Лавка волшебных снов мадам Осень

И как бы не веселило Но каждый, кто создал образ — Владеет Великой Силой

Кто видит через него — Что угодно бы перенёс А представь, что коварный Макс Вдруг украл у тебя мир грёз

И ты снова стал сам собой И видишь мир, каким он есть Без образов людишки — Везде настоящие, но пустышки

И они решат: Мы лишь играли, но на деле Так несчастен человек Лишённый ролевой модели

***

      Запах ладана выел все легкие.        Ран, чертыхнувшись, уронил голову на стол и судорожно вздохнул. Она была тяжелой, набухшей, полной мрачных мыслей и тупой боли. Тошнило. В горле было сухо, но глотать воду или очередной отвар мадам Осень не было никаких сил. Казалось, еще одна кружка — и он точно лопнет, как переполненный сосуд. Ран чувствовал себя отвратительно. Даже жалко — ведь на протяжении двух недель ему все никак не удавалось схватить удачу за хвост или же просто обуздать свои обнажившиеся страхи.        — Нельзя, — тут же встрепенулась сидевшая напротив его мадам Осень. — Ты должен перебаривать свою слабость, Ран. Знаю, что тебе тяжело, но на кону… твоя душа.        — Это тяжелее, чем я думал, — пробормотал Ран, силясь отнять от стола отяжелевшую до неприличия голову. — Прошло уже две недели… У меня в запасе осталось только четыре дня.        Мадам Осень задумчиво пожевала губами. Ладонью, половину которой скрывал рукав широкого бордового свитера, она сжимала бок кружки. Ран, слегка приподняв голову, смотрел на ее крохотные ногти, покрашенные в черный цвет. Они были очень милыми. Он замечал это очень часто в последнее время. Как и отгонял от себя прочь желание прикоснуться к ним. Не из-за того, что его привлекала мадам Осень, — Ран все еще был верен своей, которую после той ночи больше не видел, — а магнитил черный цвет. В нем хотелось утонуть, растворится сахаром, без остатка и шлейфа пузырьков, свидетельствующих о его существовании.        Мадам Осень говорила, что предрасположенность к черному цвету — последствие кошмаров. Кромешник таким образом ломал людей и их силу воли: если жертва поддавалась и засыпала, глядя в темень черного, то и бороться со страхами в Кошмарах им было гораздо сложнее. Поэтому все черное в этой комнате было временно ликвидировано в кладовку. Даже мистер Полночь — он визжал, барахтался и страшно ругался, но все же был упечен в соседнюю комнату. Но Ран сомневался, что для такого умного кота с широким словарным запасом бранных слов остановит замок на двери.        Черное влекло. Но, как бы ни старалась мадам Осень, сберечь Рана она не могла полностью и абсолютно. Все равно просачивалось что-то, что сбивало его с намеченного пути, склоняло к слабости.        Ран отвел взгляд. Ему не хотелось исчезать.        — Сегодня двадцать седьмое, — сказала мадам Осень. Она, как всегда, делала это ободряюще. — Еще четыре дня, Ран. Ты сможешь. Нужно только очень сильно постараться.        — Знаю, — выдохнул он рвано. — Либо я не могу найти, либо меня просто… как будто бы парализует. Не могу двинуть и рукой.        — Это естественно, — она кивнула. — Либо ступор, либо побег, либо… борьба, Ран. Последнее должно стоять для тебя на первом месте.        — Все не так легко, — Ран сжал кулаки, почувствовав, что его тело начало мелко трястись. — В те моменты я осознаю все и одновременно не понимаю ничего. Я знаю, что мне нужно бороться, но просто стою и смотрю на источник. До тех пор, пока не проснусь.        В груди засвербело старым-новым чувством страха. За эти четырнадцать дней он прошел через многие кошмары, в которых видел самые страшные вещи, которые только могли ему почудиться — но больше всего в память врезался первый сон.        Тогда он проснулся на полу жилого многоэтажного дома, возле лифта. Стекла окон были грязно-серыми, матовыми, через них не проникали солнечные лучи, лишь тусклый молочный свет — он с трудом рассеивал липкую мглу, облепившую его со всех сторон. Дверь подъезда, ведущая на улицу, была наглухо заперта. То есть, выхода фактически не существовала. Поэтому Ран сделал то, о чем говорила ему мадам Осень — начал искать источник страха.        В подъезде ничего не обнаружилось. Голые сырые стены, темные углы, потолок и пол — никакой вещицы, даже самой крохотной. Поэтому, решив не терять времени даром, он начал одну за другой обшаривать квартиры. Некоторые из них были пусты, некоторые целы, но множество — перевернуто вверх дном. Под обломками мебели и лоскутами пыльной ткани не было ничего, — ни каких-нибудь ценных вещиц, ни книг, ни игрушек, поэтому обшаривал он разом, не теряя драгоценное время зря. Так он прочесал пять этажей — но во всех проверенных им квартирах было пусто. Ничего, что источало бы отталкивающую энергию и вызывающее в груди дикий страх.        На ступенях, ведущих на шестой этаж, он увидел странное темное пятно, расползшееся по нескольким выступами. Вверх по лестнице тянулся неровный след, — такой обычно остается на асфальте после улитки.        Тогда Рану и стало не по себе. Но он, конечно же, продолжил путь — идти можно и нужно было лишь вперед.        След привел его в квартиру.        Квартиру, оказавшейся домом его детства.        Ран тогда точно кисло усмехнулся. Кромешник знал, куда целиться — в самое болезненное, уязвимое, слабое.        В воспоминания о детстве.        В квартире было темно, сыро, пахло плесенью и мочой. Практически так же, как было при их жизни в ней. Его тошнило; все внутренности стянулись в один пульсирующий комок, облитый желчью. Промозглые годы детства в ужасающей квартире в злачном районе были для него табу. Он желал вырезать воспоминания о них из себя, как кисту, раздавить между пальцев, словно надоедливого жука, сделать все, лишь бы стереть ластиком этот эпизод с обочины памяти.        Но память, как нарочно, хранила в себе не только самые счастливые воспоминания, но и самые ужасные. Зачем? Неужели она все это время была в сговоре с Кромешником?        Ран, вздохнув, шагнул в полумрак квартиры. В нос ударил запах разложения, — так он всегда называл все, что было связано с родителями и домом детства, — вновь пробуждая в нес тошноту. Звуки его шагов тонули во влажном воздухе. В шуме крови в ушах и гулком биении сердца в глотке.        В звуке противного чавканья, раздающегося со стороны гостиной.        Оттуда, куда тянулся темный след с лестницы.        Что-то Рану подсказывало, что это темное и липкое связано с запахом подгнивающей туши, витающим в воздухе. Это осознание радости совсем не принесло. Наоборот — с каждым мелким шагом в сторону гостиной в нем множились опасения, внутренности стягивало железным обручем страха. Не страхом неизвестности или боли, — все же, то, что все происходящее было злой игрой Кромешника, Ран понимал благодаря отварам мадам Осень. Но они, увы, не помогали перебороть свои страхи.        С ним Ран должен был справиться сам.        Колени предательски тряслись. Ран, характер которого с детства взращивали на фундаменте «слабый/сильный» не хотел казаться самому себе мелким трусливым сопляком. Не хотел иметь слабости, не хотел бояться чего-то и быть уязвимым, раскрытым, вывернутым наизнанку. Ему было тяжело принять факт того, что он боялся. Испытывал неконтролируемый страх. Не мог заставить себя действовать.        Не мог заставить себя спасти самого себя.        Дошагать до порога гостиной он тогда точно смог. Но вот двинуться дальше — нет. Да и никто бы не смог.        Очертания той твари были размытыми. Ни рук, ни ног, ни внятной формы головы — ничего не могло выдать в ней что-то известное его уму существо. Оно было вязким, липким, плотным, комкастым. Два глаза навыкате смотрели пустым взглядом перед собой. Крупные желтые зубы, будто вырванные из челюстей лошади, скрипели розовой плотью. Оно мелко подрагивало. Оно дрожало и удовлетворенно чавкало. Потому что ело. Ело людей, в которых Ран почему-то видел своих родителей.        А потом он начал медленно вспоминать.        Папа бил маму. Мама в ответ проклинала его. И царапала. И обзывала. Но Рану было все равно, пока Риндо сидел у него под боком. Рану было все равно, когда папа бил его, старшего, с причиной и без нее. Рану было все равно, когда мама кричала на него. Когда щипала, зажимала рот, если он кричал от слишком сильных отцовских ударов, когда била сама.        Ему было все равно.        Но когда отец впервые ударил Риндо — и к этому равнодушным оставаться было нельзя. Только не его, избивай меня — единственное, что из раза в раз звучало в голове.       В те моменты, когда он не мог защитить Риндо от ударов, Ран валялся на полу и мечтал. Мечтал о том, что найдет на улице биту и раскроит ей черепа родителей. А потом плакал, потому что не хотел, не мог так думать, потому что знал, что если ему сунут в руки желанную биту и привяжут родителей к фонарному столбу — мол, делай все что хочешь — он не сможет сделать и шага, не говоря уже об ударе.        Он боялся. Боялся смерти, крови, боли. А мысли внутри него жили, дышали, множились, как опарыши. Одна из них была особенно ужасной: что из-под кровати выползет огромный слизняк и съест все грязное из родителей. Только грязное, чтобы в них осталось белое, чистое, доброе, ведь Риндо так любил маму с папой, не смотря на то, кем они были и что с ними делали.        Ран стоял на пороге комнаты, наблюдая за тем, как слизняк из страшных детских фантазией выедает грязь из родителей, и думал о том, что развернувшаяся перед глазами картина — не дело рук Кромешника. Он не наслал кошмар, а лишь выпотрошил его обратную, скрытую от всех сторону — черную, грязную, смердящую.        Кошмары жили внутри него самого, в его мыслях и воспоминаниях. Не было никаких выдумок или преувеличений. Все, что видел перед собой Ран, было порождением его собственных чувств и эмоций, мыслей и коротких мечт.        И, стоя на пороге комнаты и наблюдая за происходящим, Ран не мог пошевелиться из-за страха. Страха того, что подойдет к твари и сам начнет поедать своих родителей.        Он не двигался, ибо боялся самого себя.        — Страх возникает от недоверия к себе и тревоги перед неизвестностью, — голос мадам Осень вернул его из воспоминаний в реальность. — Если не хочешь, чтобы страх овладел тобой, нужно довериться себе.        Ран усмехнулся. Ее слова казались каким-то издевательством. Довериться себе после того, как ему открылась вся правда, было невозможно. Поэтому четырнадцать дней кряду он не мог прикоснуться к источнику кошмаров. Более того — даже найти его.        Довериться себе значило принять ту сторону себя. Отвратительную, гадкую, мерзкую.        Мадам Осень знала его не таким. А он во что бы то ни стало хотел оставаться таким, каким она его запомнила.        Однако обстоятельства требовали иного. И она бы точно не простила ему то, что он подвергал себя такому огромному риску.        Я принимаю в себе тьму, — сказала она ему однажды. — И иногда осознанно преломляю в себе свет. Это нормально — не быть идеальным. Главное-то в том, чтобы мы сами вольны выбирать, какой стороной себя жить. И какой стороне отказывать.        — Я постараюсь, — пообещал Ран и слабо усмехнулся. Он чувствовал себя увядающим растением — все тело деревенело, мысли замедлялись, кожа высушивалась, сквозь нее острыми выпуклостями лезли жилы, но все внутри было плотным и тяжелым. Временами становилось до странного наплевать на все и всех, даже на самого себя. С Джесс он расстался коротким сообщением-оповещением, что он занимался любовью с другой и любил другую (что было относительной правдой), а Риндо, напичканный его уверениями о прекрасном самочувствии и присутствием новой пассии в жизни, наконец смог выбраться со своей девушкой на кемпинг.  Мадам Осень же всегда сидела напротив. Красивая, притягательная, с серо-голубыми глазами — не его, не его, не его.        И Рану иногда становилось плевать даже на нее.        — А что… если у тебя не получится? — озвучила мадам Осень самую страшную мысль. Ее прямолинейность была во благо, но Рана она все равно коробила. — Неужели ты не понимаешь, Ран? Если ты не сможешь, то твоя душа навеки будет запечатана в Мире Кошмаров.        — Понимаю, еще как, — получилось довольно резко, раздраженно. Рана бесило то, что мадам Осень постоянно напоминала ему о его положении. От этого ему становилось только хуже. — Я делаю все возможное, но у меня не получается перебороть себя. И довериться — тоже.        Мадам Осень тяжело вздохнула, прикрыв глаза. Она думала о чем-то явно тяжелом и серьезном для себя. У Рана не было сил, чтобы попытаться понять ход ее мыслей. Он смотрел на нее тусклым взглядом и медленно подгнивал. Не зря же вокруг пахло так сладко.        Наконец она тряхнула головой — как делала всегда, когда принимала важное для себя решение, — и серьезно посмотрела на него.        — Если до Хэллоуина не сможешь выкарабкаться сам, то придется тебе помогать, — мадам Осень тяжело вздохнула. — Придется посетить твои кошмары.        Ран нахмурился.       — Я не совсем понимаю.        — Хранителям Снов запрещен вход в чужие кошмары — ведь так они ставят и себя, и мир Снов под угрозу. Есть вероятность, что Кромешник может без труда овладеть нашим сознанием — и тогда катастрофы точно не избежать, — мадам Осень начала нервно грызть нижнюю губу. — Я бы помогла тебе в твоих кошмарах, но не имею права влезать, иначе равновесие миров будет нарушено. Но в канун Дня Всех Святых… баланс в любом случае будет нарушен. Поэтому я могу помочь тебе в твоем кошмаре. Найти источник страха и попытаться заставить тебя довериться самому себе.        Она сложила руки на столе перед собой и тускло улыбнулась — мол, решай сам, я приму все. Но мгновенного ответа Ран, конечно же, не дал. Мадам Осень наверняка знала всю суть Кошмаров, знал, что именно делал Кромешник со своими жертвами. Ему не хотелось, чтобы она видела его кошмары, чтобы знала, о чем он думал в моменты отчаяния, что он порождал своей фантазией.        Но с другой стороны стояла его душа, которую могли навеки заточить в Мире Кошмаров.        После мысли о вечном страхе гордость быстро отошла на задний план.        — Ты думаешь, вдвоем у нас все получится? — спросил Ран прямо. — Я буду спасен?       — Говорить наверняка никогда ничего нельзя, — мадам Осень серьезно посмотрела ему в глаза. — Но со мной шансы быть спасенным у тебя возрастут. Я ведь уже столько лет борюсь с Кромешником.        — Правда? А сколько тебе лет?       Мадам Осень возмутилась:       — Такое у женщин не спрашивают. Тем более, у женщин, которые старше тебя на двести лет.        — Двести лет? — Ран недоверчиво прищурился и присвистнул. — А не врешь?       — Ну, пару сотен лет я и могла сбавить, чтобы не показаться тухлятиной, — ее губы дрогнули в улыбке. — Но ты в любом случае этого не узнаешь. Так что…       Она приложила указательный палец к губам и с тихим свистом выдохнула.        Взгляд Рана снова упал на ее квадратный черный ноготь. Сознание начало медленно погружаться в липкую топкую тьму.        — А как… как ты окажешься в моем сне? — спросил он, прикрыв глаза. Веки с каждой секундой наливались сталью, становились тяжелее. Спать хотелось ужасно. — А-а-а-а… снова зелье?        — Верно. Но нам придется выпить его, взяться за руки и уснуть. То есть, нам нужен физический контак, чтобы попасть в кошмар, — мадам Осень стукнула по железной пластине, чтобы вернуть его в реальность. Она делала так всегда, когда он вдруг начинал засыпать. — Но это будет не только твой кошмар. Он будет общим — с моими и твоими страхами.        Облегчение, накатившее на него, вернуло телу некоторые силы.        — И твои… — пробормотал Ран себе под нос. — Будем надеется, что нас там не убьют.        Мадам Осень в ответ кисло улыбнулась.        — Какой ты оптимист. В общем, не переставай пытаться, а если не получится… я помогу тебе.        Ран кивнул. Он верил ей. Он верил, что она поможет ему со всем. А потом… будь что будет.