Аккумулируй эти чувства

— Я и сам не знаю почему, почему не могу оторвать взгляд, а в следующий миг поднять его, почему хочу вернуть каждый пройденный вместе день, почему плакал, почему смеялся, почему так отчаянно ищу взаимности. Я и сам не знаю, почему влюбился. Сам не знаю, почему это должен был быть он, почему не могу разочароваться, почему боюсь разочаровать, почему терплю это, почему мечтаю о большем, почему не вижу правды, почему, даже зная правду, даже зная всё наперед, не могу с этим покончить. Почему я? Почему он? Я и сам не знаю почему, — слова, однажды произнесенные Сынмином, запечатлелись в памяти Чонина клеймом. Любовь – это слабость. Папа с отцом ежедневно ругаются, Чонин не понимает, зачем ругаться, если можно расстаться, и вынырнув из окна, встает у перил, очерчивающих границу между дорогой и обрывом. Впереди море, слева до права, оно не имеет границ. Расслабив шею, он опускает голову на плечо, поддаваясь нежному бризу. Даже там, где шумит море, слышно их крики. Опять спорят об одном и том же – папа недоволен тем, сколько отец зарабатывает, а отец говорит, что совершил худшую ошибку в своей жизни, когда выбрал его. Они ссорятся, сколько Чонин себя помнит, угрожают друг другу разводом, оправдываются детьми, не общаются неделями или месяцами, а потом, как по волшебству, настает медовый месяц – самый ненавистный этап. Помирятся, а толку-то? Продлится это от пары дней до пары недель, а потом снова: один на другого не так посмотрел, другой не то сказал – и сказке настает конец, а дети разочаровываются каждый раз, как в первый. — Чего нос повесил? Чонин вздрагивает. Ждал же, знал, что Хёнджин придет, но, стоит услышать его тихий добродушный голос, как всё внутри переворачивается. — Почему на велосипеде? — спрашивает он, разглядывая альфу. Будто ноги не болят… и рюкзак зачем-то взял – точно что-то придумал. Самого себя не обманешь – нравится ведь. — Я же обещал. Альфа сказал, альфа сделал, — говорит Хёнджин, довольно выпрямляясь. — А ты крепкий орешек, сколько уже, двое суток не спишь? Чонин хохочет, качая головой в сторону дома. — Соседи спать не дают. Санта-Барбара у них, видите ли, — пожимает он плечами, садясь сзади. — Куда поедем? — Куда захочешь, — не раздумывая, отвечает Хёнджин. Положив голову на рюкзак, Чонин крепко окольцовывает его талию. Он хочет беспрерывно смотреть на море, молча, без лишних слов, утешений или умных взрослых советов – просто быть рядом достаточно, чтобы позабыть обо всем. Проблемы разносятся вместе с ветром. Долгая поездка в никуда, теплый, успокаивающий запах, его спина – Чонину бы не знать, как это приятно, как быстро это вызывает зависимость. Попав в его мягкие руки, уже невозможно выбраться, а Хёнджин всё никак не догадается, чего он хочет. Выполнив обещание, он останавливается на середине пути от его дома до курортной зоны, вглядываясь вдаль, на широкие темные тучи, обрамленные розовой шалью восходящего солнца. Ох уж эти короткие летние ночи, Чонин почти спит, вяло отвечая, но не отказывается провести еще немного времени вмести, позволяя вести его за собой. Оставив велосипед на обочине, они прыгают на валуны, спускаясь к берегу. Высоко в небе плывут стаи облаков, шум, витающий в воздухе, как трель пустоты, возникающей в голове перед сном. У Чонина синеют ногти, он не просит согреть его, это случается само собой: неловкий поцелуй под пледом – Хёнджин хотел, что-то сказать, выворачивая рюкзак, а сказал в губы, уже не способный оторваться от них; крепкие объятия, лежание на песке, домашние бутерброды, выпревшие в контейнере, и снова поцелуи с закрытыми глазами, от которых учащается дыхание и пересыхает в горле. Они целуются дольше, чем ехали на велосипеде. Прерываясь, Чонин зажигает дрожащими пальцами сигарету. Что он творит с собственным сердцем – не поддается логическому объяснению. Хёнджин указывает на полумесяц в гуще облачной ваты. Закатившись в тапки, песчинки щекочут пятки, прилипают к мокрым ладоням, скользят между одежд и даже оказываются в нижнем белье. Замершее молчание сливается с длинными выдохами дыма из приоткрытых розовых губ. Наверное, это момент, которым можно воспользоваться: нежный профиль Чонина, внимательный взгляд обернувшихся на него лисьих глаз, пальцы, словно не замечающие, что касаются его, и его собственный запах, усиливающийся от трепета. Хёнджин не может найти в себе необходимых сил, желая оставить это время нетронутым, но так не бывает, чтобы решение принимал только один человек. Когда потухает сигарета, Чонин оказывается сверху, прижимаясь к губам вновь. Он это начал, он же прекратил, всегда выбирал только он, предлагал тоже он – так в чем же смысл? Потому что Хёнджин не против? Потому что не реагирует на горечь, мягко отвечая на поцелуй? Руки прижимают ближе, но этого не достаточно. Приспуская штаны, Чонин делает вид, будто забыл о презервативах – в последний раз можно, вот уедет в Сеул и забудет обо всем – уверяет он себя, рвясь в его объятия, чтобы сжал и не отпускал, был ближе, чем кто-либо, и не думал – совсем ни о чем. Поблизости шипят тихие отливы, длинными языками пены подступая к ногам. Проникая внутрь, Хёнджин не отпускает саднящие губы. Прикрыть глаза оказывается недостаточно, им беспечно владеют, распоряжаются, молчаливо командуют, а ему нравится. Вечно недовольный Чонин нежно опускается на его грудь. В такие моменты резкость ему не по нутру, он распаляется от поглаживаний по щеке, накрывая его руку своей, и робко смотрит в ответ, словно маятник, то приближаясь, касаясь носом щеки или случайно ведя дрожащими губами по подбородку, то вновь отдаляясь, дергая ресницами. — Почему ты так напряжен? — тихо спрашивает он, сжимая твердые плечи, и торопится снять футболку, но Хёнджин останавливает. — Холодно, ты простудишься, — говорит он. Чонин качает головой. — Скоро начнется сезон дождей, такое уже не повторить. — Совсем? — Ага, — неловко улыбается омега, подмахивая бедрами. — Совсем. В такие моменты смотреть ему в глаза особенно сложно. — Но мы же связаны, — говорит Хёнджин, голос предательски ломается, пошутить не получается. Чонин пугается, замирая. — Значит, так и будем изредка встречаться, занимаясь сексом? Или не изредка? Перееду к тебе и станем постоянными секс-партерами? — он кивает, поджимая губы, и не может ничего с собой поделать, усмехаясь. Хёнджину нечего на это ответить, смотрит молча и всё. Все эти поцелуи и нежные слова – лишь память о прошлом, так ведь? Желание помочь, быть рядом, оберегать – собственнический инстинкт, не более, и «переезжай ко мне» – тоже чушь, потому что Хёнджин никогда ни на чем не настаивает, он то ласковый, то ничем непринужденный, возвышает до небес и роняет, так легко отпуская его руку. А, если готов отказаться, зачем всё это? Чей-то телефон трезвонит мелодией звонка. Чонин решает, что это конец и разговора, и их беспорядочных связей – так нелепо, без окончания – но Хёнджин не отпускает. Прочищая горло, он облизывает губы, прося взглянуть на него, словно готовится к какому-то открытию. Чонин перебивает его мысленную подготовку, пока не услышал то, чего слышать не хочет. — Поставь мне метку, — просит он. — Что? — Хёнджин вытягивает шею, поджимая брови у переносицы. — Поставь мне метку, — четко повторят омега. — Это мое желание. Звонок прерывается. — Ты! — теряется Хван, давясь воздухом. — С ума сошел? Это течка или у тебя тоже жар? — спрашивает он, вытягивая руку, и нащупывает лоб, а встретившись с ним глазами, отрывает ладонь, как от горячей сковородки. — Издеваешься? — Я серьезно! — Чонин приподнимает подбородок, обиженно поджимая уголки губ. — Что в этом такого? Не хочешь, так и скажи. — Не хочу! — уверенно заявляет Хван. — Почему? — почти кричит омега. — Потому что метки ставят любимым, а ты снова что-то себе напридумывал, лишь бы альф меньше рядом ходило. Это же серьезно, Чонин. — Ты совсем тормоз? — шипит от злости омега. — Я сейчас, блять, сижу на тебе, а ты мне говоришь, что метки ставят любимым? — Чонин-а, — зовет Хёнджин, нервничая. — Я тебе нравлюсь? — слова вылетают быстрее, чем он успевает подумать. — Заткнись! — вскочив с него, Чонин дергает вверх штаны. Телефон звонит на этот раз у него. — Ты, правда, худший из худших. Ненавижу тебя, хен! — кричит он, вытряхивая песок из-под одежды. — Как давно я тебе нравлюсь? — спрашивает альфа, не контролируя собственный язык, слишком шокированный, чтобы хоть что-то контролировать. — Пошел ты! — скрепит зубами Ян, бросая в него обувь, и жмурится, действительно попадая. — Больно, вообще-то! — дует губы Хван, потирая грудь. Чонин отворачивается, скрещивая руки под грудью. Приводя себя в порядок, Хёнджин думает, что признайся он сейчас, они могли бы продолжить, как в ромкомах – жаркий примирительный секс после признания и моментальное предложение начать встречаться, но так не получается, потому что Чонин и без признания знает, что он трус и тормоз. — Подойди сюда, — говорит Хёнджин, держа в заложниках его тапок. — Если ударишь меня, я ударю сильнее, — щурится Чонин, недоверчиво подходя маленькими шажками. Хёнджин закатывает глаза, игнорируя активно поступающие на телефон оповещения. — Ты можешь… — Не могу! — перебивает омега, не дослушивая. Теряя терпение, Хёнджин притягивает сам, выворачивая непослушные руки за спину, и жмется губами к загривку. — Сейчас укушу, — предупреждает он, вызывая мурашки, и для пущей убедительности ведет по коже языком. Чонин замирает в томящем ожидании, ощущая каждый его вдох и выдох, но Хёнджин отпускает его руки, резко поворачивая за плечи, а смотрит-то как – точно сейчас отчитает. — Я же… — хмурится он, негодуя, а сердце бушует. Кто-то вновь настойчиво звонит. Если поставлю на тебе метку, поставишь на мне тоже? — шумно сглатывая, мысленно спрашивает Хёнджин. А что Чонин ответит? Посмеется или буднично кивнет? Согласится? А согласится встречаться? Хёнджин становится как ребенок в кондитерской – хочет всего и сразу: свадьба, дети, фанфары, пообещать друг-другу вечность, любовь до гроба и смерть в один день. — Забей, я передумал, — вздыхает Ян, убирая руки со своих плеч, и вытаскивает телефон из кармана, читая сообщения. — Папа, — коротко шепчет он. — Заметил, что я ушел. — Поедем вместе? — осторожно спрашивает Хёнджин, проверяя собственный телефон. Чонин смотрит на него так, будто хочет что-то сказать, но только коротко кивает. — Почему они звонят тебе, если ищут меня? Это так раздражает, — цыкает он, пока Хёнджин перезванивает его папе, держа его за запястье, чтобы не выкинул еще чего. Хёнджин не понимает, почему всегда так получается, почему искрение чувства выглядят нелепо, а сцены, вырисовывающиеся в голове, не наступают. Не получается круто и легко и никакая подготовка не помогает. Сколько раз мечтал признаться? Сколько раз представлял, что чувства взаимны? Никогда не было в этих мечтаниях этого гнетущего, душащего чувства, словно легкие и сердце, шею и желудок – всё сковывает в тески. Чонин резко реагирует на попытку помочь ему подняться с булыжников к дороге, и, выдергиваясь из приобнимающих рук, царапает ладонь, но не издает ни звука. Он ждет, пока Хёнджин сядет на велосипед, а сам не торопится сесть следом. — Можем пройтись, — говорит альфа. Омега качает головой. — Забудь, что я сказал, — мямлит он, катая стопой камушек. — Наслушался папиной чуши про метки и ляпнул с дуру. Не подумай ничего такого, просто попробовать захотелось. — Ладно, — кивает Хёнджин. — Садись. Чонин садится только тогда, когда он не смотрит. Педали вдруг крутятся намного тяжелее. Маленькие прищепки пальцев на талии усиливают чувство реальности – очередная неудача. И с каждым разом становится только хуже. Думал, время расставит всё по местам: поменяет его, сделает сильнее, добавит смелости – а стоит Чонину обнять его на крутом спуске, Хёнджин понимает, что это был очередной самообман, лишь бы не страдать. Тормоз нажимает на тормоз. Скрежет шин скрепит в ушах. Впереди виднеется поворот, минут пять – и окажутся у голубых ворот, Чонин выпрыгнет, не дожидаясь остановки, оглянется быстро, забежит за дверь, и определенно сделает вид, что никакого случая у берега между ними не было. — Я люблю тебя, — говорит Хёнджин, оборачиваясь на омегу с безумным взглядом. Перед глазами темнеет, кружится голова. Он смотрит на Чонина, но едва ли видит очертания лица. — Я люблю тебя, — повторяет альфа, боясь оказаться неуслышанным. Чонин молчит, руки отпускают его талию. Пустынная улица, дымчатый рассвет и разбивающий спокойные звуки волн гул приближающего издали поезда. — С тобой всё в порядке? — обеспокоенно спрашивает он. Руль разворачивается, велосипед кренится набок. Хёнджин безостановочно кивает, опуская обе ноги на землю. Ему кажется, будто поезд мчится на них – прямо сейчас переедет. Шумное дыхание только учащается, он дышит ртом, не способный ответить, глаза накрывает пеленой, но звонкая пощечина заставляет его прийти в себя. Раскрыв рот, он смотрит на Чонина круглыми глазами. — Прости! Прости! — умоляет омега. До колики испуганный, он прячет его уши за ладонями, стискивает лицо, дергает за волосы, его нижняя губа ходит ходуном от страха, а руки бродят по всему лицу, то вновь похлопывая, уже не с такой силой, то что-то зачем-то нащупывая. Хёнджин жмурится. Когда поезд проезжает в самой близкой к ним точке, он оказывается прижатым со спины к телу, что не уступает ему в размерах, но вдруг кажется таким маленьким и хрупким от дрожи. — Хен, — зовет Чонин. — Хорошо, что ты не пошел в медицину, — шепчет Хёнджин, глубоко вздыхая. — Рука у тебя тяжелая. — Прости, — повторяет Чонин, вцепившись в его живот. — Думал, тебе стало плохо, что ты упадешь. — Что правда, то правда, — кивает тот. Пассажирский поезд до бесконечности длинный. Из окон выглядывают любопытные лица, море и солнце – всё самое интересное перед ними, а они смотрят на старенькие дома и чужие угодья, заглядывая с холма что же там творится за заборами. Слезая с велосипеда, Чонин всё еще не отпускает его. Звонкое падение железа бьет по ушам. — Херовое же выдалось признание, — подытоживает Хван, когда шум утихает, отдаляясь. Заднее колесо продолжает крутиться, пока Чонин успокаивает его своим нежным запахом. Столько раз просил, а всего-то надо было грохнуться разок в обморок. — Плевать, — говорит Чонин, ослабляя хватку. — Зато будет что вспомнить. — С Джисоном и Ликсом? Чонин вздергивает брови, поправляя волосы, так, будто это самый будничный разговор. — А ты? Собираешься рассказать Чанбину хену, как я просил тебя поставить мне метку? — Нет, — Хёнджин качает головой, пряча руки в карманы брюк. — Тогда скажи это еще раз, — просит омега. — Нет, — повторяет Хёнджин. Чонин цокает, закатывая глаза, уже рассветает, а они всё никак не дойдут до чего-то путного. — Я люблю тебя, — тихо произносит альфа, стеснительно улыбаясь. Оглядывая его вверх-вниз, Чонин поджимает губы, наливаясь румянцем. — Это взаимно. — Что взаимно? Ты тоже себя любишь? — Хёнджин дергается, получая удар по плечу. — Больно! — шикает он и Чонин моментально прячет руки за спину. — Не балуйся, мы уже не дети, — причитает он, поднимая велосипед с земли. — Иди! Чего стоишь? Папа, наверное, уже кулаки разминает, я планирую использовать тебя в качестве щита, — размахивает он свободной рукой. — Что мы тут? Я в чувствах признался, а ты говоришь «взаимно», словно открытку с поздравлениями получил, — бубнит Хёнджин, шагая следом, а Чонин садится на велосипед, уезжая. — Серьезно? И ты еще про детей что-то говоришь? — кричит вслед альфа. — Не разговаривай со мной, ты меня смущаешь! — отвечает Чонин, оборачиваясь, и видит Хёнджина, упавшего на землю. — Симулянт! Не верю! — усмехается он, но медленно едет обратно. — Ты вечно что-то такое выкидываешь, я же поверил в прошлый раз, что ты спишь, — говорит он тише, замечая, что у Хёнджина даже ресницы не дергаются, и, скинув велосипед, падает на колено, шипя от боли. — Хен, не смешно уже! — Мне тоже не до шуток, — схватив его за руку, отвечает альфа. — Как ты можешь так бессердечно уехать, оставив своего парня, после того, как ему стало плохо прямо на твоих глазах? — Парня? Не наглей, — усмехается Ян, дергая руку, но выдернуть не получается. — Я не виноват, что у тебя сердце чуть не остановилось из-за одного признания. Ты хомяк, что ли? Если бы не спал с тобой, решил, что откинешься после первого же раза. Приподнявшись, Хёнджин дуется, а держит так же крепко – хитрый и наглый. — И как? Не станешь со мной встречаться из-за жалкого признания? — спрашивает он обижено. Свободной рукой Чонин вытаскивает пачку сигарет из кармана, Хёнджин шлепает его по ладони. — Не кури, я тоже нервничаю, как видишь, очень позорно, но мы же можем решить этот вопрос вместе. Давай встречаться, я люблю тебя. — Перестань повторять это. Хёнджин хмурится. — Я люблю тебя. Почему не отвечаешь? Говорю: люблю тебя! Раз это взаимно, ответь мне тем же хоть раз. — Взаимно то и значит… — говорит Чонин, пряча пачку сигарет обратно в карман. — Будто ты не знаешь. Сам чуть в обморок не грохнулся, а меня принуждает… вот ведь. Ну нравишься мне и что? Не надумывай о себе многого, это не значит, что я теперь под тебя стелиться буду. — Что ты там мяукаешь? Разобрать не могу. Чонин поджимает губы, смотря на него исподлобья. — Я хочу серьезных отношений. Вставай, будешь оправдываться перед моими родителями за то, что выкрал своего парня из дома. Хёнджин падает обратно, скрывая лицо в изгибе локтя. Кажется, что сейчас точно умрет. Разве можно быть настолько счастливым?