Шесть цветов его чешуи

Шепард кажется, что она снова умерла. Оглохла от космической тишины. Ослепла от бесконечности звезд. Она пытается закрыть глаза, но всякий раз вновь распахивает, встречаясь с антрацитовым куполом, усеянным мириадами точек-возможностей. Только выбора больше нет, как и времени на подготовку. Как и команды корабля. Пройти сквозь ретранслятор с маленьким отрядом впервые видится настолько самоубийственным. От легкого щелчка двери тело рефлекторно дергается. Но успокаивается при виде силуэта Тейна. Сама же разрешила ему доступ в любое время, позволила теплым пальцам собирать печали, ограждать от кошмаров. Бессмысленно. Вселенная все то же «мрачное место», сколько бы ни пытались они сделать её светлее. Тейн скользит вдоль выключенных аквариумов, огибает стенды и садится рядом. Находит ее ладонь. Пусть лучше молчит. Она не хочет слышать подбадривающих фраз, которые с легкостью раздаривает каждому: никаких «мы справимся», никаких «любой ценой», будто сами эти слова равняют с тем, кого она так ненавидит — с Призраком. Но Тейн — невозмутимый, хладнокровный, смиренный — в который раз удивляет ее. — Мне страшно, си’ха. Она знает. По-настоящему он страдает не от синдрома Кепраля, не от недостатка кислорода в крови, куда более коварный яд расползается по венам, сгустками стынет под его чешуей. Он болен страхом. Они оба им смертельно больны. Только Тейн боится перейти на ту сторону, а она однажды обнаружить, что никогда оттуда не возвращалась. — Страх естественен для живых существ, — голос надламывается где-то посередине, впитывая космический холод — за полгода Шепард так и не привыкла причислять себя к таковым. — А еще он парализует, — очертания Тейна сливаются с серым окружением, становятся почти неразличимы. — Заставляет замереть перед занесенным над тобой клинком. — Беспокоишься, что командир спасует в ответственный момент? — она резко встает, отчего в глазах появляются вспышки — после них полумрак комнаты кажется непроницаемым. — Не волнуйся, я уже давно потеряла право на ошибку, на сомнения. Да я даже сдохнуть теперь не имею права. Слишком прямо. Слишком глубоко. Густое отчаяние должно вязнуть на языке, вместо это хлещет через край. И ведь молчала, когда Гаррус спросил о шансах. Заверила сотрудников «Цербера», что справится с поставленной задачей. Но перед Тейном… Не так страшно выложить правду умирающему? — Ты так ценишь чужие жизни, — он поднимается следом, находит в темноте, разворачивая к себе, — но совершенно отвергаешь свою собственную. — Не надо, — губы дрожат. — Не говори о ценности жизни той, кто еще вчера уничтожил целую солнечную систему! У капитана Шепард много заслуг, но грехов еще больше. Кто поверит, что в этот раз угроза Жнецов была неминуемо близко? И пусть даже адмирал Хакет выдал бы ей медаль, смерти трехсот тысяч поселенцев это не отменит. Как и то, что своим решением она взорвала чье-то солнце со всеми колониями. Солнце! Вовсе не то же, когда на миссии кем-то жертвуешь, расставляя приоритеты: военные понимают, на что подписываются, у поселенцев выбора не было. — Кто я такая, чтобы решать подобное? — Командир, который знает, как минимизировать потери, — говорит Тейн спокойно, с расстановкой. — Та, кто дает вселенной надежду. — Отсрочку, не более, — слова вырываются горьким пеплом. — Ты же знаешь об этом? Сам учишь принимать неизбежное. — А ты учишь не отрицать жизнь до её окончания. — Жизнь? — Шепард отталкивает его, и голос срывается окончательно, режет антрацитовую тишину. — Я давно мертва, Тейн. И сколько бы ни пыталась, отрицать это не получается. Она ведь была на месте крушения первой «Нормандии», видела тела — к несчастью, вечный лед сохранил то, что от них осталось, — холодные, раздробленные… Старалась не вглядываться, чтобы ненароком не найти среди них части себя, потому что иначе… Иначе крупицы, вновь собранные Призраком воедино, никогда бы уже не смогли стать ею. Они и сейчас не могут. Не складываются. Удивительно, как реагируют выращенные органы чувств, словно помнят: как воздух вырывается из пробитого скафандра, раздирая легкие — ни вдохнуть, ни закричать — как холод пробирается под кожу, всасываясь в кости, как в панике считаешь секунды — тридцать, может, сорок до потери сознания… — Со смертью нельзя примириться, — шепчет Шепард чуть слышно. — Она не похожа на то, как ассассинов учат сливаться с пустотой. Смерть и есть абсолютная пустота. Полное забвение. Слова виснут в воздухе — колкие, безжалостные. Сказанные вслух. Не нужно было. Только не Тейну. — Прости, — собирает назад слезы, смотрит в черноту его глаз. — Правда в том, что Шепард, в которую вы все верите, давно не существует. Она — миф. — Не для меня, — впервые глухой голос горчит возмущением, впервые Тейн изменяет своему внешнему спокойствию, с шумом впечатывая кулак в стену. — Я клялся отдать каждый вдох за твою миссию, полагал, это лучшее завершение моего никчемного бытия, но сам не заметил, как быстро все изменилось, — он выравнивает дыхание, берет ее лицо в ладони, и слова перестают царапать, стекают тихим песком. — Ты подарила больше, чем я когда-либо заслуживал: цель, воссоединение с сыном, место в этом мире, рядом с тобой. Я не просто хочу умереть ради тебя, си’ха. Я хочу жить… ради тебя. Обнимает бережно — живое тепло в холодно-графитовом вакууме. Чуткими пальцами стирает так и не скользнувшие по щекам слезы, и пока мир вокруг полнится грифельными тенями, прижимается к губам. Бесстрашно и совсем не смиренно. Вбирает её дрожь, её гнев, её бессилие. Мешает дыхание со своим, и воздух — тот густой, напряженный — остается где-то вне их существования. Чешуей к коже, прохладными пальцами под одежду, ближе — стереть границы между телами как никогда кажется правильным. Они могут умереть, так и не долетев до ядра галактики. Заблудиться в обломках. Быть убитыми Коллекционерами. Но в шаге от катастрофы каждое желание — острое, каждый вдох — глубже, каждое прикосновение — необходимость. — Я не позволю страху стать единственным, что у нас осталось, — тихий шепот вплетается в её дыхание. — Так живи вместе со мной, си’ха. Сегодня. Сейчас.