Crowned by Frost

Юнги сидел за столом, сжимая в руках письмо, которое он читал уже не в первый раз. Это было почти сотое прочтение, и каждый раз оно казалось ему ещё более тяжёлым, чем прежде. Слова, написанные Сокджином, стали такими знакомыми, что уже не вызывали первобытного шока, но всё равно оставляли глубокие следы в его сердце. Он взглянул на первую строку, словно пытаясь найти в ней хоть какое-то успокоение, но не мог. Каждый раз, как он читал её, боль в груди становилась лишь сильнее. «Мой принц, я надеюсь, письмо встретит вас в добром здравии, спешу поздравить вас с рождением первого сына…» Юнги вдыхал и выдыхал, пытаясь подавить ту вину, что всё равно не покидала его. Сколько бы раз он не читал эти слова, они всегда возвращали его к реальности. Сколько бы он ни пытался убедить себя, что всё будет хорошо, оно возвращалось — этот угнетающий груз, что давил на грудь. Он не мог не остановиться на последней фразе. «…хочу огорчить, наш король — ваш отец присоединился к императору Ифаню…» Сокджин сообщил ему, что его отец, король Мин, присоединился к врагу. Он читал эти строки снова и снова, ощущая, как каждое слово отзывается в нём, как рябь по воде. Что он должен был почувствовать? Злость? Предательство? Возможно. Но всё, что он ощущал, — это пустота, потому что теперь ничто не было ясным, всё было запутано в войне и долгих словах. Юнги перевернул письмо, осматривая его, пытаясь понять, что изменилось. Почему он продолжал читать его, если слова давно стали уже знакомыми? Он знал, что уже не сможет изменить происходящее, но что-то заставляло его снова и снова перечитывать письмо. «…большая часть армии уже далеко за пределами страны, а завтра король выступает из столицы…» Каждый раз, когда он читал эти строки, его рука дрожала, но теперь это было лишь отражением того, что происходило в его душе. Он знал, что ничего не мог сделать, но это письмо, как проклятие, заставляло его переживать всё заново. Он думал о Намджуне, о том, как тот, вероятно, не подозревает, в какой опасности они все оказались. И всё это происходило на фоне того, что его тело было всё ещё не в порядке, и он чуть не потерял ещё одного ребёнка. «Я надеюсь, что это письмо успеет вас оповестить раньше, и вы сумеете подготовиться…» Юнги сжал письмо, как будто пытаясь скрыть от себя эмоции, но они не исчезали. Каждый раз он пытался отложить его, не переживать. Но снова, как и прежде, перед ним стояла угроза, которую он не мог контролировать. «Сокджин, командующий. Война уже не за горами. Я надеюсь, что смогу встать на вашу сторону, когда это будет необходимо.» Юнги сжал письмо так сильно, что почти почувствовал, как оно начинает рваться. Но не смог его уничтожить. Он положил его обратно на стол, потому что знал — нельзя просто забыть, как бы он ни хотел. Письмо оставалось перед ним, и в его голове звенели эти слова. Сколько раз ещё он будет переживать их? Сколько ещё раз он будет перечитывать этот долгожданный, но таким болезненный момент? И, может быть, так и нужно — раз за разом. Но ничего не могло изменить того, что всё это происходило сейчас. Он вздохнул и снова почувствовал, как боль в животе, которая его не покидала, вновь накатывает, напоминая ему о том, что не всё так, как он хотел бы. "Нужно быть сильным", — сказал он себе, но чувство бессилия не покидало его. Юнги положил письмо на стол, так и не сумев отвести взгляд от последней строки. Рука дрожала — не от холода, а от той бесконечной тяжести, что сжалась в груди. Где-то за его спиной послышался тихий лепет, почти неразборчивый, но такой родной. Он обернулся. Чонгук лежал на подушках, вытянув к нему ручки, в глазах плескалось спокойствие — детское, слепое, безусловное. Он ещё не умел говорить, но взгляд его был полон доверия, как будто он чувствовал, что отец рядом, и этого достаточно. Юнги подошёл ближе, осторожно коснулся крохотных пальцев, позволив себе слабую улыбку. — Ты не понимаешь, правда?.. — прошептал он. — И, может быть, это к лучшему. Неподалёку, в колыбели, тихо дышал второй ребёнок. Совсем крошечный, ещё слишком слабый, чтобы громко плакать. Он появился на свет раньше времени — Юнги знал, что виной тому стало письмо. Волнение, бессонные ночи, страх за мужа, за страну... и вот теперь перед ним были двое маленьких существ, зависящих от него, словно дыхание от воздуха. Но мысли снова возвращались к строкам, отпечатанным в памяти: «…король выступает из столицы…»

***

Юнги сел между двумя колыбельками, прижав ладонь к животу, где ещё ощущалась тупая боль. Ему нужно было быть рядом с Намджуном. Он чувствовал это нутром, сердцем, самой кожей. Но как оставить их? Этих двоих. Свой смысл, свою кровь. Одного без имени, другого с глазами, такими похожими на отца. Он склонился над младенцем, провёл пальцами по его лбу. — Прости, маленький, — сказал он еле слышно. — Я всё ещё не дал тебе имя. Как я могу назвать тебя, если сам не знаю, останусь ли рядом, чтобы произнести его? Малыш зашевелился во сне, тихо всхлипнул, и Юнги резко зажмурился. Он не мог быть просто принцем, или просто омегой, или просто супругом. Он был отцом. И это рвало его на части. В нём уже не осталось целого, всё было разломано — и любовь, и долг, и вера. «…я надеюсь, что смогу встать на вашу сторону…» Сокджин будет рядом. Намджун ждёт. Но этих двоих он должен защитить не меньше, чем трон и корону. Он встал и подошёл к окну. Там уже занимался рассвет, и в слабом утреннем свете серебрились купола дворца. Юнги прижал ладонь к стеклу. — Мне нужно идти, — тихо сказал он. — Но я вернусь. Ради вас. Ради него. Ради нас всех. Он обернулся к детям, и на этот раз в его взгляде не было растерянности. Только решимость.

***

Тихий шорох ткани нарушил звенящую тишину, когда Юнги накинул на плечи тёплую накидку. Снаружи утро дышало холодом, но в сердце было куда ледянее. Он бросил взгляд на детей: Чонгук, свернувшись калачиком, сопел во сне, уткнувшись носом в мягкое одеяло; младший — крохотный комочек тишины — едва заметно шевелился в колыбели, хрупкий, будто из стекла. Он провёл ладонью по длинной косе, стараясь собраться. Потом протянул руку к тонкому шнурку, висящему у входа, и потянул за него. Верелий пришёл быстро — тихо, как обычно, с прямой осанкой, но с чуть встревоженными глазами. — Вы звали, Ваше величество? — Да, — голос Юнги был низким, ровным. Он жестом пригласил Верелия внутрь, провёл его к дальнему углу комнаты, подальше от спящих детей. — Я получил письмо. Верелий слегка нахмурился, но промолчал. — В письме… — Юнги опустил взгляд, — говорится, что мой отец перешёл на сторону врага. И что война становится ближе. Намджун в опасности. Наша страна — в опасности. И я… должен быть там. Верелий замер. — Вы не можете… Вы только что… — Он бросил взгляд на младенца. — Твоё тело ещё не восстановилось. Юнги, это безумие. — Безумие — остаться здесь, зная, что могу помочь, — тихо отозвался Юнги. — Но именно поэтому я зову тебя. Я оставляю детей тебе. Верелий открыл было рот, но Юнги уже доставал из-за пояса тонкую склянку с прозрачной, почти невидимой жидкостью. — Если всё закончится… плохо, — он передал её в руки Верелия, и тот вздрогнул, — если враг придёт… если не будет иного выхода — дай это им. Обоим. Ни боли, ни страха, только сон. Навсегда. — Прости, но нет. Я не сделаю этого. Мы найдём способ. Мы защитим их. Здесь безопасно. Вас здесь защищает магия, стены, люди. Мирен поручил мне… — И я тебе поручаю, — перебил Юнги, слабо улыбнувшись. — Я знаю, что ты справишься. Ты самый верный. Верелий сжал кулаки. Его голос дрогнул: — Это… это безумие. Ты не понимаешь, ты не видишь себя со стороны. Ты бледен, ты почти не стоишь на ногах. Как ты будешь воевать? Юнги поднял взгляд, спокойный, словно лёд: — Я буду рядом с ним. — О святила… — выдохнул Верелий и впервые не удержался: — Ты же только стал отцом. У тебя двое детей! Один ещё не дышит нормально! А ты… ты хочешь уйти и бросить их?! — Не бросить, — резко сказал Юнги. — А защитить. Потому что, если мы проиграем, они не будут жить. Их будут ломать, гнуть, использовать. Ты не знаешь, Верелий, не понимаешь. Чонгук… Сразу видно, чей он сын. Он не сможет скрываться. Не сможет притворяться. Его предадут — или он предаст себя сам. Верелий молчал, уставившись в пол. Потом — тихо: — И ты хочешь, чтобы я убил их, если всё потеряно? — Я прошу спасти их от судьбы хуже смерти, — мягко ответил Юнги. Тишина. — Принц… Юнги… — голос Верелия стал тише. — Ты просишь невозможного. Юнги подошёл к нему, не отводя взгляда. — Я знаю. Но другого я не могу. Верелий вздохнул, упрямо вздёрнув подбородок. — Я сделаю всё, чтобы не пришлось. Я обещаю. Но если ты хочешь, чтобы я защищал твоих детей… ты тоже должен пообещать мне. Юнги приподнял бровь. — Вернись. Вернись живым. Или… я сам тебя достану с того света. Юнги чуть улыбнулся. Верелий не улыбался вовсе.

***

Юнги тихо открыл дверь, стараясь не потревожить мир, который сейчас царил в комнате Чимина. Тот сидел на мягком кресле у окна, маленькая девочка мирно сопела у него на руках, её маленькие пальчики слегка сжимали ткань его одежды. Чимин был едва ли не самым нежным из всех, его лицо мягко отражало счастье, которое он, несмотря на весь хаос внешнего мира, умел находить в таких простых моментах. Но взгляд Юнги был устремлён далеко за пределы этой тихой сцены. Хёни, сидящий в углу и увлечённый игрушками, сразу же поднял голову. Его маленькие глаза, ещё полные детской непоседливости, моментально встретились с глазами Юнги. Ребёнок замер на секунду, его выражение лица сразу изменилось. Сначала он присмотрелся, затем потянулся за игрушкой, но внезапно его взгляд снова вернулся к дяде. — Дядя, куда ты идёшь? — спросил он, слегка насупив брови. Его голос был тонким, но уверенным, и в нём было что-то старое, как если бы он ощущал, что происходящее скрывает большую опасность. Юнги остановился на месте, его сердце сжалось. Он знал о даре Хёни, хотя ребёнок ещё не до конца освоил его. Он всегда чувствовал, когда что-то было не так, даже если не мог полностью понять, что именно. Чимин, почувствовав настороженность в голосе сына, тоже взглянул на Юнги, мягко улыбаясь, но глаза его стали немного напряжёнными. — Что случилось, Юнги? Ты выглядишь… — Чимин не успел закончить фразу, как взгляд его сына снова обратился к Юнги, и Хёни, в отличие от обычной игривости, в его глазах теперь скользило что-то гораздо более серьёзное. Юнги стоял на пороге, тяжёлый взгляд на мгновение скользнул по комнате, и он мягко шагнул внутрь, как будто пытаясь смягчить напряжение, которое сам же создавал. — Я… — его голос чуть дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Мне нужно поговорить с тобой, Чимин. Хёни, сидящий на полу, снова посмотрел в глаза дяде, и что-то в его лице стало особенно настороженным. Он на мгновение задержал взгляд на Юнги, и его маленькие руки инстинктивно потянулись к игрушке, но тот взгляд был уже совсем другим. — Ты… — Хёни не успел договорить, но его тон был таким, словно он знал, что Юнги собирается уйти. И это не было простым вопросом для малыша. Слишком много незаметного понимания скрывалось в этом маленьком человеке. Юнги встретился с его взглядом, и на мгновение в его душе что-то дрогнуло. Он мог бы объяснить, что не хотел бы его тревожить, но видел, что ребёнок уже чувствует... Он не мог лгать. — Я должен помочь твоему дяде, — сказал он с лёгким, но печальным выражением. — Но… если что-то случится, я хочу, чтобы ты знал: ты будешь в безопасности, и я очень люблю тебя. Все будет в порядке. Чимин, услышав это, лёгким движением переставил дочь на кровать, а сам подошёл ближе. Он был слишком опытным, чтобы не понять, что это больше, чем просто уход Юнги. — Что происходит? — спросил он тихо. Юнги взглянул на его озабоченное лицо, затем снова на Хёни, который, словно пытаясь понять, о чём шла речь, не отводил от него взгляд. — Я должен идти, — сказал Юнги, и в его голосе прозвучала неуверенность, которая была странно уязвимой. — Но... всё будет хорошо, обещаю. Всё будет так, как нужно. Хёни, в свою очередь, ничего не сказал, но его взгляд оставался напряжённым и полным непонимания, как если бы он чувствовал, что это важный момент — момент, который будет иметь последствия. — Прошу, — почти шёпотом сказал Юнги, — позаботься о малыше. И… о Чонгуке тоже. Чимин посмотрел на него долго, не отрываясь. — Ты хотя бы дал ему имя? Юнги едва заметно мотнул головой. — Нет. Пока нет. Чимин опустил взгляд на дочку, провёл пальцем по её крошечному лбу. — Назови. Ты должен. Это не просто ребёнок — это человек. Он должен иметь имя, прежде чем ты уйдёшь. Имя, за которое будет держаться его душа, даже если тебя рядом не будет. Юнги молча кивнул, его глаза стали затуманенными, но он не стал ничего говорить. Слова были лишними — ему хотелось действовать, а не обсуждать. Он не взглянул на Чимина, когда покидал комнату, его шаги звучали тихо и уверенно, но в душе сжималась тяжёлая тишина, которую оставляла его нерешённость и предстоящие события. Он пошёл к своей комнате, где ему предстояло собраться. Там, у своей колыбели, Юнги застыл. Он присел рядом с малышами, ощущая, как боль в его груди усиливается. Чонгук был погружён в спокойный сон, его маленький носик дергался от каких-то нелепых сновидений, словно он бегал в каком-то далёком мире, в котором его проблемы были далеки. Светлые пряди волос уже можно было собрать в маленький хвостик, и это, несмотря на всю тяжесть, вызывало у Юнги слабую улыбку. Он аккуратно коснулся его лба, почувствовав ту мягкость, которую он так любил. Чонгук был его жизнью, его утешением, и одновременно напоминанием о том, как хрупка эта жизнь. Затем его взгляд опустился на младшего ребёнка, тот был ещё слишком маленьким, чтобы многое понимать. Его лицо было нежным и беззащитным, но в нём Юнги видел те же черты, что и у Намджуна. И в этот момент он почувствовал, как его сердце наполняется не только любовью, но и какой-то невыразимой болью. Этот малыш — копия его мужа, но так много было скрыто за этим лицом. Юнги не мог не думать о том, что его собственные чувства перед детьми остаются без ответа, а выбор, который он должен был сделать, вскоре повлияет на их жизнь. Если война затянется... ему не хотелось думать об этом. Он встал, ощутив легкую боль в животе, но шагнул к зеркалу. На его лице, в правом глазу, теперь была бледная полоска — след от шрама, который когда-то он пытался скрывать. В первые дни после его появления он завязывал повязку, боясь, что она может напугать Чонгука, но сейчас он уже почти не обращал внимания на этот шрам. Он стал частью его, как и всё остальное, что происходило с ним, что он пережил. Это было просто напоминанием о прошлом — и оно не могло остановить его. Он только крепче стиснул кулак, развернулся и сделал последний шаг в сторону того, что ему было суждено сделать. Юнги взял перо, слегка надавил на его кончик, и коротко написал несколько слов на бумаге. Его почерк был аккуратным, но в нём чувствовалась некоторая усталость, как будто каждое слово давалось с трудом. Записка была простой, но его значение было тяжёлой, как и все его решения. Юнги отложил перо и, посмотрев на неё, вздохнул. Он знал, что это было необходимым шагом, но внутри всё равно оставалась пустота, от которой не мог избавиться.

***

Мин Гуан шагал по двору, его большие лапы мягко касались земли, издавая тихие звуки в пустой, обвивающейся холодом тишине. В его спокойном шаге ощущалась мощь и величие, с каждым движением тигра воздух вокруг как будто становился насыщеннее, его присутствие неизбежно привлекало внимание. Когда к нему подошла тень в черном, Мин Гуан дёрнул носом, настороженно взглянув в сторону человека. Он наклонил голову, как будто раздумывая, стоит ли реагировать на приближающегося, но, заметив, кто это, расслабил свои мускулы. Тень сняла капюшон, и перед тигром оказалась фигура Юнги. Он выглядел немного иначе, чем обычно, его глаза были полны какой-то тихой решимости, но и боли, скрытой за его спокойным лицом. Юнги подошёл к Мин Гуану, погладил его по шее, и тигр фыркнул, но наклонил голову ещё ниже, позволяя своему владельцу прикоснуться. Это было их молчаливое соглашение — доверие, которое не требовало слов. Мин Гуан был больше, чем просто животное для Юнги. Он был его защитником, верным спутником, и иногда даже утешением. Юнги снова слегка прикоснулся к его шершавой шее, почувствовав её тепло. Тигр слегка вздохнул, как бы подтверждая, что всё в порядке, хотя Юнги знал, что у его сердца сейчас слишком много тяжёлых мыслей, чтобы чувствовать себя в полной безопасности. Юнги потянул Мин Гуана за собой, уверенно направляя его за пределы дворца. Охрана, привыкшая к его движениям и осознавая важность каждого его шага, без вопросов пропустила их. В темных глазах стражей не было ни удивления, ни беспокойства — они просто знали, что Юнги никогда не отправлялся в такие моменты без причины. Юнги оседлал своего огромного спутника, уверенно вцепившись в его шерсть, и направил Мин Гуана в лес. Лес был их природным убежищем — местом, где Юнги чувствовал себя ближе к себе, вдали от обязанностей и взглядов других людей. Тигр пошёл спокойно, словно понимая, что его хозяин сейчас нуждается в тишине и уединении. Под ногами слышался мягкий шум травы, но, когда Юнги наклонился и тихо прошептал в ухо Мин Гуану, его слова звучали почти как молитва. — Остановись, — произнёс Юнги, поглаживая зверя по холке. — Не пугайся. Тигр, по-прежнему не нарушая своей грации, замедлил шаги и, по просьбе хозяина, встал, передавая Юнги молчаливое согласие. В следующий момент, когда ветер слегка раскачивал деревья, оба исчезли, растворившись в воздухе, как тени в темном ночном лесу.

***

Намджун сидел высоко, будто высеченный из скалы, спокойствие на его лице было обманчивым — внутри гудело напряжение, словно перед бурей. Его чёрный жеребец нетерпеливо перебирал копытами, улавливая тревогу хозяина. Слева, как всегда лёгкий и нарочито расслабленный, Тэхён лениво скользнул взглядом по горизонту, перекинув ногу через седло и уронив кисть руки на бедро. Он казался скучающим, будто это был очередной светский вечер, а не встреча с опаснейшим врагом. Хосок же, наоборот, был словно струна, натянутая до предела. Его глаза — быстрые, цепкие, — не пропускали ни одного движения, ни тени за холмами. Он не первый раз предлагал уехать, раздражённо указывая на пустую равнину впереди. Но Тэхён, привычный к театру власти, настоял остаться, дав короткий приказ быть наготове. И теперь они ждали. Солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая небо в оттенки лаванды, пиона и пепельной меди. И только тогда они появились — делегация Удуна двигалась с такой невыносимой неспешностью, будто это была не встреча на границе войны, а церемония в садах дворца. Колонна рассыпалась широкой линией, как павлины на параде. Император Ифань ехал в центре, на белом коне с золотыми сбруями. Его лицо оставалось почти неизменным, лишь лёгкие морщинки у глаз напоминали о прожитых годах. Но в его взгляде — холодная, расчетливая сталь. Шёлк его одежды блистал, от золота рябило в глазах. Он будто сам был троном, восседающим на коне. По бокам от него ехали несколько молодых воинов — слишком похожих, чтобы не быть сыновьями. Их лица были точёными, почти зеркальными копиями императора, только моложе. Взгляды — самодовольные, уверенные в собственной неуязвимости. И только один выделялся — юноша, стоящий позади всех. Лицо его было мягче, черты — спокойнее, взгляд опущен. Он держался позади, будто не хотел, чтобы его заметили. Или наоборот — чтобы о нём забыли. Хосок хмуро сощурился, Тэхён лениво выпрямился, а Намджун только сильнее сжал поводья. Сцена была поставлена, актёры вышли. И спектакль мог начаться. Император Ифань останавливает коня, не слезая с седла — как и подобает тому, кто привык смотреть сверху. Он оглядывает Намджуна с ленивой, почти равнодушной снисходительностью, затем слегка улыбается: — Намджун, — протянул он с тоном, в котором скользила насмешка. — Или мне следует звать тебя Император Севера? Всё-таки звучит как что-то, что мальчишка сам себе придумал, играя с деревянным мечом. Намджун молчит. Его жеребец тяжело переступает копытами, но сам он не шелохнулся. Тэхён зевает, слабо прикрыв рот перчаткой, но глаза его острые, как когти. Хосок сохраняет спокойствие — пока ещё. — Как мило, что ты решил выйти на переговоры, — продолжает Ифань. — Хотя, по правде, я думал, тебе будет сложно оставить свой тёплый шатёр и прелестную… как там её зовут? Ах да. Ту самую шлюху с серебряной косой. Из Кайя, верно? Он улыбается, словно сказал нечто безобидное. — Признаться, я был поражён, когда услышал, кого ты привёл в свою постель. Изгнанный сын, мальчишка из закрытого храма, который больше годился бы в гарем к моим сыновьям, чем на трон рядом с тобой. Он оглядывается, видит, как Тэхён напрягся, а Хосок замер, сжав кулаки. — Его называют принцем, но все знают, кем он был. Ткань на нём не держится, губы приучены шептать молитвы, но, думаю, не только их. Мой министр видел его в детстве, говорит, он уже тогда умел склонять мужчин. Намджун всё ещё молчит, будто изо льда. Но Хосок дрожит от ярости. — Слышал, наконец-то родил тебе наследника. Почти четыре года. Что ж… — он делает паузу. — Видимо, тебе понадобилось столько времени, чтобы понять, с какой стороны к нему подойти. Уголок губ Намджуна чуть дёргается. Это едва заметно, но Тэхён замечает — он перестаёт играться поводьями. — Знаешь, я даже подумал, не забрать ли его после победы? Он и правда красив. Как статуэтка. Только трон не для таких, его место под ногами. Или на коленях. Он нарожает мне множество красивых детей с серебряными волосами — будут украшением моей империи. И в этот момент Хосок делает шаг вперёд, резко, с таким яростным гневом в глазах, что даже удунийские солдаты напрягаются. — Следи за языком, — бросает он сквозь зубы. — Или тебе его отрежут, как только ты обернёшься. Ифань оборачивается к нему, словно только что заметил. — А ты кто? Ах, верно. Один из бастардов. — Он улыбается шире. — Что это за пылкая защита, скажи? Неужто на Севере принято делиться своими супругами с братьями? Или, быть может, — его голос становится ядовитым, глаза щурятся, — ты вожделеешь к чужому? И это — тот момент, когда Хосок вскидывает руку к мечу. Но Намджун поднимает свою — спокойно, властно, и брат останавливается. — Хватит, — говорит Намджун. Его голос ровен, но в нём — холод, который может заморозить целое море. — Ты пришёл переговариваться, а не умирать. Ифань всё ещё улыбается, но в уголках глаз появляется напряжение. Намджун подводит коня ближе. — Ещё раз скажешь его имя — и тебя будут собирать по кускам. Напряжение висело в воздухе, натянутое, как тетива на луке. Каждый солдат замер, не смея пошевелиться, будто сама земля задержала дыхание. Но вдруг — среди звонкой, напряжённой тишины — раздался тихий, почти невесомый голос. — Отец… Юный голос прозвучал так негромко, что казалось, его могло бы унести первым же ветром, если бы не идеальная тишина. — Пожалуйста… хватит. Тот самый младший мальчик, стоявший в конце делегации, сделал шаг вперёд. Его глаза были опущены, руки сжаты в кулаки, но голос оставался ровным, без дрожи. Ифань медленно повернулся. Он не ответил сразу. Лишь какое-то мгновение разглядывал ребёнка — сына — взглядом, в котором смешались раздражение, недовольство и, может быть, едва заметная тень чего-то большего, затаённого. Но он ничего не сказал. Просто отвернулся. Словно по мановению невидимой руки, ядовитая усмешка исчезла с его губ. Голос стал суше, холоднее — теперь это был не циничный павлин, а хищник в свете заката, скрывающий клыки. — Итак. Моё предложение, Намджун из рода драконов, — начал Ифань, будто ничего не произошло. — Ты собираешь своё добро, свою армию, свою семью и свой… медленно дышащий трофей — и возвращаешься к себе, на заснеженный Север. Он взглянул в небо, как бы взвешивая великодушие. — Так и быть, я не трону эти земли. Забирай свои горы и метель. Но Юг и Восток — принадлежат мне. Отдашь их — и мы разойдёмся без крови. Наступила короткая пауза. Намджун выпрямился в седле, словно само небо за его спиной выпрямилось вместе с ним. Он кивнул вежливо, почти вежливо — и его голос прозвучал сухо, как хруст льда: — Понимаю. Могу я теперь озвучить своё встречное предложение? Ифань усмехнулся, чуть склонив голову. — Прошу. — Возьми свою армию, своих надушенных сыновей и свой поганый язык, — сказал Намджун. — И убирайся обратно в Удун, пока я не передумал. — Он слегка повернулся, как будто бы собирался уехать, и добавил через плечо: — А если хотя бы один твой солдат ступит на наши земли — я вырву твои зубы и накормлю ими твоих глашатаев. Ифань усмехнулся в ответ. Это была злая улыбка, без радости. — Ну что ж, — протянул он медленно, — тогда я утоплю твою империю в крови. Он повернул коня. — Даже снег в твоих горах станет алым. Я заставлю его плакать красным. Он развернулся полностью, махнул рукой — и делегация Удуна двинулась прочь, сквозь лавандово-пионовый закат, сверкая золотом и змеящейся злобой. Один только мальчик, тот, что нарушил круг яда, оглянулся на Намджуна ещё раз. Его глаза были полны тревоги. Возвращение было тихим, почти траурным — хотя никто не пал, и мечей не скрестили. Их путь назад проходил под густым небом, где последние отблески заката истончались до сажи. Снег скрипел под копытами, лошади фыркали, но никто не произнёс ни слова. Намджун ехал впереди, спина выпрямлена, взгляд устремлён вперёд — но не к дороге. Мысли крутились в голове, как ветер в завихрениях снежной бури. Он перебирал каждую фразу Ифаня, каждый взгляд, каждую улыбку, каждую угрозу, сверяя их с картой будущего. Он не гневался — он просчитывал. Хосок ехал по левую сторону, чуть позади. Пальцы его вожжей были белыми от напряжения, челюсть сжата. Злость, тихая и вязкая, сидела внутри него, как раскалённый уголь. Он не мог выбросить из головы, как этот змей в золоте произнёс имя Юнги. Как посмел. Как обнажил его, как выставил их на посмешище. Тэхён — спокойный, как затянутое льдом озеро — ехал по правую руку. Обычно он был первым, кто отпускал колкости, подначивал, нарушал тишину. Но сейчас молчал. Из солидарности. Из уважения. И, может быть, из чувства, что сейчас каждое слово будет весить слишком много. Только солдаты за спиной казались незатронутыми: шли, как шли, с равномерным гулом шагов, словно заранее знали, что ответ Империи не принесёт дружбы. И когда, наконец, ворота лагеря сомкнулись за их спинами, и первые факелы вспыхнули во тьме — никто не сдвинулся с места. Намджун спешился первым. Передал поводья солдату, не оборачиваясь. Хосок последовал за ним, и только Тэхён, обернувшись, глянул на закат, что теперь почти угас за горизонтом, и бросил тихо себе под нос: — Ну и пусть снег пойдёт красным. Мы тоже умеем делать зиму жуткой. После того как они вернулись в лагерь, наступил вечер. Огонь в большом костре горел тускло, а за столом сидели лишь несколько солдат и младших офицеров. Но среди них было тихо, даже слишком. В воздухе висела тяжёлая тишина, которая давила и заставляла чувствовать себя некомфортно. Лишь потрескивание дров и звуки шагов заставляли моментами забывать, что в лагере витает напряжение. Ужин проходил в шатре, наполненном ароматами тушёного мяса, свежего хлеба и вина, но атмосфера за столом была такая, что даже воздух будто застаивался между словами, которых не было. Намджун сидел в центре, как положено, но взгляд его был не здесь — он блуждал где-то далеко, словно всё происходящее сейчас было лишь фоном к внутреннему разговору. Он сидел с вилкой в руке, машинально перекладывая еду по тарелке. Иногда казалось, что он вот-вот начнёт есть, но так и не делал ни одного нормального укуса. Хосок справа сидел с поникшими плечами, вильнув уголком рта на приветствие слуги, но больше ни на что не отреагировал. Вилкой он ковырял кусок запечённого картофеля, будто решая, не стоит ли его заколоть. Его молчание было глухим, насыщенным напряжением — в отличие от отрешённости Намджуна. Тэхён же ел с таким видом, будто перед ним был банкет в честь победы. Он отломил ещё один кусок хлеба, макнул его в соус, шумно жевал, угощался вяленым мясом и время от времени поглядывал то на одного брата, то на другого. И чем дольше длилась эта немая драма, тем больше в нём росло раздражение. Он сделал глоток вина, поставил кубок и, не выдержав, усмехнулся: — Слушайте… Вы что, по обету молчания приняли? Или вы мне забыли сказать, что проиграли войну, пока я жевал? Хосок медленно поднял глаза. Намджун остался без реакции. — Нет, серьёзно, — продолжил Тэхён, накалывая на вилку мясо. — Молчим, как будто за этим столом кто-то умер. Хотя, если честно, глядя на ваши лица, я бы не удивился, если бы вы оба тайком закопали тело Ифаня за шатром. Хосок шумно вдохнул через нос, но всё же сказал: — А жаль, что не закопали. — Ну хоть кто-то из вас заговорил, — театрально всплеснул руками Тэхён. — А то я начал думать, что мне придётся петь, чтобы хоть как-то эту тишину разогнать. Он помолчал и добавил с прищуром: — Намджун, ты, конечно, великий стратег, но если твоя тактика — задушить врага хмурым взглядом, боюсь, она сработает только на крыс в подвалах. Намджун тихо отодвинул кубок, взгляд его остался всё таким же отстранённым: — Он задел Юнги. И Чонгука. Тэхён на мгновение замер, потом только выдохнул: — Да уж. Это было ниже пояса. Даже для такого павлина. Хосок тихо пробормотал: — Я его убью. — Очередь занимай, — беззлобно бросил Тэхён. Они замолчали ещё на мгновение, но напряжение стало чуть менее вязким. Даже если не разошлось, то хотя бы дрогнуло. Намджун наконец отложил вилку, выдохнул, будто с плеч сбросил камень, и, немного помедлив, снова потянулся за едой. Он разломил хлеб, макнул в соус, откусил и впервые за вечер не просто жевал — ел. Вкус всё ещё был тусклым, но голод напоминал о себе. Он взглянул на Хосока, тот всё ещё угрюмо разглядывал свою тарелку, и сказал уже спокойным голосом: — Хосок. Хватит злиться. Это нам ещё пригодится. Хосок дернул щекой, но не ответил. — Попробуй. — Намджун кивнул на еду. — Она, по крайней мере, не наряжена в золото и шелка. Тэхён прыснул, а Хосок покосился на него, но всё же нехотя взял ложку и сделал пару неторопливых движений. Глубоко внутри он всё ещё кипел, но, выдохнув, наконец, позволил себе проглотить первый кусок. Всё-таки еда немного возвращала в реальность. — Так, — Намджун вытер руки, пригладил волосы назад. — Завтра приедут арбалеты. Те самые, новые. С длинным плечом, усиленным рычажным натяжением. — М-м, те, что с механизмом на талию? — оживился Хосок. — Да. Быстрые, но тяжелее, и бойцам нужно будет не меньше пары дней, чтобы начать работать с ними вслепую. — Намджун облокотился на стол. — Надо будет выделить командиров, кто уже обучен, и приставить к каждой десятке новобранцев. — Арбалеты — отличная штука, — отозвался Тэхён, вытирая руки. — Но только если стрелять в кого-то. А то я вот, например, сижу без цели — и грущу. Намджун чуть усмехнулся уголком губ: — Не переживай. Завтра я дам тебе цель. Восточный склон пока пуст, а нам нужен наблюдательный пост и баллисты наверху. Думаю, ты подойдешь. — Обожаю, когда ты так романтично говоришь. — Тэхён приподнял бокал. — За кровь, победу и инженерное мышление. Хосок чуть склонил голову: — Завтра нужно будет проверить, как наши дороги с южной стороны укреплены. Если Ифань решит рвануть неожиданно… — Он рванёт, — спокойно перебил Намджун. — Вопрос только в том, когда и как именно. И мы должны быть на шаг впереди. Тишина больше не была гнетущей. Она была рабочей. Наступала ночь, а вместе с ней — работа перед бурей. Когда остатки ужина были убраны, а вино разлито лишь по одному бокалу на каждого, Намджун развернул карту, аккуратно разглаживая её ладонью, и в центр тут же легли маленькие деревянные фигурки — символы их войск, катапульт, обозов и башен. Хосок откинулся назад, но через миг уже склонился, чертя пальцем по перешейку у восточной границы. — Вот тут, — пробормотал он, — разведчики заметили движение. Малое, может быть отвлекающим. Но слишком близко к старому тракту. — Если они идут вдоль старого тракта, то либо хотят ударить по обозу, либо ищут лазейку между холмами. — Намджун кивнул, взгляд у него проницательный. — Нам нужно туда выслать двойной патруль. И поставить ловушки. Тэхён, подперев щеку кулаком, кивнул с ленцой: — А запад? Всё ещё глухо? — Относительно. — Хосок вытащил свиток с новой отметкой и передал Намджуну. — Двое из наших людей вернулись с донесениями — у Удуна ещё два лагеря, но пока они держатся в глубине. Не двигаются, значит — готовятся. — Тогда у нас есть пара дней, не больше. — Намджун посмотрел на брата. — Нужно, чтобы арбалеты прибыли завтра до заката. И чтобы вы оба не лезли на рожон. — Я? Никогда, — усмехнулся Тэхён, но взгляд его стал серьёзнее. Хосок кивнул. Без слов, но со всей верой, что была в нём. Ночь всё плотнее обвивала шатёр, но внутри пылали свечи и рождались решения. Звуки возни снаружи отвлекли братьев от обсуждения планов. Кто-то падал, сотрясая землю, и громко ругался. Намджун поднял взгляд и, не отрываясь от карты, спокойно спросил: — Что там происходит? Один из стражей, стоявший у входа в шатёр, быстро подошёл и с долей тревоги сообщил: — В лагерь пытался пробраться какой-то юноша, его заметили и задержали. Сейчас допрашивают. Тэхен, не скрывая раздражения произнёс: — Подождите меня, я сам допрошу — и, повернувшись к Намджуну, добавил: — Прежде чем он умрёт, я сделаю всё, чтобы он рассказал, что ему нужно. Однако, прежде чем они успели вернуться к делу, из-за шатра раздались крики. Это было слишком громко и тревожно. Тэхен сразу нахмурился и быстро встал, не обращая внимания на удивлённые взгляды братьев. Он быстро направился к выходу. Когда Тэхен вышел из шатра, картина, которая предстала его глазам, едва не заставила его осесть на месте. Возле одного из костров стоял белоснежный тигр, своим огромным телом прижимая нескольких солдат к земле. Лапы тигра были напряжены, а его рев, словно грохот, заглушал все вокруг. Огромные янтарные глаза тигра яростно сверлили мужчин, не давая им шанса на спасение. Все остальные солдаты пытались отступить или сдержать страх, но никто не решался вмешаться. Тэхен, будучи первым из всех, кто отреагировал, крикнул: — Мин Гуан! Тигр слегка дернулся, но не оторвался от своих «пленников». Тэхен не поверил глазам, ещё раз смотря на гигантское животное, и тут его взгляд зацепил фигуру, стоявшую рядом с тигром. Юнги. Он стоял в тени, наблюдая за происходящим, не спеша вмешиваться, но, несмотря на это, ясно было, что он — тот, кто вызвал эту реакцию у животного. Тэхен замер на месте, не в силах сразу что-либо сказать. Он был ошеломлен и шокирован, не ожидав такого поворота событий. Юнги мягко коснулся шеи Мин Гуана, и тот с неохотой отступил, убрав лапы с солдат. Тигр чуть качнул головой, как бы выражая недовольство, но послушно отступил в сторону, а затем снова встал рядом с хозяином, готовый к дальнейшим указаниям. Юнги направился к Тэхену с лёгкой улыбкой, как будто всё было совершенно естественно, как будто он только что встретил старого друга на прогулке. — Приветствую, Тэхен. — Его голос был спокойным, без видимых эмоций, как всегда. Тэхен с недоумением нахмурился, не ожидая такой реакции от Юнги, особенно учитывая, что тот только что принял участие в не слишком мирном эпизоде. Он не мог не спросить, хотя и понимал, что ответ не будет простым. — Что ты здесь забыл? — его голос прозвучал слегка напряженно, в нем скользнуло недоумение и легкое раздражение. Юнги, будто бы подметив сомнение в его тоне, слегка поджал губы и, став серьезным, ответил: — У меня срочная информация, которую нужно обсудить. Лучше всё проговорить лично. — Он кивнул в сторону шатра, где его ожидали братья и все важные бумаги. Тэхен не стал возражать, его взгляд немного потускнел от напряжения, но он не стал задавать дополнительных вопросов. Вместо этого он просто кивнул и пошел за Юнги, который уверенно направлялся к шатру. Мин Гуан послушно следовал за ним, как преданный страж, не отставая ни на шаг. Солдаты, оставшиеся позади, стояли, ошарашенные и не понимая, что только что произошло. Белоснежный тигр, их царский страж, был тут как будто случайно, а теперь они просто наблюдали, как их принц и его странный спутник спокойно направляются в шатер, не обращая внимания на полное молчание вокруг. Юнги откинул полог шатра и вошёл внутрь. Намджун и Хосок, склонившиеся над картой, одновременно подняли головы. — Юнги? — Намджун сразу шагнул вперёд, голос его звучал не столько удивлённо, сколько обеспокоенно. — Что ты здесь делаешь? Ты же должен быть в укрытии. Ты… ты не должен был… — Мне пришло письмо, — спокойно ответил Юнги. — Мой отец присоединился к императору Ифаню. Сейчас на стороне врага — на восемьдесят тысяч солдат больше. Тишина в шатре стала ощутимой. Глаза Намджуна потемнели, будто тень прошла по лицу. Он опустил взгляд на карту, но мысли были явно где-то далеко. — Разведка об этом не сообщала, — осторожно сказал Тэхен, делая шаг вперёд. В голосе звучало сомнение, но не упрёк. — Они хорошо скрываются, — Юнги спокойно достал письмо из складок одежды и протянул Тэхену. — Слишком хорошо. Тэхен взял письмо, пробежался глазами, затем молча передал его Хосоку. Тот перечитал, нахмурился. — Это может быть ловушкой, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Сокджин меня бы не предал, — сказал Юнги. Ни капли колебания. Он посмотрел прямо на Намджуна, потом вновь на карту. Никто не решился заговорить сразу. — Почему король Мин так поступил? — тихо спросил Тэхен. — Ты его единственный сын. Разумнее было бы предложить помощь, а не идти войной. Юнги не сразу ответил. Его пальцы сжались на краю стола, но голос остался ровным: — Он всегда считал, что лучше бы у него не было никакого сына… чем такого. Омега, по его мнению, не достоин ни титула принца, ни тем более трона. Он поднял взгляд, спокойный, почти безучастный, но в глазах таилась привычная, давно усвоенная боль. — Я был для него разочарованием с самого начала. Тишина вернулась, но теперь она была иной — глухой, как снегопад. Юнги опустил взгляд на карту, будто что-то в ней его зацепило. Но на деле — просто не мог смотреть на них. — Он не присоединился к Ифаню ради победы, — сказал тихо, почти шёпотом. — Ему нужен я. Хосок чуть напрягся. Намджун не шевельнулся. Тэхен смотрел внимательно, почти не дыша. — Он хочет, чтобы я родил ему сына. «Достойного трона», — Юнги едва заметно усмехнулся, но в этом не было ни иронии, ни смеха. — Не как я. Не омега. Не ошибка. Хосок вздрогнул. Его взгляд метнулся к Юнги — полный ужаса, будто он не сразу поверил, что услышал правильно. — Какая мерзость, — с отвращением сказал Тэхен, будто выдавливая из себя. — Как он вообще мог до этого додуматься? Юнги молчал, всё ещё глядя вниз. Только пальцы чуть дрожали. — Я… — Юнги замолчал на миг, глядя в одну точку, будто подбирая слова, которым не место в голосе. — Я дитя запретной связи. Мой родители имели одного отца. Тихо. Почти ровно, без драматизма — как будто он рассказывал чужую историю, а не свою. — Он всегда считал моё рождение позором. Ошибкой. Омега, рождённый в крови и стыде, не может быть принцем… не может быть наследником. Всё, что я делал, не имело значения. Он на секунду замолчал, потом добавил: — Ни одна из омег в его гареме не смогла забеременеть. Ни одна. И он решил, что единственный, кто может дать ему «настоящего наследника», — это я. Юнги всё ещё не смотрел на них. Он не мог. Мысль, что он может поднять глаза и увидеть в Намджуне то же отвращение, что видел в глазах отца… была невыносимой. Тэхен, слыша последние слова Юнги, сжал челюсти. В его взгляде мелькнуло отвращение, но оно не было направлено на Юнги — скорее на его отца. Он сжёг его взглядом, словно тот стоял прямо перед ним. — Это отвратительно, — выдавил он через зубы. — Как он мог решится на это? Хосок стоял неподвижно, его лицо побледнело, а глаза наполнились ужасом, как будто он не верил в то, что только что услышал. — Юнги, ты… — Он замолчал, переведя взгляд на Юнги. В его глазах было нечто, что он едва скрывал: не просто сострадание, а более глубокое беспокойство, смесь боли и недоумения. — Ты… ты не заслуживаешь всего этого. Юнги не ответил, молча стоя, как статуя. Он чувствовал их взгляды, но не мог вынести их сопереживания. Это было слишком тяжело — даже для него. Он бегал глазами по шатру, как будто что-то искал, но не мог найти. Когда взгляд его остановился, он тихо произнёс: — Я предложу ему себя. Взамен на отступление. Пусть я стану его "наследником", пусть он возьмёт меня… если это поможет спасти всех. Хосок мгновенно дернулся, его глаза расширились от удивления и ярости. — Ни за что! — Его голос был полон отчаянной решимости. — Ты не можешь… ты не должен! Намджун всё ещё молчал, стоя неподвижно у карты, как будто он был готов слушать всё это, но не знал, что сказать. Тэхен, казалось, не был удивлён такой идеей. Он спокойно посмотрел на Юнги и задумчиво произнёс: — Мы и так еле выживаем. Враг с каждым днём усиливается, войско Ифаня всё больше. Маги едва сдерживают натиск. Мы тут все поляжем, если ничего не изменим. Хосок повернулся к Тэхену, как будто не верил своим ушам. — Ты серьёзно? — его голос дрожал от ярости. — Ты собираешься отдать Юнги в руки этого сумасшедшего? Тэхен встретился взглядом с Хосоком и тихо, без лишней агрессии, но решительно ответил: — Если мы хотим выжить, нужно быть готовыми к любым жертвам. Намджун, который всё это время стоял молчаливо, не поднимая взгляда, наконец выдохнул и тихо, но уверенно произнёс: — Вы оба правы и не правы. — Его голос звучал тяжело, как будто он осознавал всю тяжесть ситуации. Он наконец встретил взгляд Юнги, его глаза были полны боли, но решимости. — Я не могу позволить тебе это сделать. Но если это действительно единственный способ… Он замолчал, словно в раздумьях, а затем продолжил с отчаянием, скрытым в словах: — Мы не можем выиграть без твоей силы, Юнги. Но я не могу позволить тебе… отдать себя этому монстру. Юнги ощущал, как его сердце сжимается, слыша это. Намджун, с его мягкостью и защитой, всегда был таким для него — но и эта защита теперь могла быть тщетной. Он кивнул, пытаясь сдержать эмоции. — Я понимаю, — тихо сказал Юнги. — Но что ещё остаётся? Время против нас, и если я могу это сделать, чтобы сохранить людей в живых… Хосок рявкнул: — Ты не можешь это сделать, Юнги! Мы найдём другой способ. Я не позволю, чтобы ты стал частью этого! Ты не станешь разменной монетой в этой войне! Тэхен молча покачал головой, как бы предупреждая, что время для эмоций давно прошло. Всё стало гораздо сложнее, чем просто не позволить Юнги так поступить. Юнги медленно взглянул на Тэхена, потом на Хосока, а затем его взгляд снова упал на пол. Он не мог смотреть на Намджуна, не мог встречаться с ним глазами, потому что знал, что чувствует внутри — страх и боль, которую он не мог скрыть. — Я беспокоюсь о Чонгуке, — тихо произнёс он, голос почти срывался. — Если бы у меня был другой выход, я бы не пришёл сюда. Я не ушёл бы ночью, пока Чонгук спал, тихо, не желая его разбудить, не слыша его плач. Юнги продолжил, и его слова звучали как признание, полное горечи и боли: — Если бы был хоть какой-то другой выход, я бы не оставил его. Я не мог бы оставить своего ребенка ради этого. Но другого выхода нет. Он поднял глаза и встретился с взглядом Намджуна, в которых была скрыта вся его боль и решимость. — Я пришёл сюда не ради себя, не ради титулов и власти, — прошептал он, почти не веря в свои слова. — Я пришёл бороться за мир для Чонгука. За будущее для него. Потому что если я не сделаю этого, он не будет жить в мире. Он не будет жить вообще. В груди у Юнги отчаянно забилось сердце, когда он произнёс эти слова. В его глазах была только одна цель — выжить ради детей. После слов Юнги в шатре повисла гнетущая тишина. Даже ветер, что шумел снаружи, казался заглушённым тяжестью этих слов. Хосок сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Тэхен смотрел в сторону, избегая встречи с глазами Юнги, словно хотел уйти от всей этой реальности, но не мог. Намджун сделал шаг вперёд. Его лицо оставалось спокойным, но в этом спокойствии пряталась буря. Он подошёл к Юнги, медленно, будто опасаясь задеть что-то хрупкое. — Ты не должен был решать это один, — сказал он негромко, — не должен был нести это в одиночку. Юнги прикусил губу, но не отвёл взгляда. Впервые за всё время он держался крепко — не за себя, а за сына. — Я твой муж, — продолжил Намджун. — И отец Чонгука. Мы семья. Ты не должен защищать нас один. Не должен делать это так. Юнги слабо качнул головой. — Я не герой, Намджун. Я просто… я его родил. И я сделаю всё, чтобы он был в безопасности. Даже если ради этого придётся забыть, кто я есть. На мгновение в его голосе проскользнула дрожь. Намджун потянулся вперёд и едва коснулся его щеки. Юнги не отстранился, но и не ответил на прикосновение. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, и всё же продолжал стоять. Словно внутри него остался лишь стержень из боли и решимости. Хосок молчал. Он смотрел на Юнги долго, слишком долго, как будто хотел что-то сказать — важное, острое, пронизывающее — но не мог. Его губы дрогнули, но слова так и не сорвались. В следующую секунду он развернулся и вышел из шатра. Шаги его были тяжёлыми, как будто каждый отнимал силы. Тэхен задержался. Он бросил короткий взгляд на Намджуна, потом на Юнги. Его лицо было напряжённым, в глазах — тень сожаления, возможно, вины. Но он ничего не сказал. Просто пошёл за Хосоком, не проронив ни звука. Тишина оставалась глухой, давящей, словно весь шатёр задержал дыхание вместе с ними. Намджун смотрел на Юнги, а потом, не сказав ни слова, шагнул вперёд и заключил его в объятия. Осторожно, нежно, будто боялся, что тот рассыплется в руках. Он вдохнул глубоко, уткнувшись носом в волосы Юнги. Запах был всё тот же — тонкий, почти прозрачный, как утренний иней на траве. Намджун закрыл глаза и выдохнул, сжимая его крепче. — Я скучал, — прошептал он. — Больше, чем могу объяснить. Юнги замер на секунду, а потом, с облегчением, будто позволяя себе слабость, уткнулся лбом в его грудь. Пальцы сомкнулись на ткани у Намджуна на поясе. — Я тоже… — его голос был хриплым, почти неслышным. — Каждый день. Он прижался ближе, на мгновение забыв про всё: про отца, про войну, про угрозу. Быть рядом с ним — этого было достаточно, чтобы снова чувствовать, что он жив.

***

Тэхен сидел у костра, склонившись над письмом. Языки пламени мягко освещали его лицо, делая черты мягче. Он улыбался — не так, как на людях, а по-настоящему, до лёгкой дрожи в уголках глаз. Письмо от Чимина было смято в руках от слишком частого перечитывания. Чимин писал о Хёни — о том, как тот сначала просил кашу, а когда получил, передумал и отдал ее Чонгуку. «Такой же упрямый, как ты», — приписал Чимин внизу с сердцем, нарисованным наискось. А потом — про малышку. «Она похожа на тебя. Точно. Такая же весёлая, как будто всё уже понимает». И Тэхен вдруг понял, как сильно скучает. Как больно не увидеть её в первый раз, не подержать крохотное тельце в ладонях. — Ты улыбаешься, — раздался рядом мягкий голос. Тэхен вздрогнул, быстро свернул письмо и убрал за пазуху. Его лицо тут же стало привычно сдержанным. — Просто письмо, — отозвался он, чуть сдавленно. Юнги присел рядом, подтянув колени к груди, и посмотрел на него с лёгкой, усталой улыбкой. — Ты не должен скрывать свои чувства, Тэхен, — сказал он тихо. — Особенно такие. Тэхен отвёл взгляд, но не ответил. Только глубоко вдохнул, глядя в огонь, как будто пытался спрятать в нём и радость, и боль. Юнги не настаивал. Он просто был рядом. Тэхен долго молчал, взгляд всё так же упирался в огонь. Лишь спустя минуту он тихо выдохнул: — Я просто… не привык показывать чувства. Это тяжело. Как будто оголяешься перед всеми, а тебе холодно. Юнги кивнул, понимая. Он знал, что такое — нести своё внутри, держать на лице только то, что нужно. Им обоим это было слишком знакомо. — А ты зачем пришёл? — спросил Тэхен чуть позже, всё же взглянув на Юнги краем глаза. Юнги немного помедлил, а потом тихо произнёс: — Сможешь сохранить тайну? Тэхен вздохнул и с едва заметным сарказмом сказал: — Конечно. Я всего лишь сидел в тени, когда ты рассказывал о себе, своём отце, предательстве и планах сдаться. Но да, конечно, теперь начинается настоящая тайна, — он покосился на него с приподнятой бровью. Юнги фыркнул — устало, но с теплотой. — Нет, правда. Это… совсем другое. Тэхен чуть подался вперёд, серьёзнее: — Тогда говори. Я слушаю. Юнги долго смотрел в пламя, будто ища там нужные слова, и лишь потом, негромко, почти шепотом произнёс: — Я попросил Верелия… дать Чонгуку яд. Если мы проиграем. Тэхен резко повернулся к нему. Его глаза сузились, но он ничего не сказал. Юнги продолжил, глядя в костёр, будто не замечая реакции: — Если ты поймёшь, что всему конец… ты должен оставить всё и бежать. Хёни и Чимину нужна будет поддержка. И защита. Королеве тоже. Если всё рухнет — Хёни станет наследником. Он должен будет бороться. А ты — оберегать его. Тишина между ними натянулась, как струна, и лишь потрескивание веток нарушало её. Тэхен усмехнулся, но без радости, с горечью: — Почему ты выбрал Чонгуку милосердную смерть… а на моего сына возложил этот ад? Юнги медленно повернулся к нему. В его глазах не было ни слёз, ни колебаний — только боль, усталость и страшное спокойствие. — Если бы я мог… я бы оставил Чонгуку жизнь, — сказал он тихо. — Но он слишком похож на меня. И на Намджуна. Его не оставят в покое. Его будут искать. Использовать. Ломать. Он не сможет вырасти без боли, если нас не станет. Тэхен долго смотрел на него. Ветер чуть колыхнул пламя, отбрасывая отблески на лица обоих. Он ничего не сказал — только тихо выдохнул, будто ему не хватало воздуха. Он сжал пальцами письмо от Чимина так сильно, что чуть не смял его. Потом медленно спрятал в карман. — Значит, ты уже попрощался, — глухо сказал он. Юнги не ответил сразу. Он смотрел в огонь, как будто пытался в нём сгореть — чтобы остаться только дымом, уносимым ветром. Потом кивнул. — Я попрощался с надеждой, что смогу быть рядом с ним. — Ты и правда думаешь, что судьба уже решена? — Тэхен посмотрел на него, в голосе не было укора, только непонимание. — Я думаю, что мы не выбираем, как заканчивается история. Но можем выбрать, как именно с ней быть. — Юнги перевёл взгляд на него. — Ты станешь щитом для Хёни. А я… я просто попытаюсь стать тем, кто защитит всех, кого любит, до самого конца. Тэхен тихо хмыкнул: — Если ты не вернёшься, Чимин убьёт меня. А потом воскресит и убьёт снова. Ты это понимаешь? Юнги улыбнулся — устало, но искренне. — Понимаю. Они посидели в тишине ещё немного, только огонь трещал между ними. Потом Юнги мягко поднялся, коснулся плеча Тэхена и прошептал: — Спасибо, что выслушал. И… что остался человеком. Даже когда всё рушится. И ушёл, оставив Тэхена наедине с письмом, костром и грузом обещания.