Напиши мне мир яркими цветами

      Чонгук каким-то седьмым чувством сразу понял, что Тэхён в быту как младенец годовалый. Чтобы он поел, его нужно было усадить за стол и подсунуть под нос тарелку. Как коту, который к миске с кормом подойдет только тогда, когда ему на нее укажут и скажут: «Ну вот же, ты что, не видишь?». Интересно, как он раньше питался, живя один? Наверное, поэтому такой худой. Вряд ли бы он долго протянул.       Чтобы он сходил погулял, его приходилось буквально силком вытаскивать из комнаты прямо в куртку и выводить за дверь, задавая направление. Чонгук уже даже глаза на это особо не закатывал, потому что понял, что Тэхён просто всё время в своих мыслях, творчестве, и что это не совсем инфантильность, как изначально он подумал. Чон был более приземленным, и ему было чуждо мышление человека искусства, но, влюбляясь с каждым днем всё сильнее, он стремился понять его, в чём-то даже оправдать, но не слишком сильно, чтобы не расслабить Тэхёна еще больше, а просто чтобы вовремя оказаться рядом.       Конечно, быть рядом двадцать четыре на семь, как того хотелось, не получалось из-за работы, и поэтому Чонгук придумал идею с записками, которые он под магнитом вешал на холодильник, перенаправляя к этому холодильнику Тэхёна из самых разных мест. Например, из ванной комнаты, на дверях которой висело: «Тэхён, подойди к холодильнику». И Тэхён послушно шёл туда, поначалу гадая, а потом уже догадываясь, зачем же Чонгук его туда направил. А там: «В красном контейнере суп, погрей и съешь прямо сейчас». Или: «Поешь курочки сам и кота покорми». Или: «Кот поел, а ты нет. Кто из вас двоих венец эволюции? Погрей себе мясо, не откладывай на завтра то, что нужно съесть сегодня».       Да, больше всего Чонгука волновало, чтобы тот ел. И вовсе не потому, что боялся однажды обнаружить первый в карьере труп прямо у себя дома, которому он мог помочь, но не помог, и грызть себя за это до конца жизни. Это, конечно же, тоже, но не на первом месте. В первую очередь он просто не мог о нём не заботиться. Такова натура Чонгука. Его любовь выражалась в действиях.       Постепенно записки становились всё более милыми, Чонгук раскрепощался, давая себе волю проявить свои чувства хотя бы так, и сам себе при этом на вопрос, рассчитывал ли он на то, что его поймут правильно, или же опасался этого, он бы, пожалуй, не ответил.       «Тэхёни, сходи погуляй, сегодня солнце ярче твоей улыбки. Шучу. Не ярче, но все равно сходи».       «Хён, Альфред тебя любит больше, чем меня и даже еду, он мне сам так сказал. Я ему тоже кое-что сказал, но это останется между нами».       «Тэ, ты очень красивый, когда сытый. Кушай чаще, и да, комплименты — мой хромоногий конёк».       И если бы Чонгук вдруг решил заделаться сумасшедшим сталкером и установил скрытую камеру в месте скопления своих косвенных признаний в любви, он бы был на седьмом небе, видя ту самую улыбку Тэхёна, что солнца ярче, когда он читал эти записочки и неизменно складывал их к себе в карман. А после и вовсе в ежедневник.       А в один из дней, когда Тэхён уже лёг спать, Чонгук пришёл со смены и обнаружил записку, которую писал не он сам. Нужно было видеть его лицо, когда он понял, что её написали ему. И так как кот, к счастью, писать не умеет, стало быть, это дело рук самого Тэхёна.       «Чонгуки, кота не вынимай, он наказан».       Что? В каком смысле?       Чонгук растерянно оглянулся в поисках кота, который, кстати, в этот раз не вышел, по своему обыкновению, его встречать, и тихо, чтобы не разбудить Тэхёна, позвал его. Тишина. Хм, странно. Он даже погремел банкой с кормом, чтобы наверняка, но и это не дало результатов.       Подумав, он направился к себе в комнату, включил свет и получил в ответ на своё ужасное действие короткий недовольный мявк, что исходил откуда-то сверху.       Расширившимися от удивления глазами Чон смотрел на то, как с крюка на потолке, откуда была снята люстра, свисает спортивная сумка, из которой высунул морду сонный и крайне недовольный световым пробуждением кот, с укором глядя на хозяина.       — Альфред! Ты как сюда попал, за что тебя посадили?       Он подставил стул и аккуратно снял воздушную тюрьму, в которой прохлаждался кот, и опустил на диван, выпуская животное.       — Иди поешь. И не смотри так! Я еще узнаю, за что тебя туда упекли, ушастый.       Наутро Чонгук первым делом, конечно же, начал выяснять, что же тот натворил.       — Картину нарисовал.       — Это как? — удивился Чонгук.       — На полу лежал холст, который я намочил и собирался натянуть на рамку, а рядом открытая акварель. Я отошел, возвращаюсь, а Альф уже основательно потоптался по баночкам и наворачивал круги по листу. Нет, получилось даже красиво, но я с абстракцией не дружу, а он не собирался останавливаться и решил изрисовать всю квартиру. Еле как его запоймал и в сумку. Потом полдня с тряпкой по квартире бегал. Но на картину уже есть заказчик, и знаешь что, Гуки? — Тэхён поднял возмущенный взгляд на смеющегося Чонгука.       — Что?       — Мне за неё заплатят гораздо больше, чем я обычно получаю за свои картины. Где справедливость? Это я учился в художке пять лет, а не он!       — Здорово же!       — Ага. И заберут картину уже завтра. В связи с этим я бы хотел пригласить тебя погулять, если ты не против, — добавил смущённо Тэхён, пряча взгляд. — И корм Альфу куплю повкуснее. Влажный.       Чонгук так расплылся в улыбке, что Тэхён даже испугался, не придется ли ему потом зашивать грозящие порваться уголки рта. Неужели его так порадовала возможность прогуляться? Или Чонгук просто доволен тем, что Тэхён в кои-то веки решил проявить инициативу и выйти на улицу без особой необходимости и чужих пинков под зад коленкой? А может, он просто счастлив, что они будут гулять вместе?       Тэхён хороший физиогномист. Он изучал искусство написания портрета и был одним из лучших на потоке по этой дисциплине. А лицо его соседа и вовсе как открытая книга, тут и экспертом быть не надо, чтобы понять, что счастливая улыбка предназначалась именно ему, Тэхёну, который предложил погулять. Вместе. Что-то тёплое разлилось внутри, согревая получше горячего чая, который они пили, сидя на кухне в это прохладное осеннее утро.