Sketches

День вишни

Jeris Johnson – Damn!

До того, как я занес кулак, чтобы постучать в двери дома, до того, как спустя целую вечность ожидания услышал твой голос за ней, я и подумать не мог, что увижу что-то подобное. Ты проворчал, распахивая дверь сразу широко: — Мам, опять ключи забыла? Руки твои взметнулись вперед на чистом автопилоте, наверняка, чтобы привычно принять покупки из рук. Увидев меня ты отшатнулся, распущенные волосы качнулись в такт движениям, и я разглядел в них маленькую косу, с вплетенной в нее атласной лентой. Вот только эта деталь померкла перед более важными – перед явно заспанным лицом, с отчетливым отпечатком подушки на щеке. В то время как на другой, такой же идеально выбритой, красовался след от красной помады, неаккуратный, даже неряшливый, он начинался на скуле и тянулся дальше, к губам, которые ты уже успел сердито сплющить. След бесстыдно пачкал твою нижнюю губу, выходя за контуры. Несвойственно для идеального Баро, у которого, я уверен, носки распределены на полочке по цвету, у которого за весь учебный год я ни разу не приметил на одежде ни единой складки или помятости, будто бы ты вообще не шевелился. — Чего тебе? – голос твой изменился сразу. Этот твой бесячий строгий голос, которым ты общался со всеми в колледже. — Привет. – Я растерялся, правда. В голове возникла мысль: ты сейчас с кем-то? Потому что слишком многое не увязывалось. Лента в волосах. Распущенных. Ты в губной помаде. Заспанный. Даже смешной. – Помешал? — Не скажешь за пять секунд, нахрена ты приперся, я закрою двери. Да, отношения у нас не самые теплые. Как у людей, которых судьба однажды рассадила за соседние места в аудитории и расписала общие пары. Из-за ее проделок мы и встретились, не больше и не меньше. Я терпел твое недовольное лицо все время, что пребывал в колледже, ты терпел мое – унылое и уставшее. Ты сам про это много раз говорил. У твоего дома я был не единожды, но ни разу – внутри. Мы общались, хотя эти отношения вряд ли можно назвать дружескими, а сегодня ты сам... сам заставил меня думать о большем. Я зависаю, вглядываясь за твою спину, чтобы увидеть то, чего ты мне еще не показывал, и помада, все еще на твоем лице, заставляет меня усмехнуться. Если я вырву телефон из кармана и попытаюсь включить камеру, чтобы это запечатлеть, сколько секунд тебе понадобится, чтобы меня отпиздить? Для тебя ведь любое мое движение – триггер. — Секунда. – констатируешь ты и я реагирую мгновенно, но тупо: сую ногу так, что ты грохаешь по ней дверью. Больно. Хотя твое шедевральное лицо с лихвой эту боль компенсирует. — Ты же обещал мне тетрадь с конспектами по матанализу! — Че? — С прошлого вторника, я пары проебал. Ты обещал тетрадку одолжить. — Не обещал, а просто сказал, что у меня есть конспекты. Это разные вещи, гений. — Ну так ты дашь конспект? Подкатываешь глаза, но когда они покрасневшие и заспанные – эффекта ужаса не производишь никакого. Страшный Баро, с отпечатком подушки на пол лица. Смешно. — С чего бы мне его тебе одалживать? Ох, я так не смогу. Не смогу не рискнуть. Достаю телефон, включаю камеру в одно движение, щелкаю прямо перед твоим лицом. Надеюсь фотка не смазанная. — Одолжи, иначе я в сеть этот снимок солью. Чем дальше, тем хуже. В среду подчищаю файлы в телефоне и, конечно, натыкаюсь на эту самую фотку. Пишу тебе:

ты бы хоть тутор какой посмотрел, как это делается, что ли |

| Ты о чем?

о помаде |

| Достал! Напомни-ка, почему ты не в черном списке? Прикрепляю этот шедевр без каких либо комментариев. | Вот же сука | Я же дал тебе конспект А я пока не разобрался, чего хочу, забавно это до сих пор. Эти узоры на смуглом лице. Ты выглядел смешно, и даже как-то мило. Вбиваю в поисковик, ищу с десяток туториалов, скидываю ссылки одну за другой, и чувствую через экран, как ты сильно бесишься: | Лучше отстань нахрен | Встретимся завтра – по ебалу получишь

глянь пока эти, королек. я еще какие-нибудь потом поищу |

На завтра мы все же деремся и по ебалу получаю не только я. Уходишь, отплевываясь, гневно сверкая глазами: — Терпеть тебя не могу, мудила! Обрабатываю подтек на лице под струей воды в ванной, хотя внутри мне даже смешно. Ты нехило так взбодрил меня после стольких пар, навесил из подтяжка. Это наш недельный обряд. Здесь нет победителей. Обожаю, когда ты злишься из-за того что я помял твою рубашку. Пару дней спустя я снова иду к тебе – доставляю конспекты прямо на дом, ведь ты настоятельно просил отдать тебе тетрадь завтра в колледже. Стучусь. Жду. Твой дом полон сюрпризов, потому что открываешь не ты. Перевожу взгляд ниже: за ручку застенчиво держится маленькая девочка, поглядывая исподлобья: — Ты не мама! Опускаюсь на корточки, чтоб не напугать, спрашиваю по возможности тише: — Я друг твоего брата, он дома? Сердитый такой, с вот такой шевелюрой, похожей на куст – накручиваю над головой что-то, что отдаленно может напомнить твою убогую повседневную прическу. Мелочь хлопает глазами и улыбается: — Блатик спит! — Позовешь его? Мне очень нужно кое-что ему отдать. Происходит нечто, что я не планировал: кроха ведет меня за руку в комнату, на ходу объясняя: — Блатик только недавно уснул. Как это мило, – думаю, что уснул. Но надо надавать тебе по башке, чтобы научил мелочь не открывать незнакомцам под два метра ростом. Да и вообще любым не открывать. Опасно же. Спишь ты отвратительно, скажу я тебе. С ворохом заколок на голове и посреди дивана, вокруг игрушки, куклы, детальки конструктора. И помада, теперь на подбородке, в форме сердечка. У маленькой художницы в ней ладони: я даже не заметил. Теперь все по полочкам, хоть ты и не говорил, что у тебя сестра есть. Ни разу за год. Делаю фото на память и гадаю, где ты устаешь настолько, что так крепко дрыхнешь. Сестра будит собственноручно, расталкивая в открытое плечо, ведь ты опять в майке. — Блатик, к тебе друг пришел, блатик! В алых глазах читаю искреннее удивление, ты подлетаешь в одну секунду, садишься на диване и не кричишь, боже. — Как блять так вышло?! – шипишь, но тихо. Вот это сила воли. Мелочь тебя успокаивает, укладываясь щекой на колено: — Блатик, не лугайся. Ты спал, а в дверь постучали, и я отклыла. — Азуми, так нельзя делать! Пока идет минутка воспитания, оглядываюсь по сторонам: разглядываю полки с книгами, где содержимое в аккурат убрано так, чтобы Азуми не смогла дотянуться до чего-то опасного. На уголках стола прорезиненная защита. На полу цветастый ковер с коротким ворсом и целая тьма карандашей и фломастеров, листы с почеркушками. Забавно, ведь даже в таком изобилии пишущих средств сестра выбрала помаду, наверняка мамину (ну не твою же!) и твое лицо в качестве холста. Солидарен с ней и с моим внутренним я: я бы тоже твое лицо выбрал. Блядство-то какое. В субботу после пар я плетусь за тобой следом, хватая на ходу тетрадь и телефон с парты – опять отключился в середине лекции. — Блять, не понимаю, как ты можешь постоянно дрыхнуть? Отчисления не боишься? — Я как ни приду к тебе, ты все спишь, так что давай не пизди. Ты вдруг откровенничаешь, как ни разу до этого: — Девочки выматывают и иногда я отключаюсь, когда пытаюсь их самих уложить. — Девочки?! Их несколько? — Двое. Кумико вообще три года исполнилось пару недель назад. Теперь все сходится: вот почему ты не начал орать, когда Азуми меня впустила. Наверное, младшая спала в другой комнате. Со мной ты – психушка. С ними – мягкий старший брат. Это так сильно не вяжется, Баро. Ты в сотый раз угрожаешь: — И еще, удали уже нахрен фотку из телефона! Достал! Ты же не знаешь, что у меня их уже больше. Решение приходит неожиданно: — Хочу посмотреть, как ты смотришься с помадой, если накрасить нормально. — Ты ебнутый, что ли?! Возможно, это дурь. Или что-то кинковое, я не знаю. Но ты и помада не выходите у меня из головы. — Накрасься при мне и я удалю. Честно. Сам удалишь. Ты сомневаешься, это по глазам видно, ищешь подвох. Я не замечал, что у тебя настолько ресницы длинные. И такого задумчивого взгляда тоже не замечал. Обычно ты либо злишься, либо психуешь, и только у тебя эти действия имеют разницу. А вообще я многое не замечал. Шрамик рядом с виском будто тоже в первый раз вижу. Откуда он там? А уши – они у тебя слишком уж аккуратные, небольшие. Тебе бы пошли сережки, какие-нибудь серебряные конго. Либо пирса в хряще. О да, пирса бы смотрелась здесь как нужно. — Я не буду брать помаду матери. — Понял. Отрываюсь от компа на сообщение Чигири: | К смуглой коже, ну такой, как ты описал, подойдут вот эти оттенки Делаю заказ в магазине, и забираю на завтра, а потом идет несколько дней совещаний, в какой день это лучше сделать: в среду мы не можем оба. В четверг дома девочки, что они подумают? И вот счастье: В пятницу родители уезжают за город к бабушке в гости, забирая младших с собой. Идеальная возможность. Внушаю себе, что эта помада – не подарок, но упаковываю ее в подарочный пакетик, что подвернулся под руку, вручаю тебе прямо через порог. Ты вздыхаешь как-то слишком театрально: — Давай покончим с этим быстрее. – и принимаешь. Нет, всё-таки это подарок. Оставляешь меня в зале одного. Я заваливаюсь на диван, на котором теперь совершенно чисто, ни единой игрушки, ни единой складочки на пледе. Я наделаю этих складок. Ты сегодня через чур спокоен, будто помедитировал перед моим приходом. Уходишь в ванную и я отчего-то нервничаю. Жду тебя, в неком полу интиме, с приглушенным светом в комнате: ты специально что ли? Со спокойной музыкой, что доносится с другой стороны дома. И ты успел помыть волосы, но не стал укладывать в привычную катастрофу. Лак кончился, или ты специально? Я тебе не говорил, но тебе так лучше. И мне... мне нравится, когда так. Потому что так красиво. «Чигири не ошибся» – мелькает в голове, когда ты появляешься в комнате. Как же тебе хорошо так: с губами черт-пойми-какого-цвета. С четким контуром, который делает выразительнее твое лицо, подчеркивает цвет глаз. Тебе бы косуху, светлую футболку под ней и между ног дорогой охуенный мотоцикл, и все девушки будут твои. И парни тоже. И... и... — Смотришь – даешь телефон – удаляю фото – валишь отсюда нахрен. Такой порядок. – говоришь. А я только вижу как движутся твои крашеные губы, ну что за вишня. Матовый тебе к лицу, Баро. Это так правильно смотрится, что кажется нереальным. — Ты поэтому себя королем кличешь? – выпаливаю, игнорируя остальное. А потом поднимаюсь – сидеть спокойно уже невозможно, подхожу ближе настолько, чтобы лучше разглядеть вишню. Но не так близко, чтобы в случае чего перехватить по лицу. — Почему? Нижняя губа твоя немного полнее верхней, она ухоженная и сочная. С наверняка мягкой, приятной серединкой. Меня ведет. Я это понимаю, потому что я хочу трогать эти самые губы пальцами, провести погрубее, размазать, навести хаос. Ты можешь даже так – идеально подчеркнуть линию губ помадой, хотя я уверен, что ты нечасто этим промышляешь. Во всем идеальный. Я хочу это испортить, хотя бы эту блядскую вишню. Оставить след на щеках и подбородке, а потом ниже. Сглатываю. — Ну, насмотрелся? Вынимаю телефон на автомате, провожу по экрану, кликаю на нужную папку – ту, где первая фотка и куча скринов, и протягиваю тебе, приближаясь еще на шаг. В этом освещении слабо видно то, как ты покраснел. Я еще не видел тебя смущенным, это в новинку. Ты делаешь пару движений, возвращаешь телефон, задевая холодными пальцами и мысли мои об одном: как поцеловать тебя без риска для жизни? В понедельник ты на игноре. Я пишу тебе в два часа дня, только разлепив глаза, спрашиваю о парах и преподах. Ты отвечаешь очень темпово – ближе к вечеру, когда я ужинать сажусь. | Сказали, что тебя отчислят

Реально??|

Звоню тебе, ты сразу трубку берешь, как всегда недовольный, классический Баро: — Че надо? — Реально сказали, что отчислят? Мне даже не звонил никто. — Да, сказали чтоб завтра за документами приходил. — Ты врешь ведь, ну? — У тебя миллион пропусков. Возможно, я выдал желаемое за действительное. Голос твой становится ниже. Мне интересно, чем ты занимался весь день, пока игнорил меня в переписке. Что делает Баро, покидая стены колледжа? — Так и скажи, что соскучился – бросаю я, стараясь не думать о рисках. Ты подумаешь, что я привычно пытаюсь вывести тебя из себя, а я пофлиртую. — Конечно, ты давно не получал по ебалу. — А ты давно не красился помадой. — Больше не повторится. — Если ты уже всю истратил, я могу купить новую, только скажи. — Конечно, крашусь сразу, как только ступаю за порог дома. Сарказм – это наш язык. Улыбаюсь, как придурок, смотрю на время звонка: минута и 58 секунд. Это наш самый длинный телефонный разговор за всё время. — Мог бы хоть фоточку скинуть, а то ты же наверняка не знаешь, хорошо получилось или нет. — Чтоб ты потом меня заебывал? — Тебе не понравилось? Ты мешкаешь с ответом, обдумываешь, и я в динамике твое дыхание слышу. — Если тебя это так зацепило, то это странно. Так и знал, что ты на всю голову больной! Сжимаю влажной рукой одеяло на постели. Может я и правда больной, говорю: — Мне понравилось. — Бляяяяяяя! — Так ты повторишь? — Какой же ты конч! — Это твое «да»? — Это мое «иди на хуй»! Отключаешься, я откидываюсь на постель, громко выдыхая. Волна адреналина рассеивается, и я понимаю, что точно попал. Ведь у меня стоит от одних только фантазий, боже. На этой неделе повода для драки не находится – ты в наушники залазишь, как только пары заканчиваются. Старательно отводишь от меня взгляд - я это прекрасно вижу. Бреду за тобой по дороге, как бездомная собака, ты сдаешься через пару кварталов, поворачиваешься: — Вот и нахрена ты прешься? — Еблан? Нам до дома по пути. — Я не буду сегодня тебя пиздить. – бросаешь как-то расстроено, что я начинаю переживать. Ждешь, пока я с тобой сравняюсь и идешь дальше. — У тебя че то болит? — Шея, да. – раздражаешься. – У меня немного болит шея, так что отвали от меня. Идея приходит в голову в ту же секунду. — Ты выглядишь подозрительно, ты точно шаришь в этом, или опять напиздел? — Я никогда в жизни не врал корольку. Ты отпираешь дверь ключом, пропускаешь меня внутрь своего дома. Добровольно. Вы это видели? — Хорошо бы какой нибудь крем, или мазь, чтоб пользы было больше. – вид у меня, наверняка дохуя деловой. По крайней мере я на это искренне надеюсь. Ты искоса на меня смотришь, пока разуваешься, а потом топаешь в сторону кухни, видимо: — Щас посмотрю. Это же недолго будет? Скоро мама с девочками придет. — Мы могли бы пойти ко мне и не торопиться. — Ты же один живешь? — Ну да, а какая разница? – мою руки, уже весь в предвкушении: сейчас Баро приведет меня в свою комнату. И я этому Баро помассирую шею. И, возможно, упрусь своим стояком тебе в спину и умру от твоей руки. Не самая плохая смерть, впрочем. — Да никакой, просто... – ты так и не договариваешь. На компьютерном столе появляется полудохлый тюбик какой-то мази и баночка крема. Я беру баночку, предварительно растерев друг о друга ладони, чтобы тебе не было холодно. — Ты сядешь, может? И ты садишься, как дебил, в компьютерное кресло. — Спинка мешаться будет, еблан. Из мебели для посидеть в твоей комнате только кресло и кровать. — Я не хочу, чтобы ты касался моей кровати. — Это почему еще?! — Я сяду, а ты стой. — Боже, да завались ты уже и садись. Я тебе помогать пришел вообще-то! Садишься на колени, продавливая немного кровать, поворачиваешься ко мне своей неебически широкой и мускулистой спиной. Мышцы виднеются даже через рубашку и майку под ней, а я надеюсь, что голос у меня вдруг не осип, когда говорю: — Рубашку сними, а то запачкается. – а ты и пятна на одежде не совместимы, так ведь? Вздыхаешь, расстегивая пуговицы и, наверняка скрепя сердцем, кладешь ее такую белоснежную и идеальную на постель рядом. — Давай уже. – звучишь так, как будто тебе смертный приговор вынесли. Твоя кожа под пальцами упругая и приятная. Когда я провожу большими пальцами на пробу вдоль натянутых как канаты мышц, ты немного дергаешься. — Расслабься. Иначе мы сделаем только хуже. Ты всегда натянутый как струна, не удивительно, что уходит несколько минут, прежде чем я вижу, как прогнулись твои плечи. — Голову сильно не наклоняй. — Командир нашелся. Проминаю круговыми движениями участок шеи, что у тебя болит, плавно спускаясь к спине. Ты издаешь какие-то странные задушенные звуки, и они вряд ли от боли. Веду снова выше, касаясь участка у ушка, ты реагируешь мгновенно: — Там не надо! Надеюсь, что когда-нибудь узнаю, почему там не надо, а пока кожа под пальцами горячая, веду ладонями ниже, к плечу, массирую здесь. Ты громко дышишь, стоит мне добавить на руки крема, который. кстати, вкусно пахнет. Хочу к тебе наклониться, проверить, насколько сильно ты теперь пахнешь им. Жалею, что волосы у тебя не распущенные, я бы попросил их убрать на другую сторону и посмотрел бы на перекаты мускул под твоей майкой. Артерия под ладонью пульсирует, я прохожусь по ней пальцами, задеваю выступающую ключицу. Я уже далеко от места, которое ты указал. А ты лишь молчишь и шумно выдыхаешь. Смещаю лямку майки немного в сторону, растираю. Движения широкие, более глубокие, вдоль плечевого пояса к затылку, где теперь скоп мурашек. Наклоняюсь, чтобы убедиться, что не показалось, как окрасились кончики твоих ушей. И потом еще ниже, чтобы спросить: — Мне продолжать дальше? То, как скоро ты выпроводил меня из дома бьет все рекорды. Я знаю, что тебе понравилось. Может, ты падок на прикосновения, но все же в тайне надеюсь, что это было из-за меня. Ты путаешь мне все мысли своим молчанием два дня подряд, а потом, вечером, пишешь: | Ты мне тогда помог | Ну и спасибо А я лишь думаю о том, как хочу касаться тебя снова. Не только шеи, а всего Баро. Без остатка. Ты закрываешь сессию на высокие баллы. Я закрываю глаза на пару хвостов, потому что мне похуй, я – кицуне. Одногруппники решают это дело отметить, я по привычке отшатываюсь от этой идеи, а ты впервые спрашиваешь «пойдешь?» и я иду. Не зря: потому что в ресторан ты приходишь в косухе. У девчонок отваливаются челюсти, а я старательно прикрываю свою. Не зря, потому что под этой косухой, белоснежная майка, которая потрясающе контрастирует с твоей смуглой кожей. Не зря, потому что ты распустил волосы. Группа с тебя в шоке; я не меньше. Гудят вокруг тебя, словно вы видитесь впервые. Я опрокидываю в себя стопку соджу и думаю: это вы еще не видели его в помаде, сучки. И не касались там, где я касался. Ты продвигаешься в мою сторону, занимаешь место рядом, а по левую руку от тебя располагается рой, нагружает твои красивые уши бесполезными разговорами и тьмой комплиментов. Страшно подумать, что будет, когда они напьются. Ты стараешься слушать, больше молчишь и активно киваешь. Становишься немного громче, когда в тебе оказывается соджу, когда в глазах появляются пьяные искорки. Похоже, тебе не нужно много чтобы расслабиться, впрочем, и мне тоже. Ты наклоняешься к моему лицу, когда девчонки стайкой удаляются в сторону уборной и тихо говоришь: — Ты портишь погоду своей выглаженной толстовкой. Я же говорил, мне не нужно много, чтобы напиться, смотрю прямо в твои блестящие глаза, спрашиваю: — Это ты так флиртуешь или уже возбудился? Я надеюсь, что остальные за столом меня не слышали. А вообще нет, надеюсь, что слышали, и стайка вернувшихся одногруппниц, тоже. Они ластятся к тебе ближе и ближе, а ты становишься ближе ко мне. Мы соприкасаемся под столом коленями и с каждым их неосторожным движением я чувствую твое тепло все ярче. Ты угощаешься мясом, параллельно о чем то болтая с парнями по ту сторону стола, наливаешь соджу, себе, мне, подвыпившим ребятам. Не знаю, каким чудом я не роняю рюмку, когда твоя свободная рука сжимает мое колено. Всего на секунду. В следующую ты поднимаешься, активно всем кивая, и я слышу вибрацию на своем телефоне. Проверяю сразу, ведь я уверен, что это ты. | Я взял помаду

я вызываю такси |

Это мучение: слушать, как ты болтаешь о погоде с водителем, словно это и не ты вовсе. Шутишь. Смеешься. О чем то спрашиваешь. Пока я треплю в кармане джинс ключи от квартиры, уже весь заведенный. — Насколько сильно ты пьяный? – спрашиваешь, когда я попадаю в замочную скважину с третьего раза. — Четыре рюмки. – открываю дверь, затягиваю тебя за собой, чтобы не передумал. – А ты? — Три. — Казалось, было больше. – у меня от предвкушения слабнут колени, как будто мне 15 и я в расцвете пубертата нашел потертый журнал плейбоя, что отец заначил в кладовке. Только сейчас все в тысячу раз горячее. — Я не хотел напиваться в сопли, поэтому пришлось идти на хитрости. Думаю: это сойдет за прелюдию, или нужно еще поболтать о хуйне? Понимаю, что сойдет, когда, не успев даже разуться, ты тянешь меня за шею к себе, зарываешь пятерню в волосах, припечатываешь поцелуй. Ты жадный, Баро, ты такой жадный. — Помада? — Фетишист. Ты успеваешь достать ее прежде, чем я стягиваю косуху с твоих широких плеч. Целую смазано в линию подбородка, накрываю губами кадык, цепляю на нем тонкую кожу, ты шепчешь: — Зеркало то где? — Я попробую сам. Не сопротивляешься. Неловко сталкиваемся в коридоре, пока я шарю в поисках выключателя. Завожу тебя в ванную. Вжимаюсь пахом в твой, дрожащими руками открывая помаду. Лицо у тебя шедевральное. Сексуальное. Румяное и заведенное. У тебя острые скулы, целую по ребячески в одну, потом в другую, говорю: — Расслабь. Контур выходит неровный, смазанный, и тем не менее, даже так, в этом хаосе, ты неебически красивый. Вожу пальцами по половинкам губ, надавливаю на нижнюю, пока твои руки вовсю исследуют мое тело. Ты очень нетерпеливый: проходишься горячими ладонями вдоль спины, спускаешься под ткань джинс, сжимаешь мою задницу. Я, наконец, целую твои вишневые губы, пачкаю, себя и тебя, ты шипишь, прижимаясь ближе, давишь так, что я твой стояк сквозь ткань чувствую. Толкаю тебя на кровать, когда мы добираемся в спальню. От твоих джинс мы избавляемся вместе, оглаживаю твои нереальные бедра, целую живот, вгрызаюсь в натруженные мыщцы, пока ты стягиваешь надоевшую футболку. Теперь следы вишни повсюду, на ребрах, груди, около пупка, на ткани трусов. Потираюсь об твой стояк лицом, прихватываю головку прямо через ткань, а ты давишься воздухом: — Не думал, что ты такой активный, гений. — Мы же не в унике. – Стягиваю до колен твои боксеры, вожу пальцами по вздутым венкам на члене, ты такой большой и горячий, Баро. Облизываю головку языком, ты вздрагиваешь. – Хочу взять его полностью. — Тогда пришло время тебе заткнуться. Беру налитую головку в рот, попутно слизывая предэякулят, ты нетерпеливо толкаешься глубже - мышцы сжимаются вокруг тебя, не давая войти дальше. Выпускаю член на секунду, целую в уздечку, и возвращаю обратно. Подкатываю от удовольствия глаза, когда твои руки в волосах меня подталкивают, направляя. Тебе нравится: слышу это по тихому бессвязному шепоту, срывающемуся с вишневых губ, вижу по твоим прикрытым от удовольствия глазам. Расстегиваю свои джинсы свободной рукой, тяну ткань трусов ниже, освобождаю себя, ты за этим следишь, и выдыхаешь громче, когда я провожу по своему члену, оттягивая кожу: — Блять, это правда пирса? Ты не пытаешься сдерживаться, когда толкаешься в мой рот, и я с каким то запредельным удовольствием пропускаю тебя все дальше, расслабляя глотку. Мне нравится твои стоны, твои пальцы, что тянут мои пряди назад, и выступившие слезы на моих же щеках. Хочу однажды увидеть слезы и на твоих. Замираю, когда ощущаю пульсацию в твоем большом и вкусном члене, и знаю, что ты уже почти готов, но тебя хочется больше. — Сука ты, Сейширо. – я знаю, как ты обломился, ведь я обломился тоже. Твой голос – это нереальное что то. Прикусываю твою шею, толкаю дальше на кровать, шарю рукой под подушкой. – Я не дам себя ебать. — В этом я не сомневался. – не сегодня, но скоро, непременно. Откупориваю смазку с клубничным запахом, и, не думая долго, распределяю по твоим нереальным бедрам, дразнюсь, задевая бардовую, блестящую от моей слюны головку. — Повернись на бок. Вижу в твоих глазах недоверие, но мы же знаем оба, что в случае провала ты запросто сможешь свернуть мне шею. — Давай сюда свои уши – сжимаю рукой твои волосы на затылке, освобождаю участок, что не давал мне покоя, широко лижу за ухом, врезаюсь в мочку, прижимаюсь к тебе, потираясь ноющим членом о твою упругую задницу. Отвожу ягодицу немного в сторону. Твоя дырочка выглядит так, что в нее безумно хочется войти, перед этим хорошенько наигравшись пальцами. Сжимаю зубы на твоей мочке, и, пересилив себя, вставляю член между ног. – Сожми бедра. Ты сжимаешь, но хочется еще крепче, еще плотнее: — Баро, пожалуйста, давай сильнее. Вылизываю языком твое аккуратное ушко, целую за ним, параллельно двигаясь у тебя между ног. Ты хочешь себе помочь, тянешься рукой к члену, я её перехватываю, целую костяшки, а затем и твое распаленное лицо, твои опухшие губы с тусклым намеком на вишню. — Пиздец, ты такой горячий. — Заткнись. Ты чуть не рычишь в перерывах между поцелуями, изворачиваешься так, чтобы прижать мое лицо к своей шее - тебе явно нравятся укусы, и прогибаешься в спине сильнее. — Почему мы это раньше не сделали? Между твоих бедер так горячо, что я давно уже за гранью. Исследую тебя всего, но все равно мало, целую повсюду, до чего могу дотянуться. Вгрызаюсь в покрытый мурашками затылок и, наконец, сжимаю твой мокрый член, двигаюсь резче, когда ты, с громким стоном, кончаешь. Ты доводишь меня сам, плавно покачивая бедрами на встречу, ловишь скользкими пальцами мою головку у себя между ног, и это последнее, что мне нужно, чтобы излиться тебе в кулак. Это и твой напористый поцелуй в губы. Оживаю лишь когда ты начинаешь ворочаться. Выбираешься из под моих рук, хотя я не уверен, что ты успел дыхание восстановить. — Суета. Куда ты? — Мы все потные, в смазке и сперме. Я в душ. Покидаешь меня, а я устало подтягиваю к лицу подушку. Слышу, как включается в ванной вода, как щелкает выключатель. В голове так хорошо и легко, это Баро эффект? Ты хозяйничаешь флаконами на полках ванной и все еще не закрываешь дверь. А потом спрашиваешь своим привычным невыносимым тоном: — Так ты идешь? Ждешь меня у входа, хоть я и не тороплюсь. Я поплыл, я сильно поплыл. Оглядываю свое тело, любуюсь вишневыми пятнами, оглядываю твое, с такими же. Мало. В следующий раз нужно больше помады. Какая еще подойдет к твоей коже? А к моей? Накрасишь губы и мы вместе проверим, насколько далеко ты сможешь оставить следы на моем члене. Узнаем, на что ты еще способен, помимо того, как так в наглую подкидывать мне кинков. На вишню. На твои губы. На Баро. Ты прикрываешь за мной дверь, непременно подкатывая глаза, затягиваешь в кабинку: — Кажется, я не рассмотрел пирсу, гений.