Аккумулируй эти чувства

Отношения – новое слово в словаре. Романтические отношения. Романтика. Любовь. Хёнджин время от времени замирает, как пришибленный – помогает папе с уборкой и что-то током бьет в голову, что ему срочно нужно достать телефон и найти в их с Чонином переписке подтверждение: они встречаются! – но таких подтверждений извне совершенно нет. В переписке ничего не меняется, Чонин не желает ему сладких снов, не сходится на телячьи нежности, и кроме них никто так и не узнает о том, что, вообще-то, на минуточку, они больше не просто соседи или друзья детства. Они встречаются! Но! Это чертово «но». Чонин не меняется, от его дерзких слов про метку ничего не остается, он по-прежнему занят подготовкой к вступительному экзамену и скроллингом сайтов для поиска работ. А Хёнджин уже не подросток, но новый статус, внезапно появившийся в его жизни одним будничным днем, вызывает замыкание во всей системе жизнеобеспечения. Пока от Чонина и не пахнет намеком на любовь, о которой он мечтал, Хёнджин умоляет сеульского соседа съехать из их съемной квартиры, обещая, что оплатит ему первый месяц. Сонхек точно сможет найти квартиру до осени, а вот Хёнджин никак не сможет не сжаться до размеров песчинки от стыда, если Чонин узнает, что пустующая комната в его квартире пустует лишь до осени. Для этого он нанимается на подработку у Чанбина. В первую очередь для этого, конечно, но в голове возникает мысль, что теперь без работы не обойтись никогда, потому что с Чонином он планирует «навсегда», а просить деньги на собственные отношения у родителей – верх бесстыдства. — Зачем тебе подработка? — спрашивает Чанбин, неверующе глядя, как самый ленивый альфа, что знаком ему, без намека на недовольство намывает посуду после банкета на тридцать человек. — Это секрет, вроде… наверное… не знаю! — Хёнджин отводит глаза и выглядит больно серьезным. — Мы начали встречаться, — шепчет он сквозь зубы. Чанбин хмыкает, прихватывая друга за талию, и подбредает к лицу с хитрой улыбкой. — Я уж думал, ты не предложишь, — шепчет он под ухом. Хёнджин усмехается, качая головой, но из рук не рыпается, не может, мешают напененные руки и желание поскорее разобраться с горой, что в раковине, потому что на столешнице его ждет еще одна такая. Чанбин делает вид, что не замечает, как тот моет бокалы вперемешку с тарелками, а с любопытством разобраться не может. — Уломал птенчика? — Уломал? Жуть, — брезгливо кривится Хван. — Твоя правда. Кто бы на такого красавчика не позарился? Чанбин сладко тянет губы с таким блаженным выражением, словно, дай ему волю, и завтра же организует ему сватовство в роли городской свахи, бывалой женщины, что никому в родственницы не приходится, но обязательно почему-то присутствует на подобных мероприятиях, и никогда не поймешь, толи она рада за молодых, толи завидует их радости. Забирая мытые бокалы, Суа закатывает глаза. — Только начал встречаться, уже изменяешь? — Меня начальник домогается, — смеется Хёнджин. — А подруга не заступится даже. В каком ужасном мире мы живем? Настроение приподнимается ненадолго, стоит оказаться в постели, ему вновь становится грустно, что всё не так: ни достойного признания, ни фееричного начала отношений. Собственные чувства кажутся еще более жалкими, когда после стольких дней проведенных в умалчивании самого важного вопроса: «а точно ли мы встречаемся?» – Чонин пишет ему не ради того, чтобы провести время вдвоем, а предлагает встретиться в клубе с ребятами. И всё же он терпеливо принимает его предложение – слишком скучает по нему, чтобы рисковать, возражая или споря. Весь в дыму, как настоящий засранец и «бэдбой», омега лишь дергает бровями, встречая его в разлитом алкоголем углу клуба. — Ждал меня? — с надеждой в голосе спрашивает Хван. Чонин прикрывает глаза, прижимаясь подбородком к груди. Скулы натягиваются. Так не хочется улыбаться. Он согласно мычит, выпуская дым в другую сторону, а Хёнджин не отступает, мягко опуская его руку, окольцовывает запястье, чтобы занять губы другим. Сердце норовит выпорхнуть из груди. Чонин выбрасывает окурок, обнимая его за шею и прижимается спиной к стене, отвечая на поцелуй. Когда Хёнджин рядом, сомнения о том, что они поторопились с решением начать встречаться рассеиваются, не хочется возвращаться в клуб или домой, ничего не хочется, пока он рядом. «Дай мне время и я дам тебе всё, что захочешь» — он недостаточно смелый, чтобы признаться в этом. Отношения? Сложно было утихомирить сердце, чтобы уснуть той ночью, затем же сложно было поверить, что это не сон. Чмок, за ним еще один, и взгляд Хёнджина, серьезный, с крупицей обиды в поджатых уголках губ. — Я скучал, — претензия. Долгое отсутствие вызывает подозрение, становясь поводом для усмешек. Хёнджин оправдывается за двоих перед друзьями. Стоило выпустить его из рук, как мгновенно пожалел об этом. Не смотреть на него не получается, но можно ли взять за руку – не знает. Он парень на птичьих правах, а в руках Чонина невидимый поводок – как скажет, так и будет, потому что дорог очень, и, кажется, что без него не жить. Феликс сглатывает, глядя на Чанбина. Его защитник пришел по первому зову, но почти не смотрит в его сторону. Чанбин занят издевками над Чонином: поджимает трицепсы, заявляя о рабочем романе, подмигивая Хвану со сладким воздушным поцелуем. — Хёнджину нравятся мускулистые парни, — шепчет он омеге, а тот лишь фыркает. — Наверное, поэтому мы начали встречаться, — спокойно отвечает Чонин, выкрадывая картофель из чужой тарелки. Удивленным выглядит лишь Хёнджин. Стаканы чокаются, парни смеются и Чонин мило жмет свои ямочки, а Хёнджин всё еще тянется к этому заявлению, как к воздушному шарику, вылетевшему из рук. Как? Так просто? Но ведь Чонин не фанат ночных клубов, и слегка грустит, что рядом нет Сынмина, чтобы и ему объявить эту новость. До ушей Чана дойдет однозначно, а вот Ким пропал со всех радаров, подозрительно надолго. Щенячий взгляд и поджатые губы – Чонин не может смотреть на него. — Это не шутка? — шепотом, согнувшись под столом, спрашивает Хван, заставляя его согнуться вместе с ним. Чонину нет дела до чужого смеха, он нужен ему в этот момент, может согнуть спину и, взглянув в глаза, серьезно кивнуть. — Ты же не передумал? — Я? — полукриком, с обидой, будто задевается гордость. Чонин вздергивает брови. Кто знает? Сердечко сжимается и гулко стучит вновь. Кто бы сказал, что так бывает, даже когда чувства взаимны. — Не будьте такими, как я, не морочьте себе голову, — раздает советы заметно опьяневший Джисон. Коктейль, один за другим, хорошая музыка, приятные люди – Хан вместе с друзьями, которые умилительно за ним наблюдают. Чонин бдит, сколько он выпил, Феликс осторожно подносит стакан воды, а Хёнджин напоминает, чтобы тот не забывал перекусывать между шотами. Но Джисона это не заботит, он теряется в гуще толпы в центре танцпола, и потеряв всякое чувство смущения, прикрывает глаза, плавно пританцовывая в собственном ритме: качает бедрами в такт, нежно разводит руками и прикусывает губы, задирая голову вверх. Феликс выводит на танцпол своего амбала, от чего друзья взрываются хохотом. Хёнджин смеется над тем, как Джисон корчит рожицы во время своих плясок, Чонин подолгу щипает покрасневшее ухо, крутя головой сбоку на бок от стеснения, а Феликсу многого не надо – поднял руки Чанбина вверх, коснулся кончиками пальцев и вот оно счастье. Джисон подпевает любимой песне, с наглой улыбкой двигая бедрами, не замечая, как плещется коктейль в бокале. Алкоголь прекрасно сочетается с хорошим настроением, но стоит попытаться расстегнуть еще одну пуговицу на рубашке, как его останавливают чужие руки, омрачая настроение. — Какого черта! — хмурится парень, пока не замечает темный взгляд альфы. — Дорогой, прости, что отвлекаю, но я решил прийти до того, как вызовут стриптизеров, — наклоняется ближе Минхо. — Любимый, Вы опоздали, — хохочет Джисон, расплываясь в улыбке, и тычет пальцем в сторону Чанбина. — Он уже здесь. Минхо смотрит на него украдкой и вновь возвращает взгляд на омегу, что уже растянул руки на его плечах. — Такие в твоем вкусе? — интересуется альфа, придерживая его за талию, и, заметив светлую макушку Феликса, спрашивает: — Отобьешь альфу у друга? Джисон нарочито укоризненно щурится. — Станцуй для меня, — просит он в наказание. — Что? — спрашивает Минхо, позволяя Джисону вести руками по его груди. — Говорю: станцуй, раз уж ты здесь! Не стой столбом! Минхо улыбается, двигая плечами. У Джисона болит живот от смеха. Минхо двигается плавно, хорошо и притягательно – неожиданно. Он не смущается танцевать, смущается его взгляда и смеха, нежно улыбается в ответ, отчего лицо приобретает мягкие, почти детские, черты, и пленит этой кроткой робостью. — Что? Что не так? — спрашивает, пока не получает поцелуй в щеку. Невольное «спасибо» не о танце, а, может быть, о нем и обо всем, что когда-то было между ними. Джисон не может отвести от него глаз: от бедер и плеч, изгиба локтей, скул, приподнятого подбородка, когда тот ищет глазами его друзей, но стоит им встретиться взглядом, как он вновь всецело его одного. Душный танцпол не нравится Минхо, а Джисону не нравится целоваться на людях, они идут на уступки друг другу. Если уж у Чонина с Хёнджином получилось разобраться со своей драмой, то и у Джисона получится признать: Ли Минхо особенный, ему можно позволить больше, чем другим, ему можно простить маленькие пакости и глупости, потому что не хочется терять. А у Чонина новая проблема: влажный поцелуй, затем очередной вопрос, снова, снова и снова, по кругу, пока Хёнджин не добьется своего, заставив его совсем опьянеть в его руках. Кто же тянул за язык? Съязвил ненароком, что еще один такой вопрос, и он передумает, теперь во рту орудует чужой язык, да так властно, что Чонин уже и не сопротивляется, лишь бы Хёнджин скорее успокоился. — Я так счастлив! Кажется, меня сейчас стошнит! — кричит Хван с детской забавой в глазах. Минхо от сопливой романтики в лужицу не расплывается, в отличие от них с Чанбином. Они с Хёнджином особенные, не в самом лучшем понятие этого слова, и объятия в туалете тому подверженнее – прыгают и скачут, мешая справляющим нужду. Двое взрослых альф, между прочем. Когда Хёнджин подкрашивает уголки глаз, Чанбин злобно рявкает на тех, кто недобрым словом отзывается о его друге. Хёнджину хочется нравится Чонину, сильнее, чем вчера, сильнее, чем когда-либо, всеми возможными способами доказывать, что он достоин быть рядом. Поэтому, заметив, что тот ждет за дверью, вовсе не скрывает своей щенячьей радости, утыкаясь ему в шею и щеки. — Перестань, хен! — Чонин убирает с себя руки, пытаясь протрезветь с помощью мятной жвачки. — Ведешь себя, как отчаявшийся. С признания и недели не прошло, а ты… Хёнджин явно расстраивается, убирая руки за спину. — Мы с тобой знакомы далеко не неделю. — Раньше ты был обо мне другого мнения, — защищается омега. Около уборных по-прежнему шумно, но голос повышать больше не хочется – вдруг неправильно поймет. — Насколько раньше? В двадцать? Шестнадцать? Или, может, в восемь, когда меня поколотил шестилетка? — Ты помнишь? — робко спрашивает Ян, наклоняя голову на плечо. — А ты злопамятный, хен. — У меня много претензий накопилось за эти годы. — Хёнджин смотрит так, будто вот-вот до чего-то докопается – уже знает, что Чонин чувствует себя виноватым, и пользуется этим в радость. — Неужели? — Хочешь услышать? — Легкое движение плечом дает волю чувствам. — Ты не поздравил меня, когда я получил водительские. — Тебя и так все поздравляли, мое бы погоды не сделало. Ты, вообще, ни разу меня с днем рождения не поздравил. — Я был не в городе. — Все двадцать три года? — Перестань. Ты сказал мне, что ваш дом не ресторан, когда я пришел на день рождение твоего хена. — Еще бы, если ты пришел только поесть. — Ты не заговаривал со мной первым и игнорировал меня в школе до четырнадцати лет! Даже не поздравил, когда я поступил в универ. Улыбка моментально пропадает. Чонин грустно смотрит в пол, переступая с ноги на ногу. — Я же пришел тебя проводить. — Это было ужасно, — отвечает Хёнджин. — Словно прощался навсегда. — Из-за того, что твой папа продолжал называть меня своим зятем, мне было неловко. Даже если это были шутки, я думал, что ты ненавидишь это, и мне было стыдно. Мы же… просто спали друг с другом. — Ты всегда был хладнокровен, когда дело касалось меня. Чонин… — Я никогда не мог понять, что творится в твоей голове. Ты был вечно занят, весь при делах, с кем-то, девушки, парни… ты был с друзьями, занят учебой, плаваньем, помогал отцу с работой, а я? Мы стали проводить больше времени вместе из-за секса. Не понимаешь, как я себя чувствовал? — и опять: — Забудь. — Разве можно? Я же никогда не относился к тебе с пренебрежением. Почему ты так думал? — Не знаю. Забудь, правда… я не хочу об этом говорить. — Ты нравился мне, Чонин. — Пусть это эгоистично, Хёнджин не может прервать этот разговор. — Благодаря тебе я осознал свою ориентацию и типаж. Искал и находил внешне похожих и по характеру, но это было не то. Сколько бы их не было… — Сколько бы их не было? Ты этим кичишься? — вздергивает тот брови, порицая. — Будто я у тебя был единственный. — И что? — приводит в тупик. Оба понимают, что продолжать больше незачем. Любовь делает нас жадными, эгоистичными и расчетливыми. Нам кажется, что нам обязательно должны платить той же монетой и компенсировать наши труды. Только вот, что это были за труды? Страдание не труд. Хёнджину поскорее бы коснуться его, помириться, а Чонин всем видом показывает: коснись его и взорвется ядреной желчью, которую копил все эти годы. «Не надо» во взгляде – предупреждение: «дай мне остыть». — Хёнджин-а, — прерывает гляделки Феликс. — Чанбин-и хен не любит мороженое? — Мороженое? — оглядывается тот потерянно на Чанбина, наблюдающего за ними с бара. — Морж и не любит мороженое? — давит он улыбку, приближаясь к хену. — Где это видано? — Морж? — И ты туда же? — хмурится моржонок, раздувая щечки. Хёнджин то и дело невзначай смотрит на Чонина – проверяет, как работает система охлаждения. Плохо. Тот не скрывает темной тучи над головой и, выпустив иголки, присаживается рядом со старшим. Пока Феликс, хихикая, о чем-то перешептывается с барменом, Чанбин ополаскивает горло водой с лимоном. — У меня несварение от молочки. Мог бы и знать, — шепчет он другу. — Да что он знает? — подливает масло в огонь Ян. Взгляда избегает и остервенело чешет шею от призрачных ощущений чужих губ. Хёнджин прыскает со смеху, и Чонин вздрагивает, считая, что тот смеется над ним, пока, обернувшись, не видит округлившиеся по пять копеек глаза Чанбина. Каким-то образом Феликс уговорил бармена дать ему палочки и, засунув их в рот, как клыки, встал перед ними с ангельски-невинным личиком, с трудом сдерживая смех. Лицо Чанбина застывает, будто он никак не может понять, какую эмоцию ему испытать: то ли разозлиться, то ли умилиться такой детской шалости. Хёнджин не успевает проглотить набранный в рот алкоголь, как вновь прыскает на растерянного друга. Ухватившись за живот, Феликс разрывается со смеху. За поддержкой Чанбин обращается к Чонину, что, поджав уголки губ, с высоты своей серьезности трет переносицу. — Самка твоего вида, хен, — насмешливо говорит Хван, от чего не может сдержать смех даже Ян. Хенджин улыбается. Чонину нравится этот звук, звон стекла, когда их стаканы соприкасаются, и он хочет большего, хочет прикоснуться к нему сам, проводя пальцем по его ладони. Раньше Чонин был слишком очевидным, слишком пристально глядел, уделял всё внимание лишь ему одному, глупо улыбаясь и посмеиваясь каждому его слову, но теперь всё иначе. Вернувшись за столик, он кладет голову на плечо Джисона, позволяя старшему погладить его по голове и провести ладонью по бедру, по-отцовски хлопая его по заднице, обтянутой в брюки. — Айгу, — улыбается хен. — Наш малыш уже напился. Чонин смеется, качая головой. Разговоры ни о чем под выпивку кажутся самыми важными на свете. А, приехавший после звонка Хёнджина, Чан его поддерживает, пусть и нехотя упоминая о своем расставании. Пять лет отношений, как никак, значительная цифра в его возрасте. Хёнджину хочется мира, но видеть, как Чонина касаются в то время, как ему самому это не дано, оказывается невыносимо. Один похлопает, другой ущипнет, третий поправит волосы – и всё так демонстративно. — Это нормально, хен. Люди меняются, — говорит младший, гостеприимно наливая хену соджу. Пять лет назад он еще хвостиком бегал за Хёнджином, смущенно опуская глаза, стоило хену чуть дольше обычного затаить на нем свой взгляд. — Пять лет назад я еще верил, что целоваться можно только по любви. Старшие смеются. Образ младшенького, как клеймо, от него непросто избавиться. — И что теперь изменилось? — спрашивает Чанбин, скользя взглядом по Хвану. Все они знают: ничего не изменилось. Чонин пожимает плечами, облизывая пересохшие губы. Он не обижается на беззлобные насмешки и хихиканье. Обижаются дети, а он уже не ребенок, ведь так? Хены тоже делятся своим опытом без подробностей. Здесь все всё понимают, не обязательно произносить вслух очевидное. Чонин не спрашивает, почему Чан так за пять лет и не показал им фото своей омеги. Зачем? Если человек не хочет говорить, значит вопрос излишен, это ведь личное. Поэтому, вместо того, чтобы тыкать пальцем, он только улыбается, когда Минхо садится вплотную к Джисону, по привычке окольцовывая его плечи. — Караоке, — одно слово Джисона меняет ход всей встречи. Автомобиля три, а трезвый только Минхо. На правах какого-либо негласного статуса Джисон садится спереди, сзади же незаконным образом умещаются пятеро. — Вы же, вроде бы, встречаетесь, — замечает Чан, усаживаясь посередине. Справа Феликс сидит на коленях Чонина, слева – Хёнджин на Чанбине. Только сейчас стесняться начали? Будучи школьниками и то смелее были. — Забыли поездку в Сеул? — Два часа в обнимку проспали, а во время остановки на заправке сразу проснулись, закрывшись в туалете, — объясняет Джисон водителю, что хитро оглядывается в зеркало заднего вида. Хёнджин просит друга заткнуться, пересаживаясь на полном ходу. Феликса мнут тяжелые бедра, удар головой о крышу вызывает вскрик, и Чан смеется, садясь на Чанбина гирей. Смена позиций не радует только Чанбина с Чонином – обоим становится вдвое тяжелее, а Феликс облегченно вздыхает, собрав локти перед собой. — Да, что, блять, тебя так рассмешило? — шипит Со на Чана, что и звука не издает, подбирая голову к груди. Феликс смеется пуще прежнего, нажимая на кончик его носа. — Доволен? — шепотом спрашивает Чонин у альфы. Раскинувшись на нем, как на удобном кресле, Хёнджин согласно мычит, уложив голову на его плече. Трехэтажный гостевой дом пустует в самый разгар сезона туризма. Такой снимают реже, чем однокомнатные, экономя, а Чанбину впустить родимых гостей не жаль до тех пор, пока Феликс не выбирает себе спальню, уверенно заявляя, что собирается остаться с ночевкой. Пусть остаются уже все, но нет же, остальные отвечают, что обязательно вернутся домой, и Чанбину лучше не оставлять Феликса одного в таком месте. Под птичий трот Чонина только плакать. Чанбин ведь не готов на следующий шаг, а, если Феликс посчитает, что он сачкует, то второго шанса не будет. Хёнджин напаивает друга из доброты: засыпай и проблема решится сама собой. Минхо с Чаном играют в бильярд, пока любимый не приглашает выступить дуэтом. Розовые сопли чужой любви заставляют других отвернуться. Касаясь голыми стопами пальцев ног Чонина, Хёнджин играется, погрузившись в раздумья. — Что хену сделать для тебя? — отчего-то звучит пошло. Такие слова действуют на Чонина, потому что он сам ничем не лучше их. Поднимаясь на второй этаж, он лишь врет, что ищет уборную, Хёнджин закрывает за ним дверь, отражаясь рядом в зеркале. Поправляй волосы, мой руки, освежи лицо и снова возьмись за волосы – столько раз, сколько хочешь. В теплой ванной, приобретающей летом запах дров, которым не откуда здесь взяться, Хёнджин готов ждать столько, сколько потребуется. «Я ведь жить без тебя не могу», «люби меня сильнее, потому что я умираю от чувств к тебе», — первая просьба к официальному партеру остается непроизнесенной. Хёнджину не стыдно показаться жалким. Конечно, это легко, ведь Чонин не осудит. Чонин молчит, и он тоже. Говорить нет нужды. Быть вместе, понимать друг друга без слов, расслабленно вздохнуть и сделать мысленный перерыв – намного важнее. Чонин понял, что ему нравится мята слишком рано – во всем: жевательные резинки, энергетики, чаи, сигареты. Всегда мята была удачной, всегда к месту. Она должна была быть, рядом, под рукой, холодить рот, жечь горло, и летом, и зимой, даже осенью, когда особенно следишь за тем, чтобы не простудиться. У этой дуратской зависимости не было логического обоснования, она просто была, а он просто в ней нуждался. Знал, что нуждается в этом терпком холодке, не разумом, а сердцем, и, сколько бы не проходило времени, вновь к ней возвращался. — А помнишь? — возникает улыбка на губах омеги. Тогда, на заправке, они воспользовались уборной вместе. Хёнджин сказал, что это его ответственность, из-за Чонина у него встал. До этого у них был только один раз, а в уборной какой-то глуши он впервые взял в руки чужой член. Хёнджин сказал, что никому об этом не расскажет, чтобы тот меньше нервничал, но Чонина это обидело, как и то, что вечером, когда Хёнджин поцеловал его, Суа сказала не обращать внимания на это, сказала, что он лезет с поцелуями ко всем, когда пьян. — Как это было? — спрашивает он. — Наш первый раз. Что ты почувствовал? Для Чонина: довольно милым образом, с привкусом конфет и будоражащим тело страхом. — Жарко и душно, — голос Хёнджина тихий. — Мое сердцебиение или твое? – не мог перестать думать об этом. Всё ли тебе нравится? Нравится ли так же сильно, как мне? Хорошо ли? Не больно ли? Твое лицо, выражения, которые видел впервые, заставляли влюбиться сильнее. — Он усмехается, смущаясь. — У меня выскальзывал несколько раз. Ты заметил? — Заметил. Чонин улыбается вместе с ним и, вынув жвачку, ищет урну. «Милый, зайчик, солнышко, котик» – хотелось сказать что-то подобное, но не нашлось ничего лучше, чем «хен», и он продолжал звать его так в надежде, что тот поймет, что Чонин имеет ввиду, пока сам был не уверен, что это значит. В двенадцать лет он осознал чувства, а в семнадцать – боялся признавать, что они не взаимны, или не знал, что с ними делать. Один страх перетекал в другой. Когда слишком много чувств для одного человека, даже самые приятные чувства становятся невыносимыми. И Чонин прощался с ним не только в день его отъезда, он делал это каждый день, каждую встречу, пока последних поцелуев не стало так много, что он сбился со счета. Чонин дотрагивается пачки сигарет в кармане брюк, но не торопится вынимать их. Хёнджин так наивно спросил, почему он начал курить. Разве не чувствует запах? Мята, лайм, лимон, жасмин – Хёнджин пахнет свежестью, такой больше нигде нет. Печали Чонин не чувствует, ни сожалений, ни грусти. Так было, и пусть. Некого винить, кроме себя, а зачем себя винить, если ничего от этого не изменится? — Я нашел работу, — заявляет он довольно. — Официальную, с полной ставкой. Угадай где. — Здесь? — Ты хочешь, чтобы я остался здесь? — вздергивает брови омега, поджимая губы. — Чонин-а, — тянет жалобно альфа. — Да, хен? Его мучения удивительно соблазнительные. Хёнджин всегда был чувствительным, хотя в школьные времена о нем ходили дурные слухи: его называли сердцеедом и плейбоем. — Это из-за Чана? — неожиданно спрашивает Хёнджин. — «Чан-и хен это, Чан-и хен то» — все разговоры только о нем. Тебе не нравилось, когда так шутил мой папа, но, когда родители говорили о вас с Чаном, ты никогда не отнекивался. — Я надеюсь, это шутка. — Чонин брезгливо щурится, резко отрываясь от раковины. — Между нами почти десять лет разницы, конечно, я не воспринимал его всерьез. — Так ли это? Или тебе удобно говорить так сейчас? — Лучше замолчи. Хёнджин дергает его к себе и, нахмурившись, недовольно поджимает губы. — Я против! Мы едем в Сеул! — Ладно, — с дрожащей улыбкой неуверенно соглашается Ян. — «Ладно»? Но… — расстраивается тот. — Ты не должен оставлять перспективную работу из-за меня, — вымученно признается он, прижавшись к его животу. Сложно воспринимать человека всерьез, когда тот сидит на унитазе, вот и Чонину не удается. — Ты уж определись. — Я хочу восполнить всё то время, что мы потеряли. — Может, оно к лучшему. Теперь ты возмужал и можешь даже повысить на меня голос, — смеется Чонин, получая удар лбом в живот. — Я не кричал! —возмущается альфа. — Да? А мне понравилось. Ну и ладно. — Ничего не ладно! Мы же поедем в Сеул? Я попросил маму выбрать новое постельное, — он заискивающе смотрит вверх, на улыбку, замершую вместе с дыханием. В такие редкие моменты внутри возникает странное чувство трепета, подтверждающее, что ты делаешь всё правильно. Хёнджин испытывает его впервые за долгое время, когда, присев на угол ванны, Чонин говорит: — Я выбросил те цветы. — Какие? — спрашивает Хёнджин прежде, чем догадаться. — От этого…? — Кивок подтверждает его мысли. — Когда мы поедем? Отвезешь меня на собеседование? — простой кивок делает Чонина невероятно счастливым. — Это лаборатория при университете, туда не так просто попасть. Может, я не был в числе лучших студентов, но на хорошем счету у преподавателей. — А цветы? Нравятся? — Не особо. Они нравятся тебе, — Чонин жмет плечами. Хёнджину нравится взгляд, которым тот смотрит на него. Ему хочется знать больше.