Шесть цветов его чешуи

— У тебя замечательный сын, — шепчет Шепард, лбом прислоняясь к холодному стеклу. Под зеленоватым светом офиса СБЦ Кольят почти копия отца: те же гребни вдоль черепа и позвонков, те же скулы с россыпью чешуи, те же глаза — черные, едва прозрачные — чтобы увидеть в их глубине похожие на человеческие зрачки, нужно постараться. Ладони у него узкие, утонченные даже, такие не должны принадлежать палачу, коим он собирался стать. Глупый мальчишка! Хотя едва ли он старше той Джейн, что выжила на Мендуаре. Ей повезло тогда: сначала убить батарианца с оружием, потом тех, кто пытался ее найти. Кольят совсем не такой. Не спустил курок. — Нам с ним… предстоит еще долгий путь к пониманию, — голос Тейна за спиной звучит с благодарностью. — Я договорилась с офицером. Обвинений не будет, но Кольяту назначат исправительные работы под присмотром СБЦ, — лучше так, чем бессмысленная попытка доказать что-то отцу, встав на скользкую дорожку. Шепард многое могла принять. Просто взять за данность и работать с этим дальше. Кроган из пробирки? Нестабильная «подопытная Ноль»? Черт возьми, она даже бегала по поручениям террориста! С той же легкостью она приняла, что и у Тейна есть своя тайна. Что есть сын. Но сложнее было узнать об этом не из уст дрелла, а от Серого Посредника. Величайший сборщик информации не мог не выведать секретов столь известного наемного убийцы. Шепард помнит, как он выкрикнул имя Кольята и то, что ему известно о нем. И Тейн, который был в этот момент рядом… внутренне сжался. Затем натянулся как струна. Выстрелил. Он не просил помощи. Сама пришла. Решила применить его же тактику — не задавать вопросов напрямую, но оставлять их в воздухе. И Тейн сдался. Нервно расчерчивал шагами маленькую комнатку, и руки, сцепленные за спиной, так и не разомкнулись. Он проваливался в воспоминания — естественный для совершенной памяти дреллов механизм казался Шепард настоящей пыткой. Помнить каждых миг, каждый последний вдох дорогих людей, каждую рану на сердце. В тот день Тейн говорил много и сбивчиво. О сыне, которого бросил десять лет назад из-за ремесла, о жене, умершей от рук тех, кто не смог до него добраться. О мести, о смерти, о сожалениях. Горьких. Поглощающих. И вот сын — единственное светлое, что, по словам Тейна, он дал этому миру, — решил пойти по его стопам. Сделаться наемным убийцей, воспользовавшись громким именем. Конечно же, от обиды к бросившему и не рассказавшему ничего родителю. Шепард надеется, что теперь, когда Кольят узнал правду, это убережет его от необдуманных решений. — Попрошу Бейли присмотреть за ним, — она отходит от стекла, понимая, что слишком долго разглядывает мальчишку — возможно, потому, что не имеет права с той же дотошностью изучать самого Тейна. — И ты присматривай. Пока еще можешь. За ней в шестнадцать приглядеть было уже некому.

***

— Я могу ненадолго зайти? — шелестит голос Тейна в интеркоме. Шепард реагирует быстро. Бросает так и не домученный отчет аналитиков, сгребает в кучу бумаги со стола, спешно забрасывает фото Кайдена в ближайшую тумбочку — следовало бы вообще от нее избавиться. И замирает. В чем дело? Почему ее волнует, что подумает убийца? Сразу после Цитадели была сложная миссия, и Шепард попросту не успела спросить его о сыне. Она отмахивается от ненужных мыслей и щелкает переключателем, оставляя только лампу у дивана и аквариум: глаза устали от просмотра цифр, вечернее освещение поможет их разгрузить. Тейн входит почти бесшумно, будто втекает в пространство, и зеленоватые блики медуз разливаются по его телу. За секунды выхватил все детали: от содержимого её полок до полного расположения мебели. — Не знал, что ты рисуешь, — он останавливается возле столика, поднимает один из листов с цветными кляксами. — Пыталась в юности, — под её неловким движением убрать «художества», незакрытая баночка с краской соскальзывает на пол. — Сейчас посоветовали для расслабления. Цвет помогает... выплеснуть нежелательные чувства: агрессии, сожалений. Рисование от пятна — тоже часть этой терапии, а тонкие линии поверх них совсем уж неоднозначно походят на силуэты изображенных эмоций: Рекс — красная ярость, Лиара — синяя грусть. — И какого же цвета могут быть сожаления? — Зеленого, — выдает она, не раздумывая, и тут же осекается, вспоминая, что большая часть чешуи Тейна именно такая, как на ее корявых рисунках: ядовитая, разъедающая даже бумагу. Яркой отметиной этот цвет растекся по синтетическому ковру. Еще более неловко, когда лист, заблаговременно не убранный подальше, оказывается в его пальцах, и сходство становится очевидно. Легко угадать его профиль: острые гребни, ребристые складки под шеей. На мгновение он замирает, вглядываясь в собственные черты, но вовремя переключается на раскрытую книгу. Она о Земле, с иллюстрациями — совсем как та, что была у Шепард в детстве — и внимание Тейна оказывается прикованным к изображению пустыни. — Похоже на бескрайние пески Раханы. Родина дреллов — самой малочисленной расы Млечного пути — давно непригодна для жизни, океаны полны аммиака, а бесплодная почва не способна приносить урожай. Не открой люди межпланетные перелеты, с их домом случилось бы то же самое. Тейн проводит по линии песчаных дюн, а потом, словно наконец вспомнив, зачем пришел, продолжает: — Зашел извиниться. Не стоило вываливать на тебя семейные драмы, — пальцы рассеянно скользят по страницам. — И поблагодарить. За Кольята. За то, что выслушала, — закрывает книгу, чтобы не отвлекаться. — Я давно не был так откровенен. О жене… не говорил вовсе. Как и о многом другом. Как она не может сказать никому о том, что случилось на Мендуаре. На Акузе. Как просыпается от кошмаров, не просто чувствуя — зная, что где-то происходит то же самое. Вздрагивает изнутри при любом мигающем сообщении. Заедает страх дешевой лапшой в забегаловках Цитадели. И молчит. Стоять рядом плечом к плечу вовсе не то же самое, что выложить свои страхи на товарища. Никому из них она бы не принесла такую боль. Даже Лиаре. Даже Гаррусу. Сомнения не нужны её команде. Вот почему она собирает всю сталь в голос. Вот почему ужинает в своей каюте, а не в общей столовой под приторные разговоры о победе. Вот почему всякому другому обществу предпочитает смертельно больного дрелла. С ним иначе. С ним сложно. С ним легко. С ним каждый разговор похож на последнюю исповедь, а молчание отличается особым звуком. Вязкой глубиной, в которой остаются его вопросы. И её ответы. Может ли он читать их так же, как она его вспыхивающие видения? Пытается ли сложить в единую мозаику разноцветные обрывки её фраз, как она складывает его жизнь из осколков-воспоминаний? — Хочу, чтобы ты знала, я очень ценю наши беседы, — Тейн останавливается, словно ему стало трудно дышать, и проговаривает уже совсем тихо: — Как и все, что ты для меня делаешь… си’ха. Слово, сказанное с придыханием, не было распознано имплантом-переводчиком, но что более важно — оно огладило слух, заставило ощутить что-то совсем другое в извечно сухом голосе дрелла. — Это какое-то особое обращение? — Да, особое. Расскажу в следующий раз. Если вспомнишь, — собирается уходить. — Не буду мешать. Мешать… Все реже он выходит к общему завтраку, все меньше появляется у доктора Чаквас, наверняка игнорируя её предписания. Может, именно это заставляет Шепард посещать его комнату чаще остальных? Он смирился со своей неизбежной кончиной, а она все пытается разгадать, как. — Тейн, постой, — становится нестерпимо важно дать ему что-то, прямо сейчас, в эту минуту. — Когда все закончится, почему бы тебе не предложить Кольяту посетить Землю? — берет со стола книгу, вкладывает в его ладонь. — Там много пустынь, и все они разные. Незабываемые. По личному опыту. Улыбается ему почти искренне — плевать, насколько справедливо Тейн оценивает шансы на самоубийственную миссию, плевать, что давно считает себя мертвым. Она была по ту сторону. Там нет ничего: ни богов, ни сожалений. Лишь пустота. И если она не может сказать ему о том напрямую… — Как бы ни было безнадежно будущее, — прибавляет уже вслух, — всегда должно оставаться место для маленькой мечты.