Аккумулируй эти чувства

В прошлом

— Я тебя раздражаю, да? Можешь ничего не говорить, знаю, что это так, — казалось, что говорить по телефону будет легче, но ему не легче даже от того, что заперся в комнате. Ничего не помогает, ничего не спасает от смерти. А он прыгает в ее объятия, признаваясь в том, о чем никто не просил. — Сынмин, слушай... — Нет, ничего не говори! Всё в порядке. Я это не для того, чтобы растрогать тебя, говорю. Давить на жалость не хочу. Знаешь... я... нет, удели мне всего пять минут, не больше. По правде, я хотел попрощаться. Прости, что снова досаждаю, просто для меня это очень важно. Вряд-ли это поможет мне тебя забыть, но я хотя бы не буду жалеть о прошлом. Так ведь всегда, ты и сам говорил. — Не торопись, я тебя слушаю, — Чан не перебивает, но его голос… этот снисходительный голос Сынмин хорошо знает. Это голос старшего направленный к младшему, он обижает, даже когда знаешь, что он не хочет обидеть, потому что, что бы ты не сказал, тебя все равно не услышат, не поймут так, как ты этого хочешь, и Сынмин теряется. — Хорошо, — шумно вздыхает он и, сделав глубокий вдох, раскрывает душу тонким осипшим голосом: — Я люблю тебя… вот уже целых десять лет. Да, с детства. Только не говори, что это глупо. Я не прошу о взаимности. Прости, если это обременительно, но с тех пор, как я узнал, что ты встречаешься с бетой, я думал, что не так уж и страшно признаться. Ведь я рецессивный, — несмотря на слова Чана, он продолжает тараторить. — На самом деле, я хотел сказать спасибо. Все это время ты, то есть, твой образ... ты очень помог мне. И когда мне было тяжело… — Сынмин, — зовет Чан, и омега жмурится. — Знаю, что ты хочешь сказать. Это все мои фантазии и к тебе они не имеют никакого отношения. Конечно, ты не несёшь ответственность за мои чувства. И может быть ты вообще не такой. И ты будешь прав, сказав, что я плохо тебя знаю. Но несмотря на все это, — он вскочил с кровати, набираясь смелости. — Даже несмотря на это, я благодарен, что такой человек, как ты, был частью моей жизни. Мои чувства к тебе помогли мне осознать, кто я, а твой образ всегда мотивировал меня становиться лучшим человеком, чем я есть сейчас. — Спасибо. Задумчивый голос заставляет его наконец выдохнуть полной грудью и опуститься обратно. Ноги не держат, а сердце грозится выбраться наружу и убежать прочь от глупого хозяина к тому, кому оно действительно принадлежит. Сынмин прикрывает глаза запотевшей ладонью. Наконец-то. Признался. — Сынмин-и? — зовет Чан после долгого молчания, а тот способен лишь промычать коротко, давая знать, что он здесь. Слезы невольно льются по щекам. Это не его вина, ничья. Просто… больно. — Ты плачешь? — спрашивает альфа и омега шумно всхлипывает. — Мне прийти? — Не надо, — отвечает омега, вытирая нос. Это было бы слишком неправильно. Как бы он смог забыть его, если бы Чан пришёл утишать его, после того, как он признался ему в своих чувствах? — Пожалуйста, не приходи, — пропищал Сынмин. Но как же сильно сердце билось от мысли, что Чан придёт, невзирая на его отказ, к нему, в его комнату, прижмет к груди и станет шептать успокоения. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. — Хорошо, — соглашается альфа. — Но и ты обещай, что не будешь больше по мне плакать. — Не могу, — всхлипывает он, зажав рот ладонью. Чан усмехается, по-доброму, но, когда разбивается сердце, невозможно мыслить трезво. Звонок прерывается от того, что он не может остановить громких рыданий, а в дверь стучится мама, и только через полчаса, успокоившись, Сынмин читает сообщение от Чана, последнее, как ему кажется. Самое глупое утешение, пришедшее альфе на ум. «Ты обязательно еще встретишь свое счастье». Только Чан не подозревает, что Сынмин не способен видеть кого-то, кроме него, а Сынмин – что еще не раз придется столкнуться с объектом своей любви даже после его отъезда. Признаваться значит, что говорить о чем-то сложно. Признание кроет за собой тайну. Тайна будоражит, ее хочется скрыть в самом укромном месте, накрыть толстым слоем одеяла, оглушить, закрыть ей рот, не дать возможности просочиться и толике света, но тайное обязательно становится явным. И, чем больше секрет, чем больше в нем чувств и потраченных на него сил и времени, тем больше желания его кому-нибудь поведать, чтобы облегчить душу и не нести бремя одному, разделить его с кем-нибудь, кто поймет и не осудит. Хёнджин находит такую отдушину в Сынмине. — Люблю, люблю, очень люблю! — шепчет он, поджав брови у переносицы. Лицо грустнеет, а сердце бьется чаще. Что же я наделал? — думает альфа, прижав ладони к раскрасневшемся щекам. Стоит Сынмину положить руку на его плечо, как Хван чувствует себя самым несчастным человеком во вселенной. Ему казалось, что сможет сказать «так», в проброс, чтобы звучало незначительно и легко, на самом же деле он ждал, что Сынмин однажды сам спросит, как спрашивают все, в один момент ставшие достаточно близкими: «а тебе кто-то нравится», и Хёнджин взял бы да ответил с усмешкой, так, чтобы точно было не понятно, кто и насколько нравится, чтобы ненадолго подогреть интерес к своей тайне и возрастить ее значимость в чужих глазах. Путь до школы был одним из таких безопасных моментов, словно бы Хёнджин пытался занять скучное время ожидания автобуса, пока они скролят ленту в «тик-ток», но, вырвавшиеся из самого сердца слова признания, зазвучали так отчаянно, что ему становится страшно до боли в желудке. — Понимаю, — отвечает Ким. — Я ведь и сам так любил, — с губ срывается короткий, словно отрезанный, вздох. Хёнджин глядит на него неверующе. Столько лет друг друга знают, а тут на тебе – снег на голову – сразу два признания. — И признавался также, говорил тарабарщину, пусть и репетировал раз сто… слезы остановить не мог, наверное, потому что знал ответ, знал, что откажет, — рука с плеча альфы спала, как лист, гоняемый ветром, глаза омеги стали холодные, а брови приподнялись, точно он видел перед собой ту картину, хоть на самом деле из-за переизбытка чувств не мог ничего толком вспомнить, только короткое: «прости» на фоне собственных рыданий. — Я не признаюсь, — мотает головой Хван, наблюдая, как толпятся в автобусе люди. — Не смогу. Сынмин молчит и они встают со своих мест, чтобы подойти ближе к дороге. — Знаешь, я ведь заметил, что ты стал принаряжаться, — улыбается Ким, поместив руку к стене у его головы, когда их прижимает толпой в автобусе. — И на занятия ходишь регулярно. Это любовь на тебя так влияет? — говорит он это, явно, чтобы приподнять Хёнджину настроение, но тот напрягается пуще прежнего. — Неужели так заметно? — Это кто-то из школы? — Сынмин тихо хохочет, чтобы не привлечь лишнего внимания, но внимания вокруг Хёнджина всегда много. Он же красавец, Сынмину даже немного завидно. Неужели даже ему могут отказать? В это с трудом верится. — Только не спрашивай, кто это, — таким нежным и озабоченным видеть его – редкость. — Раз не говоришь, значит не можешь, — пожимает плечом Ким, поправляя лямку рюкзака. — Не могу, — кивает уверенно Хван. — И ты не спрашивай, даже если догадаешься, только помогай, чтобы было легче. Мне рядом с ним дышать тяжело, теряюсь, голова кружится. Страшно, что он сам догадается, — буйно тараторит он, прикусив губы, и вновь со страхом смотрит на друга. — Может, — осторожно спрашивает он. — Может быть… просто представить только… возможно, мы истинные? — Скажешь тоже, — Сынмин прикрывает рот, не способный остановить смех. — Извини-извини, не обижайся! Но это же детские сказки. Сынмин, конечно, обещает, что выискивать никого не станет, но голубка сама бросается в глаза. — Привет, Хёнджин-и! Нуна, хен, — улыбается мальчишка. Металлические брекеты блестят на солнце, и Чонин стеснительно прикрывает рот, кланяясь старшим. Рюкзак падает на голову, он неряшливо поправляется, краснея от сюсюканья старших, а Хёнджин коротко кивает, пряча руки в карманы брюк, как крутой парень. — И птенчик тут как тут, — лыбится Суа, толкая Сынмина плечом. Тот жалуется, почему только «Хёнджин-и» выделяют, а альфа шикает, бросая на них хмурый взгляд. Чонин ждал его у школьных ворот, а он недовольный — ведь мог бы заглянуть в гости после, чтобы остаться подольше — не зная, что в действительности Чонин не мог дождаться встречи, едва сдержавшись, чтобы не прийти в класс к старшим. — Хен, ты видел мое сообщение? — спрашивает Чонин, кивая одноклассникам, чтобы не ждали его. Домой ему хочется поехать с Хёнджином, чтобы побыть с ним немного подольше и наконец успокоить беспокойство, мечущее все внутри с тех пор, как альфа попал в больницу. — Почему не ответил? — Занят был, — пожимает плечом парень, прощаясь с подругой. — Ага, как же, — усмехается Сынмин. Теперь-то он знает, кого Хёнджин игнорирует, потому что не знает, как правильно ответить. Суа крепко обнимает альфу, ее короткая юбка слегка задирается, а пышный бюст прижимается к его груди. Высокая, длинноногая, ей все пророчат быть моделью, а она, пловчиха, лишь смеется на это. Чонин старается не смотреть на улыбку на лице Хёнджина, соглашаясь пойти домой с Сынмином. — Дядя сказал, ты снова начал ходить на плавание. Как твое плечо? — спрашивает он после. — Зажило уже, — отвечает альфа, оглядываясь. Папа вот-вот должен заехать за ним, к несчастью, не домой, чтобы забрать омегу с собой, а в больницу. — Ты только не перегружай его. Занимайся в меру, хорошо? — с волнением просит Чонин, и Хёнджин молча кивает. — Я тут загуглил. При растяжении связок плечевого сустава тренировки должны быть мягкими, без резких движений и с постепенным наращиванием нагрузки. Ты же не занимаешься через боль? — Все ок, мелкий, — кидает Хенджин на ходу, — Обо мне не беспокойся. Сынмин качает головой – опять сделал что-то не так, а Чонин машет, довольный, словно сказал все, что хотел, и большего ему не надо. Папа затеивает головомойку, как только он садится в машину. Хёнджин закатывает глаза, надевая наушники.

***

Для фестиваля нужно перенести больше двухсот стульев из подсобного помещения на задний двор школы. Парни несут по семь-восемь стульев за раз, так что за синими спинками ничего не виднеется, приходится изощряться: кто-то идет боком, другие – приглядываясь в расщелины между спинок. К третьему кругу все уже приловчаются, ноги не помнят дорогу разве что у самых непутевых. Хёнджин смеется над тем, как, прижавшись подбородком к сиденью, Сынмин сжимает зубы перед тем, как остановиться на полпути. Сам-то он несет не больше пяти стульев за раз, всего на два больше, чем девчонки, пусть мускулатурой и не обделен. Вот и получается, что лицо Сынмина распознать от красного заката – нельзя, а Хёнджину удается еще глазки прикрыть, наслаждаясь легким весенним ветерком. — Тяжела доля выпускников, — смеются в один голос сонбэ, стоит им заметить ораву синих стульев. — Ну ничего, будет еще. В армии это покажется вам сказкой, — говорит Чан, хлопая в ладоши, точно представив себя старшиной. Омеги рассаживаются на стулья, пока альфы, устало пыхтя, вытирают мокрые от пота лица и головы. Сынмину не хорошо от его голоса. Это не первая их встреча «с тех пор», но каждый раз настолько ужасен, что он предпочитает забыть об отдыхе и о том, что он омега, пусть и «не такой». А сейчас… он хочет исчезнуть, лишь бы Чан не видел его в таком виде. Дурацкая традиция школы – посещать выпускникам фестивали, но, почему же Чан выбрал именно этот год, спустя столько лет? — Отдохните, спешка ни к чему, — успокаивает младших Джисон, раздавая воду. Борам, сослуживец Чана, неспешно обходит альф, приглядываясь в лицо каждого. — Скоро стемнеет, а еще половины нет, если не успеем сегодня, завтра придется прийти на час раньше, а то и два. Не омежкам же за вас стулья нести. Где ваша гордость? Берите пример со своих друзей. Вон, Хёнджин уже на следующий круг пошел. Сынмин оглядывается, Хёнджина и след простыл, на отдыхе он не задерживался ни на минуту, оттого на его четыре-пять стульев никто косо не глядел, только вот замечание Борама тут же вызывает в уставших школьниках злость. Омега лениво плетется назад, не желая слушать чужой хохот, но кто-то быстро нагоняет его на узкой дорожке аллеи. Мягкое касание к плечу, затем тихое: «Сынмин-а» — он сразу распознает. — Тяжело? Я помогу, быстрее закончим, — Чан улыбается так, словно чувствует перед ним вину. — Ты чего? — спрашивает он, когда тот не отвечает. — Вижу же, что тяжело, спина вся взмокла. Злишься на меня? — Я? Как я могу? — оторопело отвечает Ким. — Верно, не можешь, — весело прищуривается альфа. Они пересекаются с Хёнджином около спортзала, тот уже несет новую партию стульев. Сынмин не успевает досчитать, на вид несет он больше прежнего. К счастью, Чан молчит большую часть пути, но его присутствия достаточно для плохого самочувствия. Наблюдая, как старший примеряется, сколько сможет унести за раз, Сынмин может оценить, как сильно он изменился после армии. Оказывается, чуть больше других – девять. В попытках осторожно пронаблюдать за ним из узких расщелин, Сынмин роняет стулья, падая вместе с ними на пол, но так быстро поднимается, что Чан не сразу может понять, что за грохот он услышал, пока не видит костяшки его рук изодранные в кровь. Оставив стулья, он замирает, шокировано глядя, как Ким шикает, показывая нижний ряд зубов и потирает руки о джинсы, словно ничего необычного не произошло. — Простите, — испуганно шепчет он, принявшись собирать стулья – парочка вылетела при падении, один оказался у самой двери, ножками к верху. — Остановись, Сынмин, — просит альфа, схватив его за руку. — Уверен, ничего не сломалось, — смущенно поглядывает по сторонам тот, вертя головой. — Если сломалось, то что? Платить придется? — спрашивает Бан и, не дожидаясь ответа, вытаскивает его на улицу. — А как же стулья? Куда мы идем? — Наказание за неосторожность, — говорит старший. — Будет больно, но придется потерпеть. — Я не нарочно, — Сынмин пытается оправдаться, но быстро притихает, замечая серьезное выражение лица сонбэ. Под «наказанием» он представляет себе, как его будут прилюдно отчитывать, ведь, как бы не были строги старшие, до насилия не может дойти – это уж совсем безумие. А что, если я буду первым? — вдруг думает он, представив, что так специально – накажут, чтобы других припугнуть. Так, неужели, Чан это допустит? Не защитит его? Что ему стоит прикрыть на это глаза? — все никак не может он понять. — Неужели это за то дуратское навязчивое признание? — Сонбэ! — вдруг громче, чем ожидал, зовет омега, накрывая чужую руку, сжимающую его запястье. — Можешь, прикрыть на это глаза? Всего раз, — просит он, жуя губы. — Пожалуйста. Я обещаю, этого больше не повторится. Чан останавливается, обводя его взглядом, словно обдумывая предложение. — Если честно, — добавляет Ким. — Про Борама сонбэ ходят дурные слухи. Говорят всякое, вот и… — пожимает он плечами. — Вот и ты решил слухи распускать? А если до него дойдет, чем ты тут занимаешься, лишь бы себя оправдать? — спрашивает Бан. Глаза Сынмина округляются от услышанного. — Нет, я… — Ты-ты, — кивает альфа, продолжая тянуть его за собой. — Лучше не говори того, чего не знаешь, и, уж тем более, не говори того, за что не можешь отвечать. Если слухи правдивые, не думаешь, что он разозлится, услышав их? Сынмин молчит, погрузившись в мысли так глубоко, что не замечает, как они пересекают аллею и футбольное поле, а, вместо заднего двора, оказываются у ворот. Приведя его в ближайший круглосуточный, Чан усаживает омегу за стол, заходя внутрь. Сынмин пытается незаметно подглядеть за ним из-за стекла, но тщетно, Чан скрывается за высокими стеллажами. Где ты? — пишет Хёнджин, спросив, не с ним ли сонбэ, а затем: «Борам думает, что вы отлыниваете». Сынмин отвечает, что они в круглосуточном, затем, стерев сообщение, так и не придумывает нового. Положив на стол бутылку воды, Чан садится напротив. — Что? Теперь злишься? — спрашивает он, шурша пластиковым пакетом. Сынмин качает головой, убирая телефон в карман. — Точно, ты же не можешь, — говорит альфа, протягивая к нему раскрытую ладонь. — Руку. Потому что я старше? Чтишь старшинство? — пролив немного воды, он смотрит вверх, касаясь кожи вокруг костяшек. — Смотри, как опухло. Что с лицом? Сынмин в ахуе, не понимает, правда ли Чан над ним издевается или действительно не может понять, почему он не может на него злиться. — Почему молчишь? От этого мне еще больше хочется тебя разговорить, м…? Больно? — он улыбается, когда Сынмин вновь качает головой вместо ответа. — Не думаю, что дело в вежливости, — говорит альфа, оставляя его руку ненадолго на столе, чтобы открыть мазь. — Разве не грубо кивать вместо ответа? Будет немного жечь, — дуя на рану, он раскрывает пальцами упаковку пластырей, и, разорвав кончик зубами, приклеивает полоску телесного цвета на костяшку указательного пальца, затем еще одну на средний. — Давай теперь правую. — Спасибо, — наконец заговаривает омега. Чан качает головой, продолжая смеяться. Над чем именно он смеется – Сынмин не понимает. Что смешного? Расскажи, вместе посмеемся, — конечно Чану он так не скажет. Может, это повод для смеха? На следующий день Чан передает через Хёнджина, чтобы Сынмин не приходил на организаторский сбор. — Но вечером фестиваль, — мычит в трубку Ким, перевернувшись на бок, чтобы переключить Florida Kilos на Lust For Life. — И что? Мы успеем, не волнуйся, — голос Хёнджина на фоне стиральной машинки, а его папа явно смотрит какое-то телешоу – что-то про готовку. Удивительно, что даже в таком большом доме вечно шумно. Что Сынмин точно не понимает, так это их нелюбовь к закрыванию дверей. Вечно у них все нараспашку, вот Хёнджин и вырос дурачком с душой нараспашку — думает омега, а говорит: — Как я могу? Просто прийти вечером, как не бывало? Стыдно будет ребятам в глаза смотреть. — А ты приклей пластыри поярче, чтобы всем видно было, и вопросов лишних меньше будет, — говорит Хван, параллельно что-то делая. Из-за шума Сынмин едва ли может разобрать слова. — Это же всего лишь костяшки, — бубнит он, касаясь их кончиками пальцев, совсем как Чан вчера. — Мне бы как-то с сонбэ расплатиться за мазь с пластырями. — А это так необходимо? Сынмин не знает, что необходимо, но к вечеру снимает с карты двадцать тысяч вон, предчувствуя, что Чан не скажет ему номер своего счета для перевода. В толпе школьников проще всего найти Хёнджина, в красном передничке, он раздает школьникам и гостям еду и напитки с самой яркой улыбкой, которая может быть у человека. Вокруг него разве что пыль не превращается в глиттер. Кто-то из девчонок просит его станцевать и Хёнджин тут же принимается крутить бедрами, а как только освобождаются руки, и поднос становится частью представления. Чему Сынмину точно стоило у него научиться – также проживать свою жизнь, а не только зацикливаться на своей безответной любви. — Чего застыл? — взяв его за руку, Суа тянет одноклассника к общему веселью. — Это и твоя заслуга тоже, даже не думай сидеть с кислой рожей, никто тебе ничего не скажет, мистер «пай-мальчик». А, если скажет, я… — она вытягивает кулак у лица, подмигивая. Его кормят бургером, позволяя из первых рядов подглядывать за Хёнджином, и даже поменять шумную музыку на более нежную, когда половина школьников исподтишка напивается, а затем отправляют вытирать столы. Пару раз Сынмин даже пересекается с Чаном взглядами, но тот, словно нарочно, больше никаких разговоров не затеивает. Стоит прийти Чонину, как Хёнджину вдруг нужно выпрыгнуть из своего передничка и состроить безмерно спокойное лицо, только вот, от стойки крутого парня ничего не остается, когда он скользит рукой по мокрой столешнице прямиком в раковину, битком набитую стаканами. — Еще один, — Джисон шумно вздыхает, качая головой. Благо самодельная раковина из дома Хванов – свое пусть ломает, сколько хочет. — Опять чинить? — шепчет Чонин, присаживаясь к Хану. — Я не робот! — возражает альфа, подавая Яну колу, которую он не просил. — Скажи это своей железной спице! — омеги хохочут вместе с Суа. — Это пирсинг! — выпятив нижнюю губу, Хёнджин угрожает, что никакой еды они не дождутся, а Чонин говорит, что если уйдет голодный, то нажалуется его папе, и их стол тут же оказывается наполнен едой. Все гости платят в кафе, но только не Чонин. — Как твои руки? — спрашивает Чан, когда Сынмин приносит за стол его заказ – два хот-дога с кетчупом и горчицей и две колы. — Присядь, — кивает Бан на стул рядом. Омега садится, глядя, как капельки воды плывут по периметру старого круглого подноса на его коленях. — Устал? — спрашивает альфа. — Нет? Так чего такой напряженный? Ну-ка, расставь плечи! И спину выпрями! Хорошо, — кивает он. — А теперь голову подними и на меня взгляни. Спасибо, что пришел на помощь, несмотря на то, что поранился. Отдохни немного, — указывает он взглядом на еду перед ним. — Поешь и повеселись с друзьями. После фейерверков нужно будет убраться, так что не задерживайся и по-тихому беги домой, — Сынмин вновь кивает. — Вот умничка, — улыбается старший, глаза его превращаются в две искрящиеся щелочки, а улыбка сверкает белоснежными зубами. У Сынмина в груди вырастают почки, распускающиеся прекрасным благоухающим цветком, перед тем, как стать каким-нибудь диким фруктом, маленьким, кислым и несъедобным. Это отстойное чувство – продолжать любить после отказа – словно переживаешь расставание с тем, кого хочешь вернуть, но возвращать нечего. — Можно я останусь у тебя? — спрашивает Чонин, наблюдая за огнями в небе. — Просто… я тоже выпил, немного, но папа точно заметит. — Ты же только пришел, когда успел? — недоумевает Хёнджин. Салют разрывается красочными цветами – вон белый стебель, вылетевший стрелой, за ним листья, тоже белые, а затем сердцевина – золотой пучок звезд. Хёнджин видит то, чего нет, но намеков не понимает. — А если мой папа заметит? — Я знаю, дядя меня прикроет, — отвечает Ян, нервничая, когда Хёнджин тянется к нему, принюхиваясь. — Да не пахнет от тебя, — машет рукой альфа, хрустя чипсами над ухом. — Или соскучился по мне? Хочешь устроить ночевку? Надо и Сынмина с Суа позвать. — Не надо, — Чонин тянет его за рубашку, привлекая внимание, и сладко улыбается, потому что ничего другого не приходит на ум. — Да… наверное, они устали, — часто-часто кивает Хван, смущенно поджимая губы.