Отважные сердца

Луис Рамон, алькальд Лос-Анджелоса, назначенный самим халифом, ждал Монастарио, прохаживаясь по роскошно убранной приемной комнате. Капитан приложил руку к груди, губам и лбу, подавляя желание расчихаться. Чего он не выносил, так это Рамоновских благовоний. Впрочем, если не считать их, а также страсти к роскоши, Рамон был хорошим правителем. Особенно это ощущалось после прежнего алькальда Франциско Гонсалеса, весьма любившего под многочисленными предлогами наказывать и казнить пеонов. Монастарио не понимал подобных развлечений, тем более что руководить казнями и наказаниями приходилось ему, и потом в носу долго стоял запах крови и дерьма, а в ушах звучали истошные вопли. Кроме всего прочего некий Абу Джахил был при Гонсалесе на правах медика, так что исходивший от него время от времени запах крови не должен был удивлять. Вот только ран на теле Гонсалеса не наблюдалось, а в городе довольно часто пропадали подростки и юноши. Капитан был солдатом и предпочитал убивать на поле боя, имея дело с равным противником. Поэтому он вздохнул с нескрываемым облегчением, когда однажды Гонсалесу прислали черный шнурок в шкатулке с бархатной обивкой. На следующий же день закрытый гроб захоронили на христианском кладбище в родовом склепе Гонсалесов. Таков был конец старого алькальде. Конечно, было любопытно и немного страшновато, каким окажется новый. Монастарио помнил день, когда выехал с эскортом солдат навстречу кортежу нового правителя. Он привык доверять первому впечатлению, и остался доволен, увидев перед собой изящного светловолосого человека, в чьих больших серо-голубых глазах застыло томное и немного рассеянное выражение. Новый алькальд оказался неглупым и не особенно инициативным, Монастарио он напоминал ухоженного ленивого кота, предпочитающего пышность хозяйских подушек помойкам и битвам с соперниками. Впрочем, как выяснилось, это был весьма дееспособный кот. На третий день пребывания он вызвал капитана и затребовал лучшую танцовщицу города. Красавица Сеймур вполне удовлетворила всем его требованиям, и под утро Монастарио отвез утомленную девушку обратно в ее небольшой домик на окраине Крестового Города, возле самого канала. У капитана чесался язык расспросить красотку о новом клиенте, и он с трудом удержался. Девушка выглядела усталой, но вполне довольной жизнью, и, хотя бы здесь Монастарио вздохнул с облегчением, с дрожью вспомнив странные наклонности прежнего алькальда. Позже ему не раз доводилось привозить Сеймур к Рамону и отвозить обратно. К его удивлению, правитель не выдвигал никаких требований и не запрещал танцовщице принимать других гостей. На вопрос одного из своих заместителей относительно девушки, заданный в присутствии Монастарио, Луис Рамон пожал плечами и спокойно ответил, что девица не является его собственностью, и он не вправе запрещать ей что-либо. Этот ответ алькальда заставил Монастарио проникнуться к нему уважением. Впрочем, Сеймур, кажется, дорожила высокой честью, оказанной ей, потому что с того дня, как правитель избрал ее в наложницы, окна ее домика по вечерам были темны и ворота накрепко заперты. Жена и дочери прежнего алькальда не имели возможности уехать куда-нибудь, и Луис Рамон взял их под свое покровительство, выделив ежемесячное содержание, небольшое, но достаточное, чтобы не бедствовать. Монастарио дважды видел старшую дочь и супругу Гонсалеса, входящими в дом Рамона. О чем беседовали знатные дамы со своим покровителем, он не знал, да и не пытался узнать. Но на всякий случай приставил мальчишку следить за женщинами. Насколько он знал, сеньора Гонсалес безоглядно и преданно обожала своего сумасшедшего супруга и не желала видеть творимого им зла. Потому Монастарио беспокоился за нового правителя. Но мальчишка не увидел никакой опасности для Рамона, и Монастарио успокоился, хотя исподволь его продолжало тревожить бесследное исчезновение верного слуги Гонсалеса, его личного медика. *** Луис Рамон подошел к окну и отодвинул тяжелые занавеси. Он был одет по последней мадридской моде: облегающие брюки, рубашка с кружевными манжетами, шелковый пояс. Монастарио коротко доложил об убийстве, наблюдая за реакцией алькальда. Тот стоял неподвижно, глядя в окно и не проявляя никаких эмоций. Капитан ждал, пытаясь не думать о визите, который предстоял ему во второй половине дня. — Есть какая-то связь с тем убийством, что произошло неделю назад? — наконец спросил Рамон. Монастарио закусил губу и медленно вздохнул. — Да, сид. — Какая? — Оба убиты одинаково, им перерезали глотки от уха до уха. В телах почти не осталось крови, но вокруг не нашли ни капли, словно убили их в одном месте, а потом перенесли. Алькальд поежился, обхватив себя за плечи. — Еще что-то общее? Монастарио попытался собраться с мыслями. — Обоих убили, когда они возвращались от подружек. Первый незадолго до гибели приходил к танцовщице Джани. Второй, убитый сегодня, так же возвращался, скорее всего, из веселого дома. На его лице помимо крови я нашел следы кармина для губ, а от его одежды пахло женскими благовониями. Рамон повернулся, бросив на капитана заинтересованный взгляд. — У вас наметанный глаз. Узнали, какую девушку посещал второй убитый? — Пока нет, сид. Но это будет нетрудно, парень из знатной семьи, к тому же явно не впервые здесь. Меня гораздо больше волнует другое. — Что именно? — Предстоит сообщить сиду Мушаррафу о смерти его единственного сына. — Да... вы правы. Это будет куда сложнее. Где тело мальчика? — Я велел не трогать его. Хотел осмотреть позже. — Вы оставили кого-нибудь рядом? — Да, сид, — кивнул Монастарио. — Оставил двух солдат, чтобы оберегали тело и не давали затаптывать следы. Ночью прошел короткий дождь, и отпечатки обуви убийцы могли стереться. Я спешил к вам, и не успел как следует осмотреть место вокруг убитого. — Пожалуй, мне стоит пройтись с вами, — Луис Рамон изящным движением сбросил с плеч тонкий шелковый халат и потянулся за богато украшенным плащом, висевшим на спинке дивана. Капитан коротко поклонился, затем они вышли вдвоем и спустились вниз, где уже ждали охранники алькальда. По пути Рамон вполголоса расспрашивал Монастарио о деталях обоих преступлений, и выглядел весьма заинтересованным. Возле тела, прикрытого принесенным из ближайшего дома покрывалом, никого не было. Чуть поодаль стояли двое молоденьких альгвазилов, отгонявшие любопытных. — Хотите взглянуть, сид? — спросил Монастарио, опускаясь на колено. Рамон кивнул, и капитан поднял покрывало. Алькальд побледнел, видимо, едва сдерживая тошноту. Монастарио набросил ткань обратно и поднялся с колен. — Сид, вам нехорошо? Алькальд извлек из нагрудного кармана пузырек с нюхательной солью и несколько раз вдохнул. Понемногу его щеки снова порозовели, и он смог говорить. — Все нормально, капитан, просто я неплохо знаю эту семью и несчастного мальчика. Весьма любопытно. Вы заметили, что остатки кармина на губах юноши очень светлого оттенка? Монастарио хлопнул себя по лбу. — И правда! Танцовщицы обычно используют алый. Но значит ли это, что... — он замолчал, не осмеливаясь продолжить крамольную мысль. Рамон одобрительно взглянул на него, затем наклонился и двумя пальцами осторожно ухватил уголок чего-то белого, зажатого в кулаке мертвеца. Ноздри его расширились, втягивая воздух. Он выпрямился, показал Монастарио небольшой кружевной платочек и поднес тонкую ткань к лицу. — Принюхайтесь. Благовония дорогие, «Слезы сердца», если не ошибаюсь. — Простите, мой сид, я не разбираюсь в ароматах, — Монастарио смущенно взглянул на платок. — Но если эти благовония дороги и редки, значит, они не могли принадлежать простой певичке. — Более того, скажу вам, этот аромат используют в основном христианские женщины и девушки, — понизив голос, произнес Рамон. — Что дает нам любопытную вероятность. И вот еще, взгляните. Монастарио осторожно взял платок и внимательно осмотрел. В углу платка золотой нитью был вышит вензель в виде переплетенных и стилизованных букв «А» и «Г». Он вернул платок алькальду, который аккуратно сложил его и сунул в кармашек на жилете. — Инициалы могут принадлежать лишь одной знатной даме из тех, что мне известны в Крестовом городе, — задумчиво произнес Рамон. — Это Аннабель Гонсалес из дома Луна. Дочь прежнего алькальда, Франциско Гонсалеса. — Думаете, она встречалась с этим юношей? — Монастарио с сомнением покачал головой. — Насколько я знаю, Гонсалес и Луна весьма жестко, если не жестоко придерживаются чистоты крови и веры. Если не ошибаюсь, девушка помолвлена с сыном Альфреда Блуасского. — В таком случае, все становится на места, — кивнул Рамон. — Влюбленные могли встречаться лишь украдкой. Вы этого дела не касайтесь, я сам поговорю с девушкой. — Да, сид. — Еще одна весьма интересная особенность, — Рамон поморщился и снова поднес к лицу флакон с нюхательной солью. — Тела почти лишены крови. Да, я помню, вы говорили, но я не поверил вам в тот момент. Это казалось слишком... неестественным. А теперь кажется еще более неестественным. Видите эти следы? — он указал на отпечатки ног и углубления от каблуков сапог. — Он стоял, а потом упал, — Монастарио присел и коснулся мокрой земли. — Его не переносили сюда, он здесь был убит. Вы правы, мой сид. — Если только его вначале не поставили на ноги, — Рамон продолжал держать флакон у носа, — уже мертвого, и не позволили упасть. — На это мало надежды. Глядите, какие борозды. Он скреб каблуками в предсмертной судороге, — Монастарио провел руками по земляному бугру. Рамон сунул флакон в карман. — Это дело кажется мне поистине дьявольским, — произнес он со своим обычным скучающим выражением. — Хотя я и не особо-то верю в страшные россказни о «пьющих кровь». Послушайте, капитан, раз уж так пошло... раз затронуты подобные сферы, действовать придется крайне осторожно. Не предпринимайте ничего, не посоветовавшись со мной. И будьте предельно осторожны. — Слушаюсь, мой сид. Рамон устало провел изящной рукой по лбу, откидывая светлые пряди. — Теперь я заберу тело, позовите солдат и велите принести носилки. — Сид, — Монастарио быстро взглянул на правителя, — вы намерены сами отвезти тело отцу мальчика? — А разве у меня есть выбор? — нервно усмехнулся Рамон. — Бедный старый Мушарраф... В его преклонные годы потерять единственное дитя мужского пола... Капитан, вы уже допросили девицу, у которой побывал перед смертью первый убитый? — Нет, сид, — Монастарио мысленно проклял себя за глупость. — Я собирался заняться этим. — Вот и займитесь. А завтра утром придете ко мне с докладом. Нам еще предстоит разыскать девушку, с которой встречался этот вот бедняга. Монастарио кивнул, бросив вслед Рамону взгляд, в котором смешались злость, уважение, восхищение и растерянность. Идея допросить певичку была хороша, Монастарио теперь удивлялся тому, что сам не сообразил этого. Впрочем, додумать ему не дали. — Капитан, мой сид! — молоденький солдат в еще новой форме и с начищенными до блеска пуговицами спрыгнул с коня, вытянувшись перед начальством. — Прибыл отряд командира Харрисона Лава. Ему велено оказать всестороннюю поддержку. Приказ из Мадрида, от самого дона Ортеги! Монастарио вздохнул. Посещение веселого дома приходилось отложить, хотя не сказать, чтобы это его расстроило. Куда охотнее он посетил бы совсем другой дом и другого человека.