Шесть цветов его чешуи

В комнате жизнеобеспечения нет окон. Никакой космической пустоты, разевающей пасть, никаких звезд, наблюдающих за каждым шагом. И никакого снега, колючего, белого, острыми иглами по воспаленным векам. Только мерный гул ядра и тонкий писк датчиков. Здесь теплее, чем где-либо на корабле, но Шепард все равно не может унять дрожь. На кончиках пальцев лед металлических жетонов. Тех, чьи владельцы больше никогда не вернутся, тех, с которыми она должна лежать рядом. Не стоило спускаться к обломкам прежней «Нормандии». Не стоило напоминать себе, что она давно умерла. Могла зайти к Джокеру, но остов разорванной взрывом кабины до сих пор стоит перед глазами. Могла навестить Гарруса, но все равно свернула, дойдя до конца жилого отсека. Здесь она не увидит знакомых опор, торчащих из белого крошева. Тейна она застает прямо на полу, хотя, чтобы нырнуть в воспоминания, дреллам не нужна ни специальная поза, ни тишина, легко отключаются от пространства, погружаясь в свое собственное. — Скажи, медитация помогает расслабиться? — она делает шаг вглубь каюты, различая его приглушенные слова — шепот, жемчугом льющийся сквозь песок, размеренные выдохи — можно посчитать каждый. — Это была молитва, — его голос обретает привычную глубину. — Тоже вид медитации. Способ успокоить тело и разум. — И вид разговора, как я понимаю. Не слишком тонкий намек. Или, наоборот, слишком. Служение в качестве ассассина кого угодно сделает молчаливым. Тейн говорит с богами, потому что больше не с кем. Она пришла говорить с ним, потому что не верит даже в богов. — Ты можешь научить меня? — садится рядом, подгибая под себя ноги. — Молиться? — Медитировать, — поклонение её не интересует, только внутреннее равновесие. — Если хочешь. Тейн просит чего-то невозможного: дышать глубоко, очистить мысли. Только как освободить разум, когда он буквально лопается от навалившихся проблем? Людские колонии пропадают десятками, а адмирал Хакет скоро не сможет прикрывать ее причастность к террористической организации. Прибавить усталость, головную боль, бессонницу, ворох чужих надежд, и вот уже тело, так старательно собранное лучшими специалистами «Цербера», трещит по швам. Впрочем, оно вообще не должно быть целым, не должно дышать. — Медитация тут не поможет, — Тейн перемещается ей за спину, невесомо касается между лопатками. — А что поможет? — следуя его просьбе, Шепард снимает ненужную толстовку, выпрямляет позвонки, закрывает глаза. Когда он вот так позади нее, становится спокойнее. Как на миссиях в течение последних месяцев: быть под его прицелом, слышать глухой голос ярче остальных. Тейн всегда знает, когда лучше прикрыть издали, когда ближе обычного. Сейчас… совсем близко. Настолько, что можно различить его запах, неуловимо тонкий, чуть пряный. — Если я не могу успокоиться, вспоминаю обряд посвящения, — мягкие слова ложатся на кожу, — последний рубеж перед становлением ассассином. «Толща воды обнимает со всех сторон. Черная, беззвучная. Любое движение теряет смысл. Ты падаешь. Тонешь. Захлебываешься. Ты — ничто». С закрытыми веками воспоминание Тейна течет сквозь нее, разливается по мышцам, но тело все равно трясет. От напряжения. От холода. От ухмылки Призрака, пускающего иллюзорный дым ей в лицо. Где среди выжигающе-белого снега, усеянного обломками, найти темноту — вязкую пропасть, куда не доносится скрежет внешнего мира? Тейн вытягивает вперед руки, берет её ладони в свои. Продолжает еще тише: — Суть испытания ханаров — смирение. Ведь только приняв свою беспомощность перед всеобъемлющей пустотой, можно стать ее частью. Тогда приходит спокойствие. Не оцепенение, но ясность. Способность мыслить и действовать, сохраняя тишину внутри. Пальцы уверенно находят нужные точки на её ладони, скользят, зная каждое сплетение нервов — те же руки, что могут за секунду остановить сердце, свернуть шею, её касаются по иному: не убить — вернуть к жизни. Теплое дыхание остается на позвонках. К ним он тоже прикасается с определенной частотой, и плечи, минуту назад придавленные, расправляются сами. Никогда Шепард не избегала физического контакта: могла обнимать Лиару, хлопать по плечу Рекса, сжимать мозолистые пальцы Гарруса. Но прикосновения Тейна — словно войти в его личный храм, где каждый жест обретает сакральный смысл. Есть ли ей там место? Имеет ли она право нарушать этот покой? Неясный порыв, смутное чувство заставляет действовать прежде, чем приходит осознание — она переплетает его пальцы со своими. Чешуя на них гладкая и сухая — отполированные драгоценные камни, и Шепард дотрагивается осторожно, боясь разрушить нечто хрупкое. Как Тейн ощущает прикосновения? Чувствует ли то же, что она — сбившийся пульс, воздух, застрявший в легких? — Прости, я… в последнее время часто о тебе думаю, — лгать не хочется, как и облекать очевидное в скрытые смыслы. Может, глупо. Но промолчать кажется еще глупее. Не отпускает. Зажимает ее ладонь меж своих, смыкает подобно створкам раковины, защищающим драгоценную сердцевину. — Я тоже много о тебе думаю, си’ха, — простые слова в самую душу: искренние, ставшие неожиданно нужными. — Ты так и не сказал, что значит твое «си’ха», — будто у них была возможность — между стрельбой, биотическими взрывами и ломаными урывками сна. — Си’ха — воительницы богини Арашу, страшные в гневе ангелы-хранители. Он снова находит точку между её большим и указательным пальцами. Продолжает рассказывать. О богине ярости. О её роли защитницы. Почти шепотом, будто читает одну из своих молитв. Размеренно. Тихими ударами сердца. И вслед за словами-выдохами, выравнивается её дыхание. Когда Тейн замолкает, Шепард думает, что в таком состоянии никак не тянет на гневную воительницу. Но попытка внутренней самоиронии уже прогресс. Как и позволить ему обернуть руки вокруг своих плеч, окутать острые грани. Об этом они могут поговорить после. Или не говорить, сохранив момент нетронутым в памяти — крохотную жемчужину, рождённую из песчинки боли. Но сейчас пусть останется только это: его тепло, его дыхание. И перламутр губ на выступах позвонков. Что ж, самым ярым защитникам тоже нужна крупица покоя.