет. Впервые за несколько напряженных минут он облегченно вдыхает полной грудью. Тряхнув головой, решает не думать. Не думать… Завтра он что-то решит, а сейчас ему нужно просто расслабиться, иначе гнев разнесет черепушку, он встанет и пойдет бить Мину морду, чьё внимание к близнецу ему кажется, мягко сказать, с душком. Пальцы Лино машинально сжимаются в кулак под столом, ногти впиваются в ладонь. Выдохнув сквозь зубы, он в один глоток осушает стакан виски и вталкивает в рот большой кусок мяса. В голове сразу начинает шуметь. Возникшую паузу заполняет Джихун: — Ну как у вас дела с моим сыном? — омега обращается к Феликсу. — Лино мало рассказывает, и я почти ничего не знаю о ваших планах, — выдыхает он, оценивающе смотря на ставшее растерянным лицо жениха своего сына. Джихун вглядывается в него, будто пытается выудить больше правды, чем могут сказать слова. Феликсу кажется, что он откусил слишком большой кусок свинины. Мясо застревает в горле и, несмотря на ароматные приправы и кисловатую клюкву, кажется резиновым и безвкусным. «Минхо...» По какой-то причине он не хочет говорить при нем. Их планы с Лино кажутся ему в этот момент необъяснимым, неправильным решением. Феликс испытывает угрызения совести, будто придает что-то родное. Эта мысль проскакивает с такой ясностью, что перед его внутренним взором четко предстают алые капли крови на мягкой белоснежной подушке. Он моргает, и видение растворяется. Вместо церемониального полотна перед ним белоснежная скатерть, а вместо капель крови — рубины ягод на блюде. С трудом проглотив мясо, он невольно закашливается. Родительские глаза тут же обращаются к нему. Впервые в жизни Феликс ощущает на себе, что значит потерять дар речи. Он вроде открывает рот и даже прилагает усилия, пытаясь выдавить из себя звуки, но ничего не получается. — Весной свадьба. После обменяемся метками, — раздается голос Лино, нарушающий тишину. И хрупкое спокойствие за столом рассыпается. Феликс снова вздрагивает, на этот раз сильнее. Почти чувствуя, как с плеч осыпается невидимый лёд. Это крошится нелепая надежда, спрятанная в глубине сознания. Ему отчаянно хотелось, чтобы Минхо узнал о метках принадлежности только после того, как всё уже свершится. Сердце альфы будто останавливается на секунду. Минхо замирает и, едва дыша, ждет ответ Феликса. Омега отводит глаза, пытаясь скрыть промелькнувшее в них сожаление. Юнги встречается с ним взглядом и четко видит жалость в его глазах. Впрочем, сегодня Феликс показался ему особенно рассеянным и слишком напряженным. — П-поздравляю, — выдавливает из себя Минхо, пытаясь улыбнуться, но жених брата лишь грустно кивает. — С-спасибо, — едва слышно отзывается Феликс, крепко зажмурившись. Бушующая в мыслях омеги борьба отражается и в Минхо. Юнги почти чувствует ее привкус в воздухе. — Я вижу, что ты боишься, — мягким голосом говорит Джихун, — но это пустое. Венчание, метка принадлежности — это всегда волнующе… Дальше всё будто подергивает туманом. Восторженные рассказы будущего свекра, его мечты о пышной свадьбе, о внуках… Феликса начинает мутить. Он хочет семью, но не с Лино. Он не тот, кто ему нужен. «Не тот!» Минхо растерянно буравит взглядом дно тарелки, не решаясь посмотреть на сидящих за столом. Ему вдруг кажется, что старший брат испытывает его боль как свою. Потому что он ощущает кожей, как тот на него смотрит. Взгляд Юнги тяжелый, темные брови низко нависают над потемневшими вмиг глазами. Он неловко, неохотно поднимает голову, встречая его взгляд, и что-то в этом усталом, печальном выражении глаз отзывается внутри него. Старший будто чувствует его состояние. Но он упрямо молчит, сжав губы так, что они белеют. Весь сутулится, ежится, точно сухая коряга. Фиолетовые пряди волос падают на бледный лоб, закрывая глаза. Уголки губ Юнги медленно тянутся вверх. Грустная улыбка трещиной раскалывает его лицо. Расправив плечи, Минхо поднимает подбородок и примеряет лучшую улыбку из всех, что умеет подделывать. — Давайте выпьем за это! — неловко улыбнувшись, он выставляет свой бокал на середину стола. В груди начинает копошиться неприятное чувство, будто кто-то душу полосует граблями. Мгновенная слабость, навеянная мыслями о том, что счастье, которое он имел смелость порой представлять перед сном, теперь никогда не наступит. Когда Минхо слышит звон бокалов, мерзкий скулеж зверя в его голове окончательно затихает.***
Юнги курит на заднем дворе, сидя на ступеньке, когда к нему присоединяется младший брат. Поджигая сигарету, Лино смотрит исподлобья, и в свете зажегшегося огня зажигалки в его глазах мерцают угрожающие всполохи пламени. — Что тебе надо от нашей семьи? — выдыхает он, и дым клубится причудливым облаком. Юнги, перекатив сигаретку в противоположный угол губ, отвечает: — Мне от тебя и Джихуна ничего не нужно. Но твой брат хочет моего присутствия в своей жизни. И я не могу ему отказать, потому что тоже хочу, чтобы он стал частью моей. Возможно, это зов крови. Ведь мы — плоть от одной плоти. — Не смей даже говорить об одной крови, — шипит Лино, втягивая еще одну порцию никотина. — В твоих жилах кровь убийцы моего отца. — Я и сам убийца, — Юнги с многозначительной фразой стряхивает пепел с сигареты и наблюдает, как солнце топит кроваво-красный закат на горизонте. — Но я не виноват в том, что случилось с твоим отцом. Я был всего лишь ребенком, брошенным в руках демона — между прочим твоим папочкой. — Я нисколько не умаляю его вины в произошедшем. Если бы мой папа не встретился на пути моего отца, то сейчас Ли Дон Ук был бы жив и воспитывал близнецов от другого омеги, — с нарастающим раздражением скрипит зубами Лино и тоже любуется закатом, который немного, но успокаивает его внутреннее желание всадить пулю в сердце старшего брата — аккурат в то место, где в его детской памяти и по сей день распускается ярко-алый бутон крови на рубашке отца. — Ты не можешь знать, что было бы, — отвечает Юнги. — Но ты знаешь, что уже произошло, и поэтому вправе меня ненавидеть и вправе держать злость на Уджи. Но это не вернет тебе твоего отца. — Его тон меняется, становится холодным и твердым. — И не вздумай упрекать Минхо в общении со мной. Ведь я могу сделать так, что ты исчезнешь из его жизни... Но я не знаю, как переживет твою потерю наш брат, поэтому собираюсь узнать его ближе. И ты мне в этом не станешь мешать. Юнги заканчивает все дальнейшие споры одним движением, затушив сигарету в пепельнице, практически вдавливая окурок в нее. И пригвождает Лино одним только взглядом с чернотой бездны в круглых зрачках. Он поднимается на ноги и покидает террасу, входит в дом со стороны двора. — Ублюдок. — бросает в закрывшуюся дверь Лино. Следуя примеру старшего альфы тушит сигарету. Но отправляет ее в свободный полет куда-то на траву одним щелчком пальца. Его душит отвратительно горькое у корня языка чувство ненависти такое, что он не выдерживая, сплевывает в надежде избавиться от привкуса горечи но это не приносит удовлетворения и облегчения, так что спокойствие к нему приходит временным облегчением только от одной мысли о мести. Он теперь четко понимает что принесет ему избавление от ненависти. Может после этого он наконец сможет простить папу, возможно хоть тогда жизнь их маленькой семьи немного изменится к лучшему. Что касается Минхо со временем он справится с потерей внезапно появившегося у него старшего брата, потому что не успеет привязаться полностью… Ведь близнец, как всегда переживет, потому что даже с потерей омеги в которого он влюбился, он справился. Справился с тем что Феликс не с ним. И это переживет.
