Аккумулируй эти чувства

У побережья есть такие дома, которые с одной стороны опоясаны морем, а с другой – железнодорожными путями, и среди этих домов есть один с дикой азалией, большой и неправильной, расцветающей весной и цветущей, как это не полагается азалии, все лето, дом Янов, со старомодными голубыми воротами и магазинчиком у главной дороги в сторону моря. Путь до их дома короткий, минут пять от силы, это еще нужно постараться, чтобы так медленно идти. Хёнджину с его нетерпимостью к жаре нужно всего две с половиной. Они соседи, но не слишком уж близкие, не так, как с Кимами, живущими за соседней дверью. Между ними и забора-то нет, только общий сад с огородом. Ян Чонин живет в начале улицы. Проезд начинается с развилки, там, где заканчивается забор Янов и стоит крошечная кабинка со шлагбаумом, опускающимся в те редкие разы, когда через их район проезжают поезда. Для Хёнджина эта дорога короткая и привычная настолько, что он забывает об автомобиле и планах, поднимаясь на маленький холмик с железнодорожными путями. Ноги в сланцах скользят, когда приходится спускаться по глинистому грунту, он почти падает, роняя пару ягод из корзинки, и больно шлепается рукой о каменный забор. Из-за Ян Чонина с его дуратским домом Хёнджин часто просыпался по ночам в детстве. И если бы он боялся, что однажды споткнется между рельс, не заметив поезд, это было бы не так плохо, было бы объяснимо, но в кошмарах ему снилось совсем другое, снилось, как поезд срывается с рельс, падая прямо на их хлюпкую веранду или летнюю кухню, снилось, что море поднимается на метров десять или пятнадцать и накрывает их дом, снилось, что кто-то приходит в их маленький магазинчик, видит красивого омегу и хочет сотворить с ним ужасные вещи. Из-за Ян Чонина Хёнджин ненавидит гул поездов, из-за Ян Чонина он пил снотворное целых два года, из-за Ян Чонина его сердце не в порядке. Все из-за Ян Чонина. Поправив сандалии, Хёнджин наклоняется перед маленькой дверью из тонкого пласта металла, и колотит по ней, потому что та всегда заперта. Но не сегодня. Дверь отворяется от первого же толчка. Чаки лает, виляя хвостом. Хёнджин зовет ее по имени, чтобы вспомнила, кто перед ней. На веранде пусто, как и на летней кухне, это видно из деревянных окон. Папа Чонина выглядывает из магазинчика, декорированного синим кафелем, рядом с голубыми воротами, рядом со скрюченной розовой азалией, половина кроны которой торчит за забором. Из-за ветра брусчатка усеяна лепестками. Слышно, как недовольно бухтит море, но за забором его не видно, оно ниже, метра на три-четыре от уровня дороги. Хёнджин заключает маленького омегу в объятия, позволяет похлопать себя по заду, восклицая, как он вырос, и радостно протягивает корзинку с ягодами и фруктами, хотя из фруктов в ней только черешня, а из ягод – клубника, да и та лишь формально ягода. Мистер Ян смущенно улыбается. Он говорит: не стоило – и кричит, подзывая Чонина, но тот не отзывается. — Как Ваше самочувствие? — интересуется альфа. Омега на секунду теряется. — Папа сказал, что Вам нездоровилось, поэтому Вы не пришли на свадьбу Пэк Инсу, — объясняет Хёнджин. — Все хорошо. Уже хорошо, — говорит мужчина, вытирая руки о фартук, съедая парочку фруктов, и кричит, снова зовя сына. Чонин не отзывается вновь, и мистер Ян просит Хёнджина заглянуть в его комнату. Разувшись, Хёнджин недолго топчется на кафеле в прихожей. Их окна всегда зашторены, дома прохладно, и дышится легче. Дверь в спальню омеги первая, это единственная в их доме комната с окном в сторону моря и еще один детский страх Хёнджина, ведь на их окнах нет решеток, они только зашторены. Но что могут шторы? Только прячут. Омега не слышит стука, нежится в постели, точно в мертвом сне. Температура переваливает за тридцать в тени, а на нем одеяло. Кондиционер тихо жужжит. На прикроватной тумбочке стоит зеленоватая пятилитровая банка, а в ней – цветы, пионовидные розы, не нежно-розовые, как щеки у Чонина, а яркие, как кроссовки, которые он не меняет годами, потому что любит, или бутоны азалии, на пару тонов ярче его приоткрытых губ, почти малиновые. Хёнджин оставляет рядом свою корзинку и присаживается на корточки у его лица. Губы у Чонина приоткрыты, как у рыбки, а спина мокрая, ткань футболки прилипла у лопаток. Хёнджин зарывается пальцами в его волосы, проверяя. Влажные. Чонин тихо мычит от легкого прикосновения, и альфа улыбается, зажимая ему нос до тех пор, пока не бьют по руке. Стоит Чонину приоткрыть глаза, он тут же хмурый и недовольный с самого просыпания. — Чего? — еле выговаривает он, и вновь прикрыв глаза, переворачивается на спину, скинув одеяло в сторону. На груди футболка тоже мокрая, сероватая от влаги, а ступни и бедра розовые. — Уже пять, — говорит Хёнджин, отрывая взгляд, и присаживается на край постели. — Пора собираться. Помнишь? — спрашивает он, и напоминает, что к Джисону. Чонин кивает. Любопытство берет верх над Хёнджином, он спрашивает: — От кого цветы? — От хорошего альфы, — мямлит омега, потягиваясь. Футболка задирается, раскрывая вид на бледную кожу живота, виднеется пресс и маленькая впадинка пупка. — Вы встречаетесь? — спрашивает альфа, поправляя его футболку. — Еще даже не виделись, — бубнит Ян. Что-то шероховатое касается его губ. Он открывает глаза, замечая крупную клубнику, и кусает ее до зеленого хвостика, показывая пальцем на корзинку. Говорит: «черешенку». — Что значит «еще»? — спрашивает Хёнджин. — Значит, что я его заблокировал, — Чонин говорит с набитым ртом, прямо как папа, клубничный сок просачивается капелькой на губы. — Он выудил мой номер у Чана, я заблокировал его снова, и он прислал цветы. «Это не значит «еще»» — думает Хёнджин. — «Это должно значить: никогда». — И ты растрогался? — он глотает ком в горле, чувствуя, как сушит во рту. Омега вскидывает брови – «как будто ты меня не знаешь». — Папа растрогался, — отвечает он. — Они теперь на телефоне с мамой Чан-и хена, придумывают, как нас свести с этим придурком. Но это не так плохо, как отец, завуалировано намекающий, что этот – тот самый. «Добивается». Словно я крепость какая-то. А ведь поначалу говорил, что я молодец, раз не веду себя, как легкодоступный. Хёнджин хмурится, и Чонина это обижает. Почему-то это хуже, чем дуратское «молодец», сказанное отцом два месяца назад, хуже, чем «добивается», и звонок «этого». Хёнджин ведь не такой, не тот, кто станет осуждать. — Почему цветы в твоей комнате, если они от придурка? — вопрос Хёнджина, как заискивающий взгляд отца – не нравится. — Потому что цветы ни в чем не виноваты, — отвечает он, приоткрывая рот, намекая, что ждет черешню. Хёнджин послушно подносит ее к его губам, держит за хвостик, пока та не утопает в объятьях мягких губ, и раскрывает ладонь, показывая выплюнуть косточку. — Ты чего? — спрашивает Ян с маленьким фруктом во рту и невольно давится, беззащитно глядя на него. Хёнджин смотрит в ответ непонимающе. Чонин хочет позвать его, но голос ломается низким хрипом. Черешня застревает, упершись в стенку глотки. Он кашляет и в то же время пытается сглотнуть, хватаясь за горло, и Хёнджин отрывает его от постели, прогибая спину, прижимает лицом к коленям. Ноги Чонина резко выпрямляются, так, что ступни становятся, как у пластмассовой куклы, жестко носком вверх. — Не глотай, кашляй, — говорит альфа, стуча его по спине между лопаток. Чонин качает головой. Не помогает. Он цепляется за глотку. Лицо наливается кровью. Хёнджин становится за его спину, крепко обхватывая его руками, помогает привстать на колени и заключает ладонями замок под грудной клеткой, проводя прием Геймлиха, пока Чонин царапает кожу на его запястьях, задыхаясь. — Кашляй, — просит альфа, оказывая давление на диафрагму. — Пожалуйста, Чонин, — звучит жалобно у лица. Омега хрипит. Изо рта вылетает слегка жеваный фрукт, пачкая красным соком белую простынку. Стоит услышать его шумное дыхание, Хёнджин облегченно вздыхает. Прикрыв глаза, он склоняет голову на его плечо, не отпуская, по прежнему крепко обнимает. Его руки дрожат. Чонин хлюпает носом, боясь сглотнуть. — Все хорошо, — тихо выдыхает на ухо альфа. — Больше нечего бояться. Я рядом, — перевернув его к себе лицом, розовым, почти как розы на тумбочке, прижимает к груди, медленно поглаживая горячую спину. — Ну, тише, Чонин-и, все уже хорошо. Ты в порядке. — Блять, — шепчет омега дрожащим голосом, цепляясь за ткань его футболки на талии. — Я чуть не сдох. Хёнджин посмеивается, снимая напряжение, и заплетается пальцами в его влажных волосах. Чонин пачкает его футболку слезами и соплями, она становится мокрой, очевидно непригодной до следующей стирки, он приподнимает ее за край, вытирая веки, и громко выдыхает, глядя в глаза своего спасителя. Спасибо – тут больше и нечего сказать, а он говорит: — Раз ты меня спас, теперь мы связаны, — и весело хохочет, не подозревая, как учащается сердцебиение в чужой груди. Он гладит себя по горлу и, запрокинув голову, просит Хёнджина проверить, не случилось ли чего, а получив отрицательный ответ, бежит к папе – рассказать, что с ним приключилось, кинув альфе, чтобы переоделся во что-то из шкафа. Это хорошо, когда все просто. Открывая чужой шкаф, Хёнджин старается не задумываться, еще дрожащими руками снимая с вешалки слегка мятую хлопковую рубашку – ту, что ярче других пахнет омегой. Дышит им, прикусывая губы, и все же корит себя. Хёнджин только успевает раздеться, скрутив футболку в комок, так, чтобы та не испачкала постель, как в спальню вваливаются омеги. Мистер Ян бьет сына по плечу, ругаясь, ведь говорил же не есть в кровати, уж тем более лежа, а Чонин шикает, обхватывая его руками. — Прямо так и сделал, — восхищается он, изображая удары под папиной грудью, и говорит Хёнджину, спрятавшему грудь руками, тыча в него пальцем. — Эти руки спасли мне жизнь. Мистер Ян, в отличие от Чонина, оставляет Хёнджина переодеваться, только кричит из-за двери, что их балбеса ничему жизнь не учит, подавится снова. И в правду так, Чонин уже хватается жевать клубнику, только ложиться пока побаивается, ест стоя, причитая, что рубашка в руках Хёнджина ношеная, шепотом, чтобы папа не услышал, что он порой складирует разок надетое обратно в шкаф. — Поедем на велосипедах? — вдруг предлагает он. — Мы будем пить, скорее всего, — говорит Хёнджин. Он ищет какую-нибудь майку, чтобы надеть под рубашку, пока Чонин фотографирует преступника, что чуть не сгубил его, прежде чем снять покрывало, и футболку не отдает, обещая, что застирает. — Так поедем на одном! — уговаривает омега. — Я не пью. Ты повезешь нас, я привезу, — и добавляет, глядя так, что точно не устоять: — Ну, хен! Хёнджин на него и не смотрит, собирая волосы в тугой хвост, ухватывает у Чонина кепку и выходит поболтать с мистером Яном, пока тот переодевается. Проще было бы самому подъехать к их главным воротам, но Чонин захотел забежать к мистеру Хвану, чтобы поблагодарить за угощения и сына, что спас ему жизнь. И, вообще, так отчего-то воодушевился, что стал готов рассказать об этом всей округе. — Дату еще запомни, — хмыкает альфа, спускаясь с верхнего этажа с ключами. — А я уже, — высовывает язык омега. — Считай, второй день рождения. Пока Хёнджин открывает автоматические ворота, чтобы выехать на дорогу, Чонин устраивается на переднее сиденье, пристегиваясь. — Я тут подумал, — серьезно говорит он. — Больше и нельзя ведь давиться, тебя же рядом не будет, чтобы помочь. Когда находишься один с самим собой, беспечность – твой главный враг. Всегда нужно осторожничать. Не успевает альфа ответить, как он снова говорит: — Если ты собираешься пить, кто нас привезет домой? — Ты, — кивает на него подбородком Хёнджин. — Ты же получил права в прошлом году. — Правда? — Чонин не скрывает радости. — У меня стаж почти нулевой, не волнуешься за свою ласточку? Ласточка – «Ауди А4» пятнадцатого года, подарок родителей на поступление в университет, который пора бы сменить чем-то более солидным, но Хёнджин привязан слишком сильно. — Я тебе доверяю, — отвечает он, выезжая на асфальт.