Отважные сердца

Харрисон Лав, командир присланного отряда, оказался рослым красавцем с холодными, как осколки льда, голубыми глазами. Лав был рейнджером, воином границы, на счету его отряда было множество уничтоженных банд и отдельных преступников. Он молча протянул Монастарио письмо наместника Ортеги, в котором предписывалось оказывать всяческое сотрудничество Лаву и его отряду. Впрочем, Монастарио не особо впечатлился ни им, ни его послужным списком. О Лаве он был наслышан, как и о методах, которыми тот боролся с преступниками. Многие из этих методов коробили даже его, привыкшего к насилию. — Вам следует доложить о своем прибытии алькальду Рамону, — сказал он, пробежав взглядом письмо и аккуратно сложив его по сгибам. — Думаю, еще не слишком поздно. Ступайте в дом на краю площади, двухэтажное здание с красной крышей, его трудно не найти. Доложите о прибытии, а я пока отведу ваш отряд в казарму и распоряжусь о довольствии для людей и лошадей. Лав сунул письмо за пазуху и застегнул верхнюю пуговицу мундира. Ветер трепал его светлые, отросшие чуть не до плеч волосы. Положа руку на сердце, Монастарио редко доводилось видеть столь пугающую красоту. Впрочем, сам он давно уже ничего не боялся. Но заглянув в холодные глаза Лава, понял, почему имя этого человека наводило ужас на простых людей. На миг ему показалось, что он смотрит в глаза рептилии, лишенные жалости, лишенные всего человеческого. — Благодарю вас за моих людей, — голос Лава был таким же холодным и спокойным, как и взгляд. — Двое из них были ранены в стычке с бандой Ядозуба. — Я позабочусь, чтобы лекарь осмотрел их, — сказал Монастарио. Лав наклонил голову, щелкнул каблуками и стремительно вышел. Монастарио вернулся в казарму и занялся обустройством рейнджеров. Все они выглядели уставшими, а двое едва держались на ногах. Монастарио велел одному из своих людей отвести раненых в домик лекаря Элиезера бен Ашера, одного из лучших учеников прославленного Тарика Кастильского, придворного лекаря самого халифа аль Аббаса. Молодой целитель некогда отверг множество предложений лишь для того, чтобы посвятить себя работе с простыми людьми и совершенствовать познания в медицине. С этой целью он прибыл в Лос-Анджелос. Эли был кроток, добр и обладал даром глубоко сострадать чужой боли. И даже за время работы при дворе, где соперничество за благосклонность халифа порой принимало безобразные формы, он умудрился снискать дружбу и любовь многих и никого не сделать своим врагом. Разместив людей Лава, Монастарио отправился к Эли. Он надеялся, что молодой лекарь уже успел заняться ранеными. Эли встретил его улыбкой, от которой сердце окутало теплом. Монастарио невольно улыбнулся в ответ, хотя последние события не располагали к радости. — Я почти закончил, мой сид, — сказал Эли, омывая руки в воде со щелоком и потом в чистой воде. — Если вы изволите подождать еще немного, буду к вашим услугам. Монастарио кивнул и опустился на неудобный стул с высокой спинкой. Эли пересыпал какие-то порошки, объясняя рейнджерам как их принимать. Монастарио невольно залюбовался его гибкой фигурой, которую не могла скрыть даже просторная галабия, и огромными светлыми глазами. Этот мальчик, едва перешагнувший возраст отрочества, немного напоминал ему Диего. — Завтра приходите оба, я осмотрю вас и сменю повязки, — молодой лекарь говорил тихим, мягким голосом. — Если же начнется жар, приходите немедленно. Или пришлите кого-нибудь. Он закрыл дверь за рейнджерами и повернулся к Монастарио. — Ты сделал, что я велел? — спросил капитан, поднявшись со стула и нервно заходив по комнате. Эли кивнул. — Да, мой сид. И результаты очень странные. Я бы сказал, невозможные, но... — Объясни. — Идите за мной, мой сид, — лекарь махнул рукой, приглашая капитана следовать за ним. — Я не могу рассказать, но могу показать.