Аккумулируй эти чувства

Выстрел. Не способный разомкнуть глаз, Минхо дергается, машинально принимая сидячее положение. — Что? — сонно спрашивает он, с трудом двигая челюстью. — Мелкие сбежали, — тем же тоном отвечает Хан, словно парадируя его, и давит на живот, чтобы лег обратно. Взглянув на него, Минхо замечает тонкую гидрогелиевую маску на лице, и оглядывается на часы, устраивая голову на подушку, хмуро кутаясь пододеяльником. — Пять утра, — констатирует он, облизывая губы в попытке избавиться от сухости во рту. — Ты спал? Убрав телефон в сторону, Джисон внимательно изучает потолок. — Хочешь меня? — спрашивает он. — Прямо сейчас? — прикрыв глаза, альфа прячет рот за ладонью, зевая. — Завтра… через пару часов на работу, дорогой. Может, вечером? Джисон молчит, недолго, возможно, пару попыток Минхо повертеться, притворяясь спящим, раскинуть руки и недовольно зафырчать, как он делает во сне, но любопытство побеждает сонливость, и он накрывает его поперек и лениво целует в щеку, забавна дергаясь, удивленно открывая глаза, когда губы касаются скользкой маски. — Что ты делаешь? — вздергивает бровь Хан. — Исполняю свой долг, — отвечает альфа, опускаясь губами к загорелой коже на шее. — Мы не супруги. — Но я обещал любить тебя, — проведя рукой по его силуэту, Минхо находит его руку, поглаживая тонкое запястье. — И я люблю тебя. — Как Борам Чонина? — усмехается омега. — Станешь преследовать, если откажу? Устраивать сцены? Написывать во всех соцсетях? — А ты этого хочешь? — Минхо приподнимается на изгиб локтя, чтобы взглянуть на его лицо. — Зачем эта игра? Мы два взрослых человека. — Я тоже думаю, что незачем, — Джисон кивает, нервно дергая уголком губ, и убегает от прямого взгляда. — Пока это не зашло слишком далеко… — шумно вдыхая, он набирает в легкие больше воздуха и смотрит с сожалением. — Пока я не совершил ошибку… Падая на свою сторону кровати, Минхо освобождает пространство, чтобы помочь ему успокоиться, и отпускает руку, кладя ладони на собственный живот. Натяжной потолок поблескивает, как глазурь на торте. В новом доме ему хотелось соорудить в спальне зеркальный потолок, чтобы любоваться Хани во время любовных игр, но мысли о детях внезапно сделали его слишком приличным человеком. Со временем секс стал более интимным и личным. Детям нравятся такие штучки, как зеркала, так что будь что-то подобное в родительской спальне, их так и будет тянуть в их комнату, но их с Джисоном кровать принадлежит только им, и даже их будущим детям не место на ней. Он не может не думать о детях, не может отказаться от собственных желаний, как бы не любил Джисона. Ребенок от любимого человека, ребенок с его чертами и повадками. Время не поджимает, они еще молоды, и он готов ждать, но не готов отказаться от этой мысли, вспыхивающей в груди, а не в уме, стоит только почувствовать нежный запах своего омеги. — Наши тела подходят друг-другу, мы хорошо сочетаемся в постели, — говорит Минхо. — Но… — Ты согласен? — Да, но это не… — Пусть мы и не живем вместе, но сейчас ты проводишь у меня большую часть времени. — Из-за учеников! — возражает омега. — Если бы не экзамены Намиля, я бы мог заниматься с ними дома. — Мы ведем общий быт. Да или нет? — Да. — У нас есть общий досуг: рестораны, кино, музыка, танцы. Да или нет? — Да. — Я люблю тебя. — Да. — Я нравлюсь тебе. — Да, — ответив на последний вопрос, Джисон прикусывает губы. — Ты и этот метод где-то вычитал? — спрашивает он с долей растерянности. — С тобой и не такому научишься, — Минхо не смеется, наверное, он говорит предельно серьезно. — Давай остановимся на чем-то простом. Я не настаиваю на браке, но теперь ты более чем точно знаешь о моих намерениях. Подумай над тем, чего ты хочешь, и расскажи мне в следующий раз. — Даже если я до конца жизни не захочу штампа, метки и ребенка? Минхо тихо хмыкает, оборачиваясь в его сторону, и ложится набок. Такое выражение лица не возможно не заметить, но разобрать тяжело. Понимаешь меня? — хочется узнать Хану. — Проявляешь уважение? Это старания? Сложно ли стараться? Стоит ли оно того? Будет ли время, проведенное вместе, потраченным зря, если то, что происходит, подойдет к концу? — Спасибо, Хани, мне очень льстит: «до конца жизни», — говорит альфа, аккуратно шагая пальцами по его руке, и кладет подбородок на плечо. — Не огрел за утреннее, сейчас говоришь, что нравлюсь, ты что-то балуешь меня, дорогой. Отвернувшись, Джисон прячет улыбку, не хочет задеть, но отстраняется, и, привстает, опуская ноги на пол.

***

— Не позорься, — хмыкает Чонин, пробивая на кассе самообслуживания два пломбира. — Возьми «М». — Жмет, — отвечает Хёнджин недовольно. — Да ладно? — омега с сомнением оглядывает его с головы до сланец. Хёнджин выглядит, как симпатичная бродяжка – отмой да забери домой, только характер не сахар. В круглосуточном никого, один лишь продавец, борющийся с нескончаемыми зевками, и Чонин старается не смотреть на него, чтобы самому не зевнуть, ведь они так и не смогли заснуть, сбежав после рассвета. Он написал Джисону, что взял его ветровку из прихожей, но от утреннего холода голые ноги ничего не защищает. Мороженное – «клин клином…» или он не предвидел, что жар от близости так легко спадет, стоит дойти до магазинчика у дома и увидеть, что презервативов нужного размера попросту нет. — Ты хоть раз покупал их для нас? — спрашивает альфа, приглядываясь к «XL», но не рискует брать. — А несовершеннолетним продают? — Чонин забавляется, будто уличил его в чем-то запретном. Всего два года разницы, да даже не два, год и девять месяцев! Хёнджин закатывает глаза, разрывая упаковку мороженого, собираясь игнорировать его, но быстро вспоминает о том, что использует тот же прием, когда хочется перед Чонином поумничать и указать на то, какой он еще ребенок. — В центре должна быть хоть одна круглосуточная аптека, — говорит Чонин. — Посмотри на карте, ну же, посмотри, — он слегка толкает его, когда Хёнджин строит обиженное выражение лица, дуя и оттого опухшие губы. — Посмотрел уже. — Ну? — Она в противоположной стороне от дома, полчаса пешком в одну сторону. У тебя ноги не болят? — Болят, — кивает омега. Выйдя на улицу, они присаживаются за синий пластиковый стол. На его фоне фингал, вырисовывающийся под глазом Хёнджина, выглядит не так плохо, но уже через пару часов он потемнеет сильнее и придется как-то оправдываться перед родителями. — «Выпил и упал»? — предлагает Чонин. — Чтобы папа ближайшие десять лет мне это припоминал? — Скажи правду. Ты заступился за меня, что в этом плохого? — Ничего? Думал, тебе такое не нравится. Переобуваешься в воздухе, Ян Чонин? Пломбир легко тает от широких горячих мазков, Хёнджин шустро ловит языком капли, скатывающиеся к пальцам, обводит уголочком вокруг палочки и мажет по бокам, не задумываясь о чем-то лишнем, пока не ловит на себе пристальный томный взгляд. — Не ревнуй, ты вкуснее, — усмехается он, подмигивая, в шутку, но Чонин отворачивается, хмурясь. То, как шумно он сглатывает и моментально скрещивает ноги – не остается незамеченным. Ветер – его помощник – развивает пушистую гриву, и плакат на крыше здания, играясь с тенями на его лице. Шортики. Конечно, как же без них? Светлые бедра, еще не нагретые жарой, ромбовидные коленные косточки, тонкие икры и щиколотки, розовая пятка с качающейся на весу темно-зеленой тапочкой – всё, как у людей, только вот Хёнджин не из тех, кто засматривается на ноги. А Чонин меняет положение ног каждые три минуты, как только одна затекает, и непрерывно дергает стопой, о чем-то серьезно задумавшись. Солнце медленно поднимается все выше и выше, а тени становятся длиннее. — Может, ты сексоголик? — спрашивает омега, смотря так, будто действительно обеспокоен. — Это говоришь мне ты? Хёнджин дергает бровью, зачесывая волосы назад, и зеленоватое пятно над глазом растягивается. Веко точно опухнет, как в тот раз, когда он сделал пирсинг. Хёнджин хвастался им весь день перед одноклассниками, а домой идти трусил. Чонин нашел его на побережье у дома, строящим песчаный замок. Все ногти были в грязи, а урчание желудка перебивало шум волн. Папа сбросил им вниз авоську со сладким хлебом и черри. — Я хотя бы не помешан на твоем запахе, — спорит Чонин. — Думаешь, не заметил, как ты чуть не засунул в меня нос? — когда он задает такой вопрос, прикусывая кончик пальца и сильнее дергая ногой, Хёнджину даже не стыдно, а хочется действительно сделать это, чтобы узнать, как же он отреагирует. — Что ты там говорил? Твоя комната, кусты в подворотне, машина и пляж? — усмехается альфа, тыча пальцем: — мороженное растает. Чонин толкает его в сторону Хёнджина, складывая руки на груди. — Ты бы, правда, ничего не сделал? Не предложил бы сам? — Как я мог, когда ты просил меня закончить это? — грустно улыбнувшись, он все еще с аппетитом раскрывает вторую упаковку. Еще и сладкоежка, — думается Чонину. Он не против, конечно, стереотипы старается не поддерживать, но в голове иногда проскальзывают мысли, что они были бы более гармоничными с другим вторичным полом. Хотя он не хотел бы родиться альфой, нет, определенно точно не хотел бы этого. Пусть быть омегой и сложно, но это и значит быть собой… этот опыт, эти чувства, эту жизнь и этого себя он не променял бы ни на какую жизнь альфы. — Может, успеешь вытащить? — спрашивает он, явно пытаясь отвлечь его. — Хочу кончить в тебя, — в отместку говорит тот, разрываясь грохочущим смехом от выражения его лица. Чонин кривится, будто наступил в коровью лепешку, но заводит его за угол магазина под предлогом: курнуть маленько — и, подтолкнув к стене, привстает на носочки, прижимаясь к его груди своей. Икры тянет тугой болью. Гладкая алюминиевая стена не должна причинять боли, но от внезапного резкого толчка Хёнджин цыкает, ловя ртом воздух. Пломбир в руке капает на землю. Утренний холод вновь становится незаметным. Чонин останавливается в паре сантиметров от его губ, распыляя тепло. Безобразие, словно им снова семнадцать и девятнадцать. — Это несправедливо, — говорит омега, шаловливо заглядывая в глаза. — Не соблазняй меня, если не собираешься давать. Хёнджин с трудом сдерживается, чтобы не ответить, что он весь его, поджимая губы. К магазинчику приезжает маленький грузовик. В воздухе расходится запах выпечки. Пахнет барбарисом и карамельно-соленым попкорном. Если постараться, можно распознать множество разных запахов, только аромат Чонина, пружинкой подрыгивающего вверх-вниз, сложно учуять. — Выпусти для меня феромоны, — просит альфа, приобнимая за спину у позвоночника. На его груди играются пальцы. Чонин ведет бровями, думая, как поступить. — Что, если я оставлю немного следов? — спрашивает он и аккуратно уводит его руку со спины к животу, медленно опуская ее ниже. Так долго планировать секс не в их стили. Он моргает так, словно задает невинный вопрос, розовые губы слегка дергаются в нетерпении, а хищный взгляд разбегается по лицу. Ему хочется впиться в него ногтями и расцарапать кожу, что еще пару часов назад сам же и намывал. Про Чонина часто говорят, что он образцовый омега: скромный, нежный, вежливый – все действительно так, его нежная рука мягко заставляет Хёнджина накрыть член, а на лицо настает подобие скромности… или ехидности. Улыбка что надо, и выдыхает коротко ему в губы, наверное, тоже из вежливости – «спасибо». Хёнджин уже и не помнит, что он спрашивал, роняя палочку мороженого. — Ты целуешься только когда тебе что-то от меня надо, — жалуется альфа, наклоняя голову набок. Рука самостоятельно гладит его, подразнивая, что опустится ниже – между ног, но не делает этого. Может, виной тому недостаток сна, но сосредоточится получается только на его лице. В памяти не запечатлеть всего, что видится вживую. — А ты все еще целоваться любишь больше, чем… — Чонин недоговаривает, его слегка шлепают подушечками пальцев по губам, застав врасплох. Дует приятный ветерок. Ветровка спадает с плеч. Солнечные лучи не попадают в тень, где они стоят. Широкие ладони вязко тянутся по телу, сжимая мягкие части. Он лезет под ткань шорт, нарочно снизу, щипает кожу, впиваясь в губы, и, выгибая брови, намекает раскрыть рот. — Научись целоваться перед тем, как так разговаривать, — говорит он. Чонин прыскает, ловя его за подбородок. — Хотел бы ты этого, если бы не был удовлетворен? Хёнджину будто медом намазано, мягко обводит его губы своими, слишком интимно, словно они влюбленные, но отстраниться омега не может. Хёнджин сладко-сладкий. Чонин медленно падает в котел – в нем на маленьком огне шарики молочного жира один за другим всплывают на поверхность, образуя верхний слой – сливочное море, слегка солоноватое. Руки тянутся сжать его лицо, чтобы получить последнюю капельку тоже, пока вкус пломбира не закончится, разбившись в двух устах на легкий оттенок сладости, лишь намек на унесённый его губами поцелуй. Нос тычется в щеку и, как не верти головой, ближе не стать. Чонин смеется, слушая его недовольное мычание. — Мне не удобно тебя целовать, — хмурится Хван, когда он растягивает губы, щелкая зубами по кончику его языка. — А кто сказал… — «что будет удобно» — Хёнджин не дослушивает, ведь и так знает, и перевернув его к стене, поднимает на руки, чтобы меньше ерничал, получается неудачно и не с первого раза, растягивая футболку, комкая ткань шорт, и почти роняя его набок. Чонин заливается хохотом, задирая голову, не давая коснуться лица, и высовывает язык, дразнясь. Легкий испуг будоражит. — Глупый альфач, — довольно говорит он, слизывая сладкий привкус с губ. Тяжело вздыхая, Хёнджин прижимается лицом к его груди. — Что мне сделать? — спрашивает он послушно, пока тот крепче обвивает его ногами, замечая, что тапочки слетели при рывке вверх. — Покатай меня, раз на члене не можешь, — шепчет Ян, откровенно издеваясь. — Отнести тебя так домой? — спрашивает Хёнджин, оглядываясь. В паре метров от них грузчик переговаривает с продавцом, разгружая продукты. Звуки падающих на землю и в руки коробок кажутся тяжелыми. Голос мужчины низкий и вялый. Продавец кряхтит, его шаги медленные и массивные. — Ты хоть от стены оторвать меня сможешь? Лицо Хёнджина красное, как после бега, он поджимает губы – слишком гордый, чтобы признать, что нести человека своего веса тяжело. — Я не в форме, — оправдывается альфа, стыдливо отводя взгляд. — Ладно, — кивает Чонин. — А теперь отпусти меня. Хёнджин качает головой, ни в какую не соглашаясь. — Не отпустишь? — спрашивает Ян, почти как на переговорах, почти серьезно, но и сам не торопится слезать, и, получив отрицательный ответ, ведет его руку под ягодицу. — Хоть держи правильно, чтобы легче было. Ну взгляни на меня! Стыдно? Будешь так молчать, подумаю, что я слишком тяжелый, — говорит он, и Хёнджин мгновенно поднимает голову. — Не тяжелый! Его глаза вновь две большие милые бусины, на которые Чонин слишком легко ведется, вспоминая детство. — Знаю, — утишает он, поглаживая по щеке, позволяя себе чуть больше, пока его руки заняты. — Ты же меня на спине все детство катал. — Поцелуй меня, — просит Хёнджин, надувая покрасневшие губы. Давит на жалость — думает омега. Играет нечестно. Он же премилый, отказать невозможно, и Чонин не отказывает, наклоняя голову ближе, и, чтобы перестать играться, прикрывает глаза. То, что лицо Хёнджина красное не из-за него, точнее не из-за того, что тот поднял его на руки, он понимает, когда скользит бедрами ниже. — И что мы будем с этим делать? — спрашивает он в самые губы. — Помолчи, — просит альфа, затыкая его. Чонин открывает глаза, желая возразить, но не решается заговорить. Ресницы у Хёнджина трепетно дрожат мелкой рябью, лицо умильно расслаблено до самого лба, что вечно в какой-нибудь презабавной складке от экспрессий, и держит он его крепко за зад, лишь чтобы удержать, без капли пошлости. Хочется это остановить, мгновенно, похлопать его по щекам и крикнуть в это самое лицо, в эти губы, с такой отчаянной нежностью ласкающие его: «очнись!». Как же Хёнджин не видит, что путает сам себя? Хочется ему помочь, а губы идут на встречу. Почему так? Веселье исчезает на короткий миг сосредоточенности и внимательности, когда ему не удается оторвать от него глаз. Наверное, странным чувствам, разливающимся внутри, служит виной цикл, какая-то из фаз. Ведь есть такая, которая наполняет тело теплом, заставляя что-то урчать в груди, пригладить его вновь, придыхая в губы, чтобы не останавливался, понежить, утешить в очередной раз, защитить зачем-то и отчего-то? Ведь есть что-то, что может объяснить, почему не хочется, чтобы Хёнджин отпускал его, почему, когда тот открывает глаза, чтобы проверить, почему он притих, между ребер щемит, а живот прилипает к спине? Почему он молчит? Почему ведет себя так? — Чонин не понимает, смотря в ответ, пока не опускают на землю всего разлохмаченного. — Сходи проверь, — говорит он, ведя носком тапка по земле, будто рисуя, и ведет плечом в сторону фасада. — Может, привезли. Хёнджин не отвечает, наклонившись, он вновь целует, заставая омегу врасплох. Песчинки скрепят под ногами. Отшатнувшись, Чонин слабо дергает его за низ футболки, сжимая ее в кулаке. В груди что-то падает от напора мягких губ. Его плавит от нежности, а Хёнджин неожиданно отстраняется, вводя смуту в оставшегося в тени омегу. Этого вдруг оказывается слишком мало. Их ведь никто не торопил.