Отважные сердца

Луис Рамон чувствовал себя измученным и вымотанным донельзя. Горе несчастного старика было столь сильно, что от его скорби разрывалась душа. В который раз Рамон проклял собственную способность к эмпатии, способность, что так старательно скрывал. Он попытался было отгородиться, но горе потерявших сына родителей проломило барьер и хлынуло в его душу, выжигая дотла. Поэтому, выразив соболезнование старому кади и его безутешной жене, он поспешил уйти. Ехать в таком состоянии еще и к девице Гонсалес он не желал. Немного поразмыслив, Рамон велел отвезти себя к домику Сеймур. Обычно ее доставляли для утех в его дом, но сейчас ему не хотелось возвращаться в холостяцкую берлогу. Ему было не по себе. С давних пор обострение чувствительности было признаком куда более страшного, того, что терзало его с юности. Того, что приходило во снах, и из снов просачивалось в жизнь, разрушая ее. Отпустив слуг, Луис Рамон отпер ворота ключом, что дала ему прекрасная танцовщица в самом начале их знакомства. Было еще светло, Сеймур встретила его радостной улыбкой, от которой выжженная пустошь в душе начала понемногу оживать. Впрочем, улыбка угасла, когда девушка разглядела лицо своего покровителя. — Мой господин, что с тобой? — она обеспокоенно обняла его и повела в свои покои. — Ты выглядишь так, словно потерял кого-то. Что случилось? Рамон вымученно улыбнулся и погладил ее по мягким пышным волосам. — Разожги кальян и подогрей вина, несравненная. Мне сейчас как никогда нужно успокоиться. Сеймур усадила его, стащила с ног сапоги и принесла воды для умывания. Она действовала спокойно, размеренно, словно выполняя ритуал, ее движения были завораживающе мягкими, а речь лилась журчанием ручейка. Рамон понимал, что все ее жесты, неторопливость, мягкий непринужденный разговор призваны утешить его, принести мир раздерганной душе. Он был благодарен Сеймур за одно это желание. Она приготовила кальян с большим умением, взяв его любимые благовония. От первой порции крепкого ароматного дыма повело голову и ушло напряжение, сдавливающее грудь. Узоры на коврах, на занавесях поплыли. — А теперь, господин мой, поведай своей Сеймур, что так огорчило тебя? Рамон протянул руку. — Иди ко мне, милая, ляг рядом. Она улеглась, положив подбородок на руки, сложенные на его колене. Огромные кошачьи глаза цвета моря смотрели на него внимательно и сочувственно. Медленно, подбирая слова, он поведал ей о гибели несчастного юноши, о скорби его родителей. Сеймур поднялась и придвинулась ближе, обняв его с состраданием любящей женщины. Ему не было нужды говорить, Сеймур понимала его, как никто другой. Она обнимала его, шепча слова утешения, которых он почти не воспринимал. Голова кружилась не то от аромата, не то от мягкости женской груди под его щекой. Но сил на любовь у него не было. Поэтому он позволил сну захватить себя, надеясь, что присутствия Сеймур будет достаточно для того, чтобы кошмар не пришел. Но он ошибся в надеждах... ...Перед ним расстилались бесконечные извивы мертвого города. Он пытался найти выход, но всякий раз наталкивался на невидимую стену. Он шел по вымощенной белым мрамором дороге к огромной площади, в центре которой стояло высокое, в человеческий рост, зеркало. Он шел вперед, чувствуя, как отчаяние наполняет душу. Он уже знал, кого увидит в этом зеркале. — Давно не виделись, брат, — рассмеялся Винсенте, переступая черную раму. — Начнем наш смертный танец. Танец любви. Ведь разве может быть любовь сильнее любви к себе, к части себя самого. ...Они лежали на мраморных плитах, и Винсенте смеялся, утверждая свою противоестественную власть над ним. Боли не было, лишь непереносимая тоска и непреходящее отчаяние. Луис не мог пошевелиться, только чувствовал, как по капле вытекает жизнь из его тела, наполняя тело Винсенте. В глазах его близнеца вспыхнула непроглядная тьма... ...Луис Рамон открыл глаза, содрогаясь от ледяного ужаса. Ныло сердце, и дышать получалось через раз. Какое-то время он просто лежал, хватая воздух мелкими болезненными глотками. Сеймур, пробудившаяся от его дрожи, обняла его, убаюкивая. — Это всего лишь кошмар, Луис, всего лишь кошмар. Было так сладко поверить в эти слова. Рамон сжал девушку в объятиях, прильнул к ее губам. Сеймур всегда принимала его с открытым сердцем, дарила всю нежность и любовь, что были в ее душе. Луис перевернул ее на спину и взял одним сильным движением, заставив коротко вскрикнуть. Сеймур металась в его объятиях, наполняя его душу собственным желанием. Луис позволил себе открыться, почувствовать ее жажду, ее желание любви, такое же, что владело им самим. Поистине эта девушка была даром небес для получеловека, неспособного на собственные чувства, живущего чувствами других. — Никогда не оставляй меня, — прошептал он, обессилено уткнувшись лицом в ее благоуханную грудь. — Не оставляй меня, Сеймур. Когда издалека послышался тягучий напев муэдзина, Рамон в последний раз поцеловал спящую танцовщицу и натянул покрывало на ее хрупкие плечи. Отголоски ее любви в его душе было так легко принять за собственное чувство. Но следовало поторопиться. Луис Рамон торопливо оделся и вышел в ночной мрак, почти ощупью отпер ворота и пошел по пустынной улице к домику Эли бен Ашера. Его не отпускал страх. Слишком долго он пренебрегал защитой, слишком запустил все. И вот Винсенте вернулся. Вернулся, чтобы уничтожить его. Двери дома бен Ашера были открыты. Луис постучал и распахнул дверь, не ожидая отклика. — Мой сид, — Эли бросился к нему, поддержал и усадил на свободный стул. — Что с вами? — То же, что и прежде, — Луис со стоном откинулся на спинку. — Помоги мне, Элиезер. Он вернулся. Он снова вернулся. И я боюсь, что он снова начнет убивать... если уже не начал. Все эти смерти... Господи, я скорее был бы рад умереть, чем узнать, что все они на моей совести! — Нет, мой сид, — Эли покачал головой и принялся смешивать в маленьком мерном стакане порции снадобья, — это не Винсенте. Я уверен, вы слишком сильны, чтобы он мог...