Аккумулируй эти чувства

Входная дверь открывается вместе с громкими неотрепетированными поздравлениями, не совпадающими, ни временем, ни тональностью, но, когда конфетти взрывается над их головами, а Чонин от удивление прижимается спиной к Хёнджину, по инерции хватаясь за его ладонь, голоса стихают в унисон. Молчание кружит в воздухе вместе с разноцветной фольгой, перепрыгивая с одного организатора торжества на другого. Все примерно так, как Джисон и планировал: гости и торт, украшения, еда, Чонин с краснеющими ушками, вот только одно «но» читается в раскрывающейся дымке напряжения – от Хёнджина с Чонином пахнет друг другом, слишком отчетливо, глубоко и ярко, а каждый взрослый, будь это омега, альфа или даже бета – знает, от чего подобное случается. Намиль, конечно, запахов не чувствует, но оборачивается на Борама, зубоскаливающего от ревности в конце коридора, когда Хёнджин приободряюще гладит Чонина по затылку, указывая на клубничный торт в руках Феликса. — Спасибо, хен, — снимая с щеки конфетти, Чонин замечает стухшего, как свеча над тортом, Джисона. — Да, что уж там, — мнется тот, подозрительно щурясь. — И крылья для меня? — спрашивает Ян, поворачиваясь спиной к старшему. Хёнджин с Феликсом тут же принимаются помогать ему надеть нехитрую конструкцию. — Но в честь чего всё это? Минхо щелкает Хана по носу, чтобы не витал в облаках, и восемь рук надевают на Чонина мягкие крылышки из магазина с детскими костюмами, такие короткие, что спереди видно лишь пару перышек, но Чонин хихикает, встрепыхаясь, как пташка, попавшая под дождь, пока не замечает того самого: «разблокируй меня, пожалуйста». — Прости, что не смогли приехать на твой выпускной, — смущенно улыбается Феликс. — Ты же знаешь, что все мы очень тебя любим. При слове «любим» Борам улыбается слишком самодовольно, заглядывая в глаза с каким-то неуместным вызовом. Для него это что-то наподобие игры: увидел, захотел, получил. Чонин не дается уже не первый месяц, оттого разгоряченному молодому альфе еще важнее доказать свою правоту, что именно он, с какого-то черта, вдруг сделает Чонина счастливым, как он обещал в сообщениях в мессенджерах, каждый раз в разных, потому что блокирует омега моментально. Намиль говорит, что он как дешевая модель бренда «Секрет Виктории», только, как выражается бета: модель побюджетнее, ведь не в белье. Джисон тут же тянет его за ухо, пока Минхо усмешливо глядит на Хёнджина, лицо которого замерло в наблюдении. Он, разумеется, понял все сразу, как только Чонин попытался незаметно убрать взгляд с альфы на настенный плакат и искусственно изобразил подобие радости, читая о том, какой он замечательный. Чан слегка ударил друга плечом, явно намекая ему на что-то, что бы касалось Чонина: «будь с ним полегче» или «действуй» – от одной мысли об этом у Хёнджина вскипает кровь. — Прости, мелкий, — шепчет на ухо Джисон, пока альфы с Намилем возвращаются в гостиную. — Этот сам приперся с Чаном, его никто не приглашал, честно. — Так почему ты его не выгнал? — спрашивает Хван сзади, обращая на себя внимание. Чонин вдруг оказывается не в самом удачном положении. Случись беде, за него, конечно, всегда заступятся, но как быть, если беда только и делает, что маячит где-то неподалеку? Бить или не бить – вот в чем вопрос. А если Хёнджин ударит первым? А если альфа, что крупнее и выше, ему навредит? Писать ли заявление за преследование или отсидеться тихонечко до возвращения в Сеул? Он всё думает, говоря Джисону: — Нам нужно принять душ. Можно у вас? — и оглянувшись на Хёнджина всеми фибрами намекает, что им нужно поговорить. — Вдвоем? — удивляется Хан. — Где ванная? — спрашивает альфа, впечатляя Чонина внезапной сообразительностью. Сопроводив их до нужной двери, Джисон растерянно оглядывается на Феликса, что объедается в кухне рисом, как с голодовки, все-таки виновник торжества опоздал не на шутку. Он прискакивает с миской в руке, параллельно переглядываясь с Минхо, что в конце коридора бесшумно спрашивает: в чем дело? Белобрысый пожимает плечами, но стоит альфе с омегой зайти в ванную вдвоем, перенимая полотенца от Джисона, тут же машет ему, чтобы прискакал к ним на «поговорить». — Ты их пустил туда вдвоем? — шепчет Минхо, вслушиваясь, как дверь запирается изнутри. — Они уже взрослые, — неуверенно отвечает Хан. — Даже если не встречаются… имеют право. — А если они там, — альфа кивает подбородком, поджимая губы. — По запаху кажется, что они уже всё до прихода сюда сделали, — довольно хмыкает Ликс. — Но от Чонина как-то удивительно. Может, они в тайне встречаться начали? Нет, все-таки он не стал бы спать с тем, с кем не встречается, он слишком принципиальный для этого. — Скорее дотошный, — усмехается Хан. — Тогда это сценка для того оболтуса? — машет он в сторону двери, из которой доносятся довольные голоса альф и совсем не слышно Нама. Джисон в миг уверяется в собственной правоте, приходя к озарению. — Иди, — толкает он Минхо. — Намекни им. — Зачем создавать лишние слухи? — качает головой альфа. — Им это может не понравиться, особенно Чонину. Все равно ведь омега. Не надо портить мальчику репутацию. — Вот, воспитал, — довольно кренит грудь колесом Хан перед другом. — Тогда… — облизывает он юрко губы, задумываясь. — Спросим у них самих, — решает Феликс, сыто вздыхая, когда рис в миске заканчивается. По ту сторону двери Чонин ошарашенно наблюдает, как Хёнджин раздевается. Он говорит, что это для правдоподобности, но стоит омеге отвернуться, уж больно довольно комментирует: — Что ты там не видел? Лучше присядь, я весь липкий. Чонин вздрагивает, слыша шорох снимающихся штанов. — Давно… это… было, — согнув ладони в виде мостика, он прячет глаза. Кепка возвращается прямиком на его макушку. Наклонив козырёк пониже, Хёнджин усаживает его на крышку унитаза. Душевая Минхо полупрозрачная с единственным матовым боком в сторону двери, так что голову Чонин не поднимает, а только таращится на ворсистый коричневый ковер и плитку мягкого светло-зеленного оттенка, как лайм, но не такого, как его кожура, а внутренняя часть, скорее, как если разрезать его на дольки, вынуть одну и взглянуть на нее на свету. — Это же он? Пак Борам? — спрашивает Хёнджин, подставляясь под струи воды. Теплые клубы пара поднимаются в воздухе, щекоча нос цитрусовым ароматом пота и кожи, одновременно горьким и сладким. — Притворимся парочкой? — толи предлагает, толи предполагает он. Чонин глубоко и шумно выдыхает. — В чем твой план? Хотел скоротать время? Джисон ведь нас в покое не оставит. — Наверняка уже Феликсу с Намилем растрепал, — кивает омега. — И Минхо, — добавляет Хёнджин. — Они те еще сплетники. Чонин удивленно вздергивает брови, признаваясь, что не ожидал такого, и потирает затекшую шею, наклоняя голову вбок, наблюдая как, согнувшись, тот тщательно намыливает чем-то стопы, одну за другой. Дно душевой кристально-белое, из-за чего пятки Хёнджина кажутся нереалистично красными, будто он пробежал босиком по горячему асфальту – думает Чонин, и вспоминает, что все именно так. — У него нет хорошего бальзама для волос, — Хёнджин слегка прикрикивает и оборачивается, чтобы удостовериться в том, что был услышан. — Это не Борам, — столкнувшись с ним взглядом, Чонин прикусывает губы. — «Еще увидимся» — это не он, не он преследовал меня, так что не лезь в драку, не делай глупостей. — Ты не видел лица. — Он бы не осмелился. — Тогда кого ты собирался бить? Прикрыв воду, Хёнджин вытягивается из душевой. Кажется, что его радужки не такие уж и черные, ресницы тоньше и светлее обычного, глаза какие-то заплаканные, печальные будто, лоб волной, подбородок, как маленький грецкий орешек, а горбинка на носу сегодня отличается от той, что была вчера. Лицо то же, но и совершенно другое, незнакомое. — Иди сюда, потри мне спинку, — зовет он, разглядывая в ответ. Из-за крыльев неподходящего размера, футболка сильно натянута в подмышках и прилипает к груди. Чонин поправляет ее несколько раз, смущаясь своего внешнего вида больше Хёнджина, но не робеет подойти, вот только, когда вместо мочалки тот протягивает ему гель для душа, кажется, что что-то действительно идет не так. — Беспокоишься о нем или обо мне? — спрашивает альфа, слыша клацанье крышки. — Я вижу твой зад, — шепчет омега, наливая гель в ладонь. — Это неприлично, — глядя на образовавшуюся от трения пену, он думает о том, что мог бы уйти прямо сейчас. Хёнджин дергает бедрами, пританцовывая, и тут же оборачивается, усмехаясь. — Нравится? — Не думаю, что Пак Борам моя главная проблема сейчас, — Чонин качает головой, аккуратно касаясь его плеч, прежде чем совсем опустить ладони на гладкую кожу. — Конечно нет, — уверяет альфа. — Как он может быть твоей проблемой, пока есть я? — он смеется сам над собой, острый взгляд истончается, а мягкие губы кажутся еще больше и плотнее, как два сладких мармелада, что не так уж легко раскусить. — Я имею ввиду, что не позволю ему этого. — Я не нуждаюсь в рыцарях, потому что я не принцесса в беде и могу сам о себе позаботиться. Чонин опускает руки к его пояснице, чувствуя на языке вкус сахарной присыпки от таких мармеладок, что отец покупал им в детстве по пути с работы домой. В кондитерской они продавались на развес, поэтому каждый раз они с братом по новой высчитывали сколько в пакете штучек. — Это слишком радикально, — Хёнджин слегка выгибается в спине, прислоняясь руками к стенке, когда Чонин ведет пальцами по линии загара. — Дело не в том, что ты омега, все потому, что это ты. Кроме того ты звучишь, как бессердечный человек. Омега, альфа или бета – какая разница? Просто помоги тому, кто нуждается в помощи! — Так не пихай мне свою помощь, понадобится, сам попрошу. Он все еще в кепке, на поясе – сумка, на спине – крылья, созданные для какого-то ангелочка, а Хёнджин голый, совсем, голый и мокрый, дергается, как от щекотки, пока Чонин ведет руками по его спине, ощущая подушечками пальцев мелкую дрожь. — Хорошо, — мычит Хёнджин, сглатывая. — Договорились. Как только что-то понадобится, обязательно скажи мне. Под пальцами заканчивается пена. Чонин задерживает взгляд на аккуратных круглых ягодицах и зачем-то говорит: — Это плата за то, что развлекал меня сегодня. Хёнджин усмехается, прижимаясь лбом в изгиб локтя, и определено сдерживает себя от какого-то ядовитого высказывания, потому что, как бы жестко не разговаривал Чонин, он никогда не обидит по-настоящему. — А если я попрошу плату посерьезнее? — Это ты торчишь мне желание, — фыркает омега, хлопая его по руке. На упаковке геля написано, что пахнуть должно оливками, на деле же ничем не пахнет, совсем не похоже на запах пищевого оливкового масла или крема для рук с оливками. Принюхиваясь, Чонин чувствует лишь запах Хёнджина, что никак не притихает с того момента, когда он подавился черешней, запах, скручивающийся в нем узлом прежних чувств. — Чонин… — зовет Хван. — Ты никогда не выигрывал у меня в детстве, скажи честно, с каких пор ты готовился к этому соревнованию? — Мне больше заняться нечем? Если забыл, ты чуть не шлепнулся в обморок, стонал, как сбитый лось, мне даже стало немного стыдно, что не дал тебе фору. Неловко, наверное, так жестко проигрывать? —Я даже не знаю, чему мне удивляться больше: тому, что и у тебя есть чувство стыда, или тому, что такой защитник омежьих прав не понимает, что это сексизм – говорить, что альфе стыдно проигрывать омеге. — Вы физически сильнее, — возражает Чонин. — В средней величине, а не в абсолютной, и это не только унижение альф, но и унижение омег – говорить, что это удивительно, когда омега физически побеждает альфу, ведь есть столько омег спортсменов, как ты, и альф лежебок, как я. — Что ты, блять, сейчас делаешь? — взрывается омега. — Хочешь уделать меня на моем же поле? — Жить станет легче, если поймешь, что жизнь – это не соревнование и не битва. — Может, — соглашается Ян, убирая руки. — Вот только от твоего умничанья ублюдков меньше не становится. И как ты только собрался меня защищать, лежебока? Когда-то сердце трепетало от одной мысли о нем. Сидеть рядом, соприкасаться телами, слушать его смех, его упрямые идиотские высказывания, спорить с ним и снова шутить – он любил это. Его довольное лицо, отчего-то связанное с Чонином, улыбка, широкая и искренняя, его невольные взгляды в сторону омеги, глупые попытки быть рядом – Чонин вспоминает это с улыбкой, промывая руки в раковине перед тем, как выйти наружу. — Накинь халат, — предупреждает Хёнджин. Футболка Чонина безбожно мокрая, как и челка под кепкой. Пот течет крупной каплей и падает на грудь. Широким мазком он вытирает лицо от лба до подбородка, вдыхая ртом. — Не учи меня! — кричит Чонин, выбегая за дверь. Заметив его, Джисон вздрагивает, а Минхо не может остановить истерический смех. Чонин выглядит, как потерпевшие в новостях, закутанные в одеяла после происшествий, или соседка, что ходит купаться только в местную сауну со своей авоськой. Когда он садится на пол к столу, Феликс касается спины под махровым халатом, кивая Джисону. Крылышки ангелочек так и не снял, и, как только приседает, быстро рассчитав, какая из рюмок принадлежит Ликсу, опрокидывает полную стопку, сразу же наливая себе еще. — Пиво? — спрашивает он, отхлебывая острый суп из кастрюльки, Намиль тут же встает на ноги, подрываясь на кухню. — И хену принеси! — в след просит Ян. — А где Сынмин? — спрашивает он, оглядываясь на присутствующих. Феликс на диване за его спиной, Борам за высоким столом, кухонным, там же стул Намиля. Джисон встает, чтобы передать Чонину чистые приборы, рядом с ним на полу стоит рисоварка. Как только открывается крышка, поднимается пар с тонким ароматом зерна. — Все хорошо? — обеспокоенно спрашивает Чан, жаря свинину на маленьком настольном гриле. Мясо шипит, стоит надавить на него щипцами, оно тоже пахнет. Мясо пахнет мясом, но не так аппетитно, как обычно. — Проголодался, наверное, — отвечает за него Ёнбок. — Сынмин не смог сегодня прийти, — тихо добавляет Джисон, переглядываясь со своим альфой. Минхо лишь дергает бровью, но это определенно что-то значит. — Ты занимаешься здесь с детьми? — Чан переводит взгляд в сторону электронного пианино, переворачивая мясо еще раз. Джисон лишь мычит в ответ. — А ты, Чонин, почему не хочешь остаться здесь, если собираешься учиться дистанционно? — Кто так сказал? Папа? — Чонин усмехается, потирая усталые веки. — Молодой ведь, — внезапно вступается за него Минхо. — В маленьком городе скучно, а молодым хочется развития. Не дождавшись Намиля, Чонин заходит в пустую кухню сам, удивленно оглядываясь пропаже беты в небольшой квартире. Это же не дом Хванов, чтобы там часами в прятки играть, не сквозь пол же он провалился, прямиком к соседям снизу? Вытащив из холодильника четыре банки шестиградусного пива, Чонин возвращает две обратно, чтобы не потеплели, отщелкивает язычок холодной алюминиевой упаковки и внимательно прислушивается к агрессивному шипению. — Привет, — слышится позади. Омега пьет, не открывая глаз. — Ты мне и слова не дал вставить в прошлый раз, и кто из нас теперь делает вид, будто все знает? Чонин, почему молчишь? Зачем бросил трубку? Я же просто поговорить хотел, что не так? — он загораживает собой выход и делает вид, будто это общий разговор, а не то, на чем он так отчаянно настаивает. — Я это чувствую, понимаешь? — воодушевленно говорит Борам. — Чувствую, что мое. Отдаляясь, Чонин прижимается к столешнице. — Дай мне шанс, ну? Я сделаю тебя самым счастливым омегой, — Борам говорит: — Я изменюсь. Может быть, я плохой, но для тебя стану хорошим. — Не приближайся, — шепчет омега. Его передергивает от его вида и слов, просто от того, что это происходит. — Я сказал: нет. Сказал же, что не флиртую с тобой. Что еще ты хочешь? — Что я хочу? — усмехается альфа. — Не делай вид, будто не понимаешь. Ты же играешься со мной, я это вижу, знаю, омегам нравится, когда за ними бегают. — Не знаю, кому нравится, мне нет, с тобой – нет, сейчас точно – нет. Я говорю: нет! — Чонин вскрикивает, успокаиваясь только когда на кухню заходит Феликс. — Что такое? — тихо спрашивает Ёнбок, подходя ближе. — Он что-то тебе сделал? — Эй ты! — зовет он альфу, и, прижав пиво ко рту, запрокидывает голову назад, заканчивая его за пару широких глотков. — Я, когда, блять, интересовался твоими ёбаными чувствами? Спрашивал, чего ты хочешь? Оставь свои влажные фантазии при себе, дрочер херов, меня, блять, мутит от одного взгляда на тебя! — Зачем ты так, Чонин? — грустно спрашивает Борам. — Разве я сделал тебе что-то плохое? Я не выбирал, что мне чувствовать. Даже, когда ты так груб, я все еще готов принять тебя в свое сердце. Ты действительно мне нравишься. Феликс берет Чонина за руку, он выглядит совсем расстроенным, Ёнбоку кажется, что вот-вот заплачет, но, когда краснота с лица сходит, Чонин качает головой, открывая вторую банку, запах ячменя поднимается в воздухе более четко. Хёнджин стоит в проеме, лишь в штанах, футболка на плече, а за спиной Намиль – держит пару носков в ладони. — Мне показалось, что ты меня звал, — говорит Хёнджин, пытаясь не выдать спертого дыхания и слабости в ногах, одеревеневших после недавнего бега. — Звал? Отведя взгляд в сторону, Чонин подносит к губам баночку пива. Стоит им вернуться, в гостиной наступает тишина. На плите шипит мясо, в кастрюле бурлит суп, а рис в рисоварке звучит, как отдыхающие, впервые пробующие воду в сауне, как уставший после бега Хёнджин, расслабленно вздыхающий от легкого массажа. Разумеется, Хёнджин садится рядом, однако Чонин и не думает злиться, хоть и знает причину. Теперь это вызывает облегчение. Феликс бурит взглядом Борама, наверное, от того, тот неожиданно неловко заговаривает. — Ты бы тоже мог быть отличным учителем, — говорит он Чонину. — Разве в вашей семье не все омеги учителя? Да и друзья твои педагоги, — неловко добавляет он, когда никто не поддерживает диалог. — В нашей школе требуются учителя биологии. — Что думаешь, Чонин? — спрашивает Чан, поддерживая друга. Омега лишь пожимает плечами. — Он не учитель биологии, а инженер-биолог, — Ёнбок закатывает глаза, вздыхая. — Наверное, нужно такие вещи знать, если кляне… — улыбнувшись, он сдерживается, недоговаривая. — Вытури его, — шепчет Джисон Минхо. Хёнджин складывает в лист периллы кимчи, маринованный чеснок и два ломтика свинины. На нем чистая одежда Минхо и, в отличие от Чонина, он выглядит презентабельно, но Борам усмехается, когда омега заправляет выбившуюся прядку ему за ухо. — Помнишь керамический чайник, который ты подарил мне на лунный новый год? — спрашивает Джисон, приподнимая голову. Феликс кивает. — Намиль куда-то его дел, я не смог найти его, хотел налить в него сикхе. — Это не я! — возражает младший брат. Феликс хмурится, переводя взгляд с него на Чонина, и снова возвращает его к другу. Чонин притих, но слишком много пьет, а все, что делает Хёнджин – так это ест и держится поблизости. — Сказал, что пить не будешь, — бубнит альфа, жуя очередной конверт. — Машины-то нет, — отвечает Ян и, коснувшись его плеча своим, шепчет: — Это вместо сигарет, раздражитель слишком близко. — Малыш, — зовет его Феликс. — Пойдем с нами, поможешь верхние шкафчики проверить. Джисон слегка толкает Минхо коленом в спину, Намиль встает следом за старшим братом, и, переглянувшись с Хёнджином, Чонин кивает Ёнбоку. — Что он себе позволяет? — недовольно замечает Борам, стоит омегам и бете покинуть комнату. — Ты же альфа, подави его. Чан усмехается, оборачиваясь, чтобы похлопать друга, намекая попридержать коней, но всё же спрашивает: — Ты не применял на нем это? — все четверо, все взрослые альфы знают, он говорит о феромоновом душе, о том, что заложено природой – подчинять омегу силой. — Никогда? — Даже в течку? — удивляется Борам. Хёнджин хмурится. — Я не собираюсь обсуждать с вами своего омегу, — говорит Минхо. — А твой ли он? — Борам смеется, протягивая Чану руку, мол: «дай пять», но он лишь улыбается, качая головой. — Столько лет на него потратил, а толку? Омегу надо метить, чтобы не думал слишком много, а четко знал, чей он. — Нет, ну… — прикусывает губы Бан, поправляя воротник футболки-поло. — Им же это нравится, здоровее цикл и психика, чувство безопасности и что еще? — обращается он к будущему врачу. — Меньше риск стать жертвой насилия, — тяжело произносит Хёнджин, допивая за Чонином. — Вот только меньший процент не исключает того, что некоторых ублюдков возбуждает мысль о надругательстве над омегой с меткой или кольцом на пальце. Что уж там, находятся те, кто предпочитают насиловать беременных. Вот только разница в том, что пока это не «чей-то» омега общественное мнение на стороне альфы. «Захотел», «влюбился», «течка», «гон», «истинность», «был не так одет», «вел себя неподобающе», «не в том месте, не в то время» – не слишком ли много оправдания для насилия? Борам фыркает, выпивая соджу. — Выглядишь как омега, еще и разговариваешь как омега? Если мы не будем доминировать, чем будем отличаться от бет? Взгляни на него, — кивает он в сторону Минхо. — Доминантный альфа, что пляшет под дудку омеги. — Убирайся, — голос Минхо тихий, но его невозможно не услышать. — Обиделся? — Не горячись, — просит Чан, примирительно вытянув руки. — Бро, — обращается он к Паку. — Что с тобой сегодня? Как с цепи сорвался. — Да, — машет рукой альфа, буднично почесывая голову. — Эта мелкая сука строит из себя небось кого. Минхо не успевает обернуться, Хёнджин вышвыривает Борама со стула, как тряпичную куклу, дергает за ворот нелепой гавайской рубашки, заставляя встать, и бьет по колену, поднимая снова. Разница в весовых категориях внезапно куда-то улетучивается. У Чана не получается разъединить их, даже когда Пак бьет в ответ. — Останови их! — кричит он Минхо, но тот не сдвигается с места. Борам заваливает Хёнджина на пол, они бодаются, совсем как рогатый скот. У одного кровоточит нос, у другого – ссадина на лбу. Позади слышится голос Хана, он кричит, пытаясь образумить альфу, но Хёнджин не останавливается, пока комнату не окутывают феромоны Минхо. Доминантный альфа тяжело вздыхает. — Не умеешь, не берись, — говорит он другу. Чонин в дверях, ошпаренный от ужаса, халат забыт на кухне вместе с кепкой, а сумка кондуктора все еще при нем, крылья немного помялись, и в руках – пакет морковных палочек, что курьер привез вместе с тортом. На кухне Феликс сказал, что это был не Чанбин, но приехала бета на машине Хёнджина – Намиль с балкона рассмотрел. Борам испытывает на собственной шкуре феромоновый душ, который так ему нравится. «Подчиняйся» — так он звучит в сознании, однако Хёнджин не торопится подчиняться. Скинув с себя тяжелую тушу, он говорит Минхо прекратить, чтобы самому разобраться с ним. — Не надо, — тихо просит Чонин, качая головой, и осторожно вступает вперед, с болью разглядывая его окровавленное лицо. Всем альфам присуща доля хищности, однако даже в таком подвешенном состоянии Чонин не видит в нем опасности, беря друга детства за руку. — Я был не прав, хватит. — Твоей вины в этом нет, — Хёнджин качает головой, морщась от выступившей на губы улыбки. — Такие палочки ты хотел? — спрашивает он, поглаживая его руку, и Чонин кивает, оглядываясь на пакет, с которым он прибежал, как только услышал громах. — Если он блеванет, тебе убирать, — Минхо обращается к Чану, зажавшему ладонью нос со ртом. — Достаточно! — Бан просит его остановиться, кивая на друга, трясущегося в конвульсиях. — Он усвоил урок. — Ты тоже уходи, — говорит Джисон, подойдя ближе. — Ты знал, что он не нравится Чонину, и привел его, делая вид, что отмажешься глупой улыбочкой. — Это ты его так разбаловал? — раздражается альфа, обращаясь к Минхо. — Какого черта он так разговаривает со мной? — Почему бы тебе не спросить об этом у Джисона? Он стоит прямо здесь. Хан поджимает губы, смотря на своего альфу. — Это твой дом, — пожимает плечами Бан. — Тебе решать. Мне уйти? — Ты слышал, что он сказал, — спокойно объясняет Минхо, и поворачивается к Джисону, встречаясь с его обеспокоенным взглядом. — Мой омега важнее всего на свете для меня. Как он скажет, так и будет. Чан тяжело вздыхает, приподнимая друга с пола. Хёнджин невольно сжимает ладонь Чонина немного сильнее, не отрывая с них глаз. — Сегодня все немного на взводе, давайте не будем делать из этого повода для ссор, — заключает Чан. — Прости, Чонин, мне жаль, что мой друг испортил твой вечер. Теперь-то я понимаю, почему ты его избегал. — Только теперь? — фыркает Ян, набираясь уверенности рядом с Хёнджином. — Получается, для отказа нужен прецедент? А если бы не увидел своими глазами, что бы сказал? Что я истеричка? Что я провоцировал? Почему я не могу просто сказать «нет»? Почему? Мое слово ничего не значит? — Не надо переворачивать мои слова! — Не повышай на него голос! — Хёнджин смотрит яростно, впервые на памяти Чана – забывая об иерархии и уважении к старшим. — Ребята, — вздыхает он, оглядываясь. — Я ухожу и забираю этого недо-Ромео, — дернув плечом, он заставляет слегка подпрыгнуть тело друга. — Не надо бранить меня вслед. Намиль провожает Чана до прихожей, помогая придержать отключившегося Борама, пока тот обувается. — Может, скорую вызвать? — спрашивает бета, альфа усмехается. — И пожаловаться, что этого бедолагу один врач избил, а другой чуть до комы не довел? Вернувшись к остальным, Намиль передает эти слова брату. Джисон ест в обе щеки, пока Феликс вытирает лицо Хёнджина от крови, Чонин убегает в ванную, а Минхо на балконе, наблюдает, как Чан выходит из дома, еле ковыляя до автомобиля, чтобы уложить Борама на заднее сиденье. — Почему крылья? — спрашивает Нам, облегченно ложась на диван. — Я думал, что он орнитолог, раз повсюду крылья и птицы, но оказалось, что хен инженер. — Потому что он сам птенчик, — отвечает Хёнджин и жмурится, когда Феликс наносит мазь на лоб. Он говорит, что на виске будет синяк, но альфа ни о чем не жалеет. — Мы звали его так в детстве, потому что он пел для нас и наших родителей на всех праздниках, — Джисон улыбается, замечая недоумение на лице брата. — Пока ты не родился, у нас был другой фаворит. Хотя для кого-то он так и остался пупом земли, — его глаза хитро щурятся. Хёнджин и не отрицает. Когда Чонин выходит из ванной, они смотрят «Звездные войны», разлегшись на диване. Новый присест за стол сопровождается разговорами о студенчестве. Для абитуриента Намиля сейчас нет ничего интересней, а Джисон, окончивший консерваторию, удивляется тому, как долго Чонину удается оставлять вещи в общежитие сеульского университета после окончания учебы. — Целый месяц? Это правило такое? Чонин кивает, разогревая свинину прямо на гриле. — Стипендиатам даже стипендию выдают в это время. Феликс уезжает, забрав с собой Намиля, а Чонин просит не будить заснувшего Хёнджина, помогая хозяевам дома убираться. Он не возражает, когда Джисон предлагает им остаться на ночь, только смущенно улыбается, отказывая на предложение лечь вместе с ним. — Он же притворяется, чтобы не помогать, — щурится Минхо, последним делом вынося стол из гостиной. Чонин уверяет его в обратном, умудряясь застелить постель с совершенно неподвижно-лежащим альфой. Когда он калачиком переворачивает Хёнджина на застеленную часть дивана, Джисон подзывает Минхо к себе, закрывая за ним дверь. Из балкона дует легким освежающим ветерком. Ложась рядом на живот, Чонин берет в руки телефон, чтобы ответить папе на сообщение, пока Хёнджин не пугает его, кладя голову на его спину. — Так ты притворялся? — спрашивает омега, светя на него экраном телефона. — Нет, — улыбка Хёнджина отпечатывается на коже. Чонин чувствует, как чужие губы касаются его загривка и следуют по позвоночнику, недолго, ведь мешает футболка. Хёнджин накрывает его руку, убирая телефон, и откровенно целует в шею. — Врешь. — Почему не сказал Феликсу отвезти нас домой? — дурашливо пучит глаза альфа. — Я предупредил твоего папу, где мы. — Это не ответ, — Хёнджин проводит рукой по тонкой ткани футболки, дергает за ее край и касается горячей кожи спины. — Ему было не по пути. Мы же на окраине живем, — бурчит омега, вновь привыкая к темноте, когда свет экрана потухает. — Почему ты оправдываешься? — Хёнджин смеется, припадая к крестцу, и, вздернув футболку до подмышек, дышит над кожей, боком накрывая его собой. — Снова обещал себе, что этого больше не повторится? — Нет, — хмурится Ян. — Врешь, — пародирует его Хёнджин, проводя носом по открытой коже. — Я вот себя не обманываю. Что тут поделаешь, если ты самый вкусный омега? — целует он между лопаток, поглаживая кожу всей площадью ладони. Не самый вкусный — думает Чонин. — Всего на всего его первый омега. Он не спрашивает, что с ним, они давно не виделись, а Хёнджин всегда такой, стоит им только встреться. — Я ведь сдерживался, — нахваливает он себя, а сам не сдерживается и трется между ягодиц. — Совершенно не планировал ничего подобного. Но, — томит он, словно действительно думает. — Если ты хочешь… — Не делай вид, что делаешь мне одолжение, — фыркает Чонин, сжимая под пальцами подушку. — Презик есть? Хёнджин смеется так громко, что Чонин прикрывает ему рот, боясь разбудить Джисона с Минхо. — «О, я вижу твой зад, Хёнджин». «Это неприлично, Хёнджин», — карикатурничает он, изображая омегу. — Ян Чонин, признай, ты был искренним только когда просил меня принять с тобой душ. Поэтому побоялся раздеться при мне? Боялся, что не устоишь? — Мы ебаться будем сегодня? Или языком чесать собрался всю ночь? Да! — подпрыгивает он, садясь. — Признаюсь, я остался, потому что хотел этого. А ты? Намеки, вообще, не понимаешь? Мог бы сделать это в моей комнате, вместо того, чтобы болтать об этом придурке. В машине, на пляже… черт… — поджимает он губы, мыча от обиды. — Схватил бы и выебал в кустах, — шепчет он, наклоняясь ближе. — Мне не обнимашек хочется, если ты не понял. Хватит меня разнюхивать, вставь мне! — Как долго ты не делал этого? — спрашивает Хёнджин, окольцовывая его талию. — А велосипеды? Тоже намек? — Нет, — качает тот головой, погрузив руку в его волосы. — Просто захотелось. Хёнджин согласно кивает. — Хорошо, тогда сегодня покатаемся здесь, а завтра, если будут силы, выйдем на прогулку. Это твое желание? — Размечтался, — усмехается омега. — Если переедешь ко мне, каждый день буду тебя… — он не успевает договорить, как Чонин накрывает мармеладные губы, затыкая их своими. Из розовых лепестков высовывается влажный язык. Сегодня Хёнджин не сладкий, а слегка горьковатый, как мазь, которую нанес Феликс. — Не усложняй, хен, — просит омега, присаживаясь на крепкие бедра. — Сколько лет прошло? Тебе это кажется, потому что мы давно не виделись. Задрав футболку, Хёнджин припадает к его груди, мягко обнимая губами темную бусину соска, молочно-кофейную, как латте. На Чонине шорты до колена, они задираются выше, но не слишком, и альфа сам задирает ткань, гладя его бедра. Оторвавшись от соска, он лижет второй, сминает его губами. Он спрашивает нравится ли ему, когда он так делает, сминая обе груди, но тот не отвечает, тихо шикая, сдерживая звуки. Лаская грудь пальцами, губами Хёнджин настает на его шею. Чонин не понимает зачем, и в очередной раз напоминает, что в его запахе нет ничего примечательного, пока тот слизывает его пот. — Можно тебя вылизать? — спрашивает альфа, заглядывая в глаза. Чонин жмется, прикрывая колющие соски, и, облизнув губы, кивает. Стоит омеге оказаться нагишом ниже пояса, Хёнджин зарывается между его бедер. Чонин уже мокрый, густо течет, как во время течки. Хёнджин не делает этих остервенелых глупых движений, как другие альфы, а плавно ведет языком круговыми движениями по колечку мышц, кончиком языка – аккуратно и медленно, а следом хлестко движется всей поверхностью мягкого языка, втягивая в рот кожу, и утробно рычит, довольный, когда омега сжимает его голову бедрами, шумно постанывая. В груди клокочет. Он поступательно проникает внутрь и, лишь выйдя, спрашивает: можно ли? То, что он спрашивает не о языке, Чонин понимает, когда вместе с языком в него проникает палец, а следом второй. Он выходит, чтобы снова полизать снаружи, и входит обратно, дразня, мягко разрабатывая стенки. Чонин капризничает, натягивая в ладони его длинные пряди. Сдерживаться становится сложнее. Хёнджин мнет его яички, проникает внутрь языком, ведет им, имитируя фрикции, и покусывает колечко мышц, играя пальцами с головкой, пока он не начинает дрожать, кончая в его рот. — Чонин-а, — зовет альфа, продолжая вылизывать его. — Как только увидел тебя на свадьбе, не мог ни о чем думать, кроме как о твоей красивой дырочке. Омега смеется, притягивая его за поцелуем. — Ограничишься сегодня дрочкой? — спрашивает он, глядя смущенно. — Боюсь, я не встану, если сяду на тебя сейчас, а беременность не входит в мои планы, — он гладит его по щеке, как еще никогда не делал, заглядывая в милые круглые глаза. — Знаешь ведь, как вредны экстренные. Хёнджин кивает, соглашаясь. — Может, попросить защитку у Минхо? — предлагает он. Чонин качает головой, и альфа падает на его грудь, жалобно ноя. — Ты действительно бессердечный, Ян Чонин. — Скоро рассвет, — шепчет на ухо омега, продолжая гладить его, чтобы хоть как-то утешить. — Купи презервативы, побольше, и обезбол.