Отважные сердца

Харрисон Лав стоял у крошечного, забранного зеленоватым стеклом окошка, вслушиваясь в тихую речь двоих, находившихся в доме. Он слышал каждое слово, и каждое слово складывалось в черную мозаику. Он не видел лица пришедшего к лекарю мужчины, но был почти уверен, что голос принадлежит Луису Рамону, алькальду Лос-Анджелоса. Спустя недолгое время человек в наброшенном на голову капюшоне вышел из дома и скользнул за угол. Лишь когда шаги его затихли вдали, Лав решительно дернул дверь и вошел в дом. В свете горящей свечи лицо лекаря показалось неестественно бледным. Огромные серые глаза смотрели на Лава с неподдельным ужасом. — Вы... вы же должны были уйти! — Я волновался за моего человека, — Лав насмешливо улыбнулся, наслаждаясь страхом бен Ашера, — потому и не ушел. И как оказалось, очень верно поступил. Кто был здесь сейчас? — Уходите, прошу вас! — лекарь шагнул, загораживая стол с лекарствами. — Нет, мой мальчик, никуда я не уйду, пока ты не расскажешь мне все, что знаешь об этом деле. Ты ведь знаешь, кто убивает, не так ли? Быть может, это ты сам? Или наш почтеннейший алькальд? — Уходите! Лав шагнул вперед, властно притянул лекаря к себе, и тот замер, глядя на него, словно мышь на змею. В глазах бен Ашера отражалось серое сумрачное небо, он не сопротивлялся, положив руки на грудь Лаву. Тот попытался не думать о том, что чертов еврейский мальчишка — главный подозреваемый. Не думать, что он — убийца молодых повес, никому не делавших зла. Он смотрел в глаза Эли и чувствовал, что теряет себя, растворяется в сером мглистом тумане. И губы юноши оказались бархатными, мягкими, как у девушки, податливыми. Лав смял их грубым поцелуем, забрал в горсть вьющиеся жесткие волосы на затылке Эли и запрокинул ему голову. Прошелся языком по шее, подбородку, снова прильнул к губам. Он целовал и целовал, едва удерживаясь от того, чтобы не швырнуть лекаря на стол и не взять прямо здесь, в этой тесной каморке, провонявшей зельями, в присутствии двух больных. Эли судорожно уперся руками ему в плечи, разорвав поцелуй. — Сид Лав... — голос его заметно дрожал, — отпустите меня. Я свободный человек, не раб и не мальчишка для услуг. Лав усмехнулся, глядя в потемневшие глаза. — Чего ты боишься? — прошептал он. — И куда это ты так торопишься? — Отпустите, — Эли закрыл глаза, продолжая упираться ладонями ему в плечи, — мне нужно идти... Меня вызвали к больному ребенку. Я задержался лишь для того, чтобы помочь пациенту. — Хорошо, тогда мы пойдем вместе, — Лав усмехнулся еще шире. — По городу сейчас опасно гулять в одиночку. К его удивлению лекарь кивнул. — Хорошо, идемте, только... — Эли запнулся, облизнул припухшие губы. — Прошу вас, сид Лав, не делайте больше того, что сделали сейчас. В городе хватает веселых домов, в том числе тех, где к вашим услугам будут лучшие из безбородых. И он выскользнул из объятий Лава. Тот проводил его удивленным взглядом. Эли торопливо надел чистую рубаху, накидку, взял сумку со снадобьями и инструментами и шагнул к выходу. Они шли по улицам, освещенным масляными лампами. Откуда-то доносилось мерное постукивание колотушки и голос обходчика, объявлявшего предрассветный час. — Я готов поклясться, что вы тоже хотели этого, — сказал Лав, когда они свернули на набережную. — Вы хотели меня так же, как я хотел вас. — Слишком мало людей в этом мире, чьи желания имеют хоть какое-то значение, — откликнулся Эли, сворачивая в темную подворотню. — И я не один из них. Он остановился перед небольшими деревянными воротами и постучал. Спустя несколько мгновений скрежетнул засов, и ворота отворились. Худая заплаканная женщина испуганно взглянула на Лава и отступила на шаг. — Не бойтесь, ситт Хайят, — успокаивающим тоном промолвил Эли. — Сид Лав сопровождает меня. Сейчас небезопасно ходить по городу ночью. Женщина поклонилась, прижав руки к груди. Лав вошел следом за Эли, озираясь по сторонам. Дворик был крошечный, стены гладко вымазаны и, видимо, недавно побелены. Слабый запах извести еще можно было уловить среди других. Какие-то дешевые благовония, кисловатый запах рвоты, щелока и чесночной похлебки встретили его при входе в дом. Мальчишка лет семи, бледный как восковая кукла, лежал на постели, слабо похрипывая. Эли тотчас же потребовал принести воды и больше света. Лав сел на подушки в углу, невольно залюбовавшись ловкими движениями лекаря. Все время, пока Эли возился с больным, Лав задумчиво следил за ним. В движениях и взглядах бен Ашера не было страха или напряжения, он делал свою работу от сердца. Его нежный тихий голос, его мягкие прикосновения дарили надежду даже безжалостному рейнджеру, что уж было говорить о матери и ребенке. — Я оставлю снадобье, — сказал Эли, закончив растирать мальчика какой-то согревающей мазью. — По одному шарику его нужно растворять в молоке и давать трижды в день натощак. Женщина протянула ему несколько медяков, но Эли улыбнулся ей и покачал головой. — Не надо, ситт Хайят. Лучше купите Залиму молока и хлеба. Ему нужно хорошо есть. По щекам женщины покатились слезы. Она низко поклонилась, и плечи ее задрожали от рыданий. Эли ободряюще улыбнулся ей и сделал знак Лаву идти следом. *** Стук колотушки утих. Небо на востоке посветлело, когда они вернулись в дом бен Ашера. Молодой чернокожий слуга, которого Эли оставлял присматривать за больными, низко поклонился и доложил хозяину, что в состоянии пациентов не произошло никаких изменений. Лав шагнул к ложу, на котором лежал его человек, опустился на колено. Молодой рейнджер дышал уже спокойнее, синюшность исчезла с его лица. Лав с облегчением вздохнул. Какие бы слухи ни ходили о нем, какие бы сплетни ни рассказывали люди о его жестокости, своих людей он берег и по-своему был привязан к ним. Он сам обучал их, многие попали в отряд совсем мальчишками и прошли с ним огонь и воду. — Ты знал, что с ним, — Лав выпрямился и в упор посмотрел на бен Ашера. — Ты знал, чем его лечить. Отвечай, что за дрянь тут происходит? Лекарь бросил быстрый взгляд на слугу. — Иди домой, Али, вечером ты понадобишься мне здесь, поэтому отдохни как следует, — сказал он и вручил пареньку серебряную монетку. Тот сунул деньги в карман длинной рубахи, поклонился, прижав руки к груди, сначала Эли, потом Лаву, и исчез за дверью. Лав шагнул к лекарю, схватив его за плечи, тряхнул, как пес пойманную крысу. Он хотел было повторить вопрос, но в голову ударил миндальный аромат, смешанный с едва заметным запахом благовоний и настоек. В глазах потемнело от этого коктейля, и от изящного тела в его руках. Далекий вскрик пробился сквозь пелену возбуждения, но не остановил. Лав поддел носком сапога ноги Эли, почти бросил его на тонкий половик, а сам упал сверху. Эли метался, пытаясь столкнуть его, но не кричал, видимо, боялся потревожить больных. Лав уселся на его бедрах, стащил через голову рубашку и растянул завязки на штанах. — Прошу вас, пожалуйста... я не должен... умоляю... — донесся до него словно из невообразимого далека прерывистый жалобный голос. Лав отбросил рубашку, спустил штаны до колен и улегся, прижав Эли своим мускулистым телом. Тот был слаб и хрупок, и сломить его сопротивление было несложно. Он отвернул голову и зажмурился, закусив пальцы. По его телу прошла дрожь, с губ сорвался едва слышный стон, а из-под опущенных ресниц покатились слезы. Возможно, именно эти слезы заставили Лава опомниться. За ним числилось много грехов, больше, чем многими, но он никогда не брал силой ни мужчин, ни женщин. Он повернул лицо Эли к себе. — Посмотри на меня. Эли открыл глаза, и Лав почти сразу пожалел об этом. В этих глазах, огромных, похожих на две серые туманные бездны, душа его тонула безвозвратно. — Скажи, что ненавидишь меня. Скажи, что я противен тебе. Что ты не желаешь меня так же сильно, как я желаю тебя. — Я уже говорил, мой сид, — слабо произнес Эли. — У меня нет права на чувства и желания. Даже если бы я был влюблен в вас, я не смог бы предложить вам ничего кроме дружбы. — Почему? Ты давал клятву верности кому-то другому? — Нет. Но я не могу говорить с вами об этом, сид Лав. Я не вправе чувствовать, не вправе любить. Лишь прошу поверить мне и не преследовать больше. Лав нехотя поднялся. Его все еще слегка знобило, напряжение в паху уходило медленно, нехотя. Эли с трудом сел, сухо всхлипывая и судорожно поправляя сбившуюся одежду. На тонких запястьях быстро наливались темные синяки. — Почему вы не найдете себе юношу из безбородых? — хрипло пробормотал он, словно в забытьи, пытаясь подняться на непослушные ноги. — Зачем преследуете меня, Харрисон? Что за радость вам в моей любви? Зачем вы терзаете меня и себя? Сердце пропустило удар. Лав встал, опираясь о холодную печь, второй рукой обхватил за талию дрожащего как в лихорадке молодого лекаря и подтянул к себе. — Не спрашивай меня, мальчик, — выдохнул он, и прильнул к приоткрытому, мокрому и соленому от слез рту бен Ашера. К губам, только что произнесшим его имя. Затем разжал объятия и отступил. — Я хочу, чтобы здесь и сейчас ты поклялся мне, что невиновен в убийствах. Поклялся Именами Предвечного, которого чтишь. — Я клянусь, мой сид, — Эли твердо взглянул ему в глаза. — Клянусь Именами Предвечного, в чьей власти моя душа, что не убивал этих юношей. — Но ты знаешь, кто мог! И ты знаешь, чем можно было излечить их недуг! — Нет, клянусь вам. Спасением души моей клянусь! А зелье всего лишь аква-вита, вода жизни, его используют при отравлениях снадобьями. Я немного изменил его, усилил действие. Лав закрыл глаза и медленно выдохнул. Внутри словно отпустила туго натянутая струна. Конечно, верить лекарю на слово у него не было резона, но он чувствовал, что Эли не лжет. Лав наклонился, подобрал рубаху и натянул на влажное от пота тело. — Не выходи никуда. Это приказ. Он вышел, избегая смотреть на бледное лицо Эли. Сердце билось где-то в горле. Прохладный ветерок донес журчание воды и аромат цветущих мандариновых деревьев. Лав шел по улице, стараясь не думать об Эли. Не вовремя, так не вовремя пришли эти чувства! Он всегда старался избегать, старался уничтожить в себе даже мысль о любви. И вот она пришла, как вор, пробралась в сердце, через сотни слоев металла и засохшей крови, в которые он облек его. Лав помотал головой, пытаясь стряхнуть наваждение, выбить из головы мысли о бен Ашере. Он впервые за долгое время был растерян, почти раздавлен. До встречи с ним Лав был уверен, что лишь женщины привлекают его. Но женщины были жалки и слабы, в их любви он не находил той силы, что струилась в нем самом. Он смотрел на постельные утехи как на вечную битву, что была его жизнью, но воевать с женщинами считал ниже своего достоинства. Эти противоречия привели его в итоге к тому, что он лишь изредка, когда становилось совсем невмоготу, посещал тех из падших девиц, что были похожи на юношей. Юноши из безбородых внушали ему отвращение жеманными манерами, попытками подражать девицам, поэтому он даже не смотрел в их сторону. Он услышал шорох сзади и обернулся. В ноздри ударил резкий дурманящий запах. Еще не понимая, что делает, Лав инстинктивно задержал дыхание, отступил и с силой ударил сведенными руками. В голове мутилось, все же дурман успел проникнуть с легкие. Лав ударил снова и продолжал бить, а потом отступил, пошатываясь от слабости и головокружения. Тот, кого он поверг, лежал перед ним, откинув руку с зажатой в ней тряпкой, от которой исходил тот самый дурманный запах. В другой руке незнакомца был нож. Ударом сапога Лав выбил нож из ослабевшей ладони и отбросил в сторону. Затем, задержав дыхание, наклонился и сорвал с лица человека повязку.