Sketches

Два месяца

Stileto & Luke Baker – Feels So Good

Два месяца на то, чтобы понять твои привычки. Запомнить, что ты не прочь проболтать ни о чем всю ночь в переписке, а днем отключиться на ходу от усталости, как годовалый ребенок. Два месяца на то, чтобы познакомиться со всем спектром твоих запредельных эмоций: от тоски по вкусняшкам из детства, которые больше не выпускают, до искр безграничной радости в глазах, когда мы одерживаем победу на матче. Два месяца на то, чтобы резинки для твоих волос нашли свое пристанище в каждом уголке моего дома. У тебя же устает лоб от челки, не дышит кожа если не завязать. И эти резинки – самое меньшее из того, что я бы мог тебе предложить. Два месяца на то, чтобы забыть, каково это – когда тебя рядом нет. Как оно было? Чем я занимался до всего, до тебя? Я с трудом помню, да и не хочу вспоминать. Ты в моем мире, моем доме, в мыслях и под кожей. Яркий. Удивительный. Уникальный. Я хорошо тебя изучил, я знаю твои причуды и вкусы. Два месяца на то, чтобы так и не понять, что ты чувствуешь к людям, что чувствуешь ко мне. И пара коротких мгновений, чтобы в давящей тишине комнаты, в два часа ночи, от волнения и предвкушения почти задохнуться, когда ты напишешь: | Исаги, мне нужно кое о чем тебе рассказать

Я тебя слушаю, Бачира |

Я всегда внимательно тебя слушаю. | О! Не спишь! | В общем, уже достаточно долго я кое о чем размышляю. Я кучу фильмов пересмотрел, выискивая нужную инфу, читал разные истории на форумах и очень запутался» «И это правда очень важно Вникать в твои мысли – это всегда самое захватывающее приключение. | Кто-то говорит, лучше внезапно. Кто-то советует подготовиться, как следует, приодеться там, создать нужную атмосферу, найти укромное место, главное тихое! Или желательно тихое. Не помню как там было! | Я пытался это примерить на себя и как-то не выходило. Я всю голову себе сломал | И вот недавно, случайно, потерпев очередной ступор в очень важный момент, я побрел домой... ну, ночью. И нашел идеальное решение | Ты не спишь там, Исаги?

Конечно же нет. Правда, я не очень понимаю, но уверен, что ты объяснишь)) |

По всему телу, вдоль венок, артерий, по линии позвоночника выше – волна мурашек от твоих слов: | Короче... Ты завтра в час ночи свободен? Завтра, без двух минут час, я обиваю асфальт у своего подъезда, ведь ты сам сказал, что за мной зайдешь. Сердце колотится так, что перестаю его чувствовать, а после, ровно через пять минут, оно отправляется в свободное падение, когда ты оказываешься рядом. На тебе привычная темная толстовка и спортивные штаны, на мне ветровка и джинсы, рука в кармане которой вертит на пальцах резинку. Твою. — Идем, а то опоздаем еще. В час ночи опаздывать уже некуда, но, впрочем, неважно. Когда ты рядом не имеет значения куда двигаться и опоздать. В этом уравнении важен только ты. Пара поворотов в переулки, дорога мимо жилых домов и вот оно – здание, развлекательный центр на отшибе города. Горит единственная неоновая вывеска над входом, если подойти к ней ближе, она красиво подчеркнёт твой цвет глаз, твои солнца, но ты берешь меня за локоть и ведешь в обход: — Ты мне веришь, Исаги? У тебя другой голос. Тронутый дрожью. Мне нравится. От горячих пальцев на ладони я поплыл уже настолько, что готов куда угодно с тобой. Ты часто так делаешь – даришь свое тепло. Но сейчас ты это делаешь аккуратно, по особенному. — К-конечно. – сглатываю вязкую слюну. Надо ли тебе говорить, что «всегда»? Ты переходишь на шепот, когда мы обходим здание: — Я залезу первым в окно, ты – за мной. – руки приходится расцепить. – Охранник в это время либо спит, либо домой уходит на пару часов. Я уверен, его босс об этом не догадывается. Откуда ты это знаешь, Бачира? — Бачира, это же... проникновение! — Мы ненадолго. Оказавшись внутри, ты ступаешь на удивление бесшумно и ловко, ведешь меня снова за руку, в самую глубь. Открываешь тихонько дверь в помещение и прикрываешь за нами, также тихо. — Верь мне, Исаги. Тут кроме нас никого нет. Твои слова – иголочки по моей коже. Твои глаза – внимательные и цепкие согревают меня изнутри. Я продрог от адреналина в крови. От тебя продрог. А ты, кажется, совсем не боишься. Ты шумишь клавишами на автоматах, они ожидаемо пиликают под пальцами, зажигается яркая подсветка. Чертики в твоих глазах пляшут активнее. — Бачира, нас же могут увидеть. — Как насчет сыграть со мной в just dance? Ты включаешь тумблер за тумблером, автомат за автоматом, я запоздало отвечаю: — Танцевать против тебя – это убийство. Смеешься, делаешь приятно моим ушам. Обожаю твой смех. Предлагаешь: — Тогда стрелялки? — Стрелялки. В них мы с тобой почти всегда наравне. Почти также близко, как и сейчас, правда без темноты вокруг. Из плюсов – без посторонних глаз тоже. Из плюсов в квадрате – сейчас мы совершенно без мозгов, это ты отрубил мои вместе с рубильниками. Мы зачищаем планету от зомби. Рубимся в аэрохоккей. Ты обыгрываешь меня в настольный футбол и потом, касаешься, касаешься руками. Голос у тебя еще ниже: — Может, все-таки станцуем? — Будет громко. Услышат. — Исаги. — Да? – ловлю твой взгляд, мягкий, жаждущий, горячий и все это одновременно, и сам превращаюсь в липкую лужицу. Ноги еле идут, когда ты тянешь меня в дальний угол, где в слабом свете игровых автоматов виднеются очертания бильярдного стола, правда, какого-то детского, будто бы небольшого. Ты залезаешь на поверхность, ловко, безшумно. Киваешь, приглашая к себе, и мое сердце гремит настолько громко, что я боюсь, что на улице услышат. Вижу: ты боишься не меньше. Не охранника – соню, а пока еще неизведанного. Я всё это вижу и решаю разубедить. Подхожу вплотную, замираю от тебя в секунде, а твои руки уже на моей ветровке, замерли, сжали ткань. Изгибы угловатые, нервные. Скажи хоть что-то, Бачира. Нельзя так молча проникать людям в голову. И ты говоришь, тихо и торопливо, вцепляешься в ткань резче: — Исаги. — Кто-то идет! Хорошо, что строители позаботились об аварийном выходе. Мы сигаем туда, когда да дверью игровой слышится тяжелая поступь. Нам в спину гневно кричат «Натравлю на вас копов, только попадитесь», а я могу думать лишь о том, как все оборвалось. Ты ловко скользишь в глубь коридора, успевая заглядывать через плечо, и удары наших быстрых шагов летят гулом по всему коридору. Летят они и крики охранника, что бежит следом. Ты влево, я – за тобой, охранник – за нами. Ты дергаешь ручку двери, но она заперта и мы несемся дальше. Ты толкаешь меня в окно, что послужило нам входом сюда, и выбираешься за секунду до того, как охранник пытается схватить тебя за лодыжку. На улице он нас ни за что не догонит. Мы уже слишком далеко от него, и от нормальности, кажется, тоже. Я начинаю тихонько хихикать, приткнувшись к кирпичной кладке невысокого здания спиной, а ты затихаешь. Притягиваешь меня к себе руками и пламенным взглядом, целуешь. Боже. Прямо в губы. Я сегодня сойду с ума. Твой пульс прощупывается даже на языке, когда он беззастенчиво врывается в вязкий от слюны рот. Очерчивает линию зубов, давит немного сильнее. И я знаю тебя настолько хорошо, что не могу в это поверить. Не в поцелуй. А в то, как старательно сдерживаешься. Ты же такое не любишь, Бачира, не обманывай себя. Шепчу в полубреду: — Я твой. Я буду весь твой. – и обнимаю крепче. Ты расслабляешься в объятьях и приникаешь ближе, ласкаешь, исследуешь и мычишь. Сладко так, звонко. Конечно же, кусаешь губы. Мои, свои, без разбору. Я был уверен, что так и будет. Я здесь затем, чтобы потом залечить эти маленькие ранки. Твои руки горячие и приятные, под ветровкой, футболкой, на линии пресса и чуточку ниже. Вжимаешь меня в стену, выискивая опору. Я здесь, чтобы ты удержался на ногах. Расстегиваешь джинсы, и я радуюсь, что сегодня без ремня, так быстрее. Ближе. Ты ближе с каждым мгновеньем. И роднее тоже. Действиями. Словами: — Я не знал, как... это сделать. Я правда... правда все обыскал... — Мегуру, ты мог просто меня спросить. – выдыхаю в губы и растягиваю узелок на твоих спортивках трясущимися руками. Под ними – ничего. Я мог бы догадаться. «Хорошо, что сегодня тепло», думаю, стягивая их за пояс до колен. Ты разобрался с пуговицей на джинсах и делаешь более порывисто, но тоже самое. Изучать тебя здесь – нереально. Касаться гладкой кожи, чистенького, твердого члена – за гранью. Пока я глажу пальцами налитую влажную головку, ты сжимаешь на пробу мой, проводишь по нему немного ниже. И твой голос полон восторга: — Ты обрезан! — Из нас двоих ты любитель пощеголять без трусов при посторонних. Так что я не удивлен, что ты удивлен. Я слышу твой легкий, дрожащий смешок и теряю тебя в ту же секунду, потому что ты опускаешься ниже. Обдаешь дыханием головку и впускаешь в свой крышесносный, горячий рот. Посасываешь. Отводишь голову назад, чтоб поделиться «Какой вкусный» и берешь глубже. Когда мы вновь целуемся, мне чудится привкус предэякулята и теперь мы, кажется, оба смакуем его. Ты прижимаешь свой член к моему, обхватываешь крепко, и ведешь вверх и вниз ладонью. После твоих языка и губ я поражаюсь, что выдерживаю долго, что спускаю следом за тобой, размазывая сперму по основаниям. Ты утыкаешься лбом мне прямо в плечо и сорванно дышишь. Цепляешь кожу шеи зубами, и я уверен, завтра там выступит синячок. — Знаешь, Исаги, ты мне нравишься. Ты мне очень давно нравишься. Мы знакомы два месяца, но да, аналогично. Оставляешь поцелуи на щеках, а я целую тебя в висок и прижимаю свободной рукой за талию. Вспоминаю, что в ветровке лежит платок. Очень кстати. Глаза у тебя сияют золотом, звездами, искрами. И сияют еще ярче, когда ты тянешь свои пальцы ко рту, проводишь кончиком по оставшейся от нас влаге. Кажется, я не сошел с ума, а сразу умер. Растворился от тебя где-то в прослойке между пространством и временем, в новом измерении, и ты, кажется, растворился тоже. Заявляешь: — Знаешь, мне кажется, твоя вкуснее. А я смеюсь: — Ожидал услышать что-то такое! Два месяца. Именно столько нужно для того, чтобы тебя изучить и впустить в свою душу. Всего два месяца, Бачира. И к счастью, ни секундой дольше.