Во имя счастья

Черная крутая тачка,

В ней грустная папина дочка.

Стиков фиолетовых пустая пачка,

В этот раз последняя точно.

Вся Москва как на ладони,

Режу свысока тонкие запястья

Во имя счастья.

Во имя счастья.

      Боль — то, что существует вне времени и пространства. Физическая боль ничто по сравнению с душевной. Раны на теле заживают. Раны на душе остаются с тобой навсегда. Даже время бессильно против них. Оно не способно заштопать раны, а лишь накрыть марлевой повязкой новых впечатлений. Проблема в том, что она слетает от маленького дуновения ветра. Стоит свежему воздуху попасть на рану, как она снова начинает болеть и кровоточить на непогоду. Время — плохой доктор. Особенно для тех, для кого боль становится привычной. Порой Мэнди казалось, что на её сердце скоро не хватит места для плохо наложенных повязок. Она получала бесконечные удары судьбы, и ей нужно было как-то справляться, искать обезболивающее, от которого станет хоть немного легче. Мэнди ещё в восемь нашла своё. Если хочется кричать или плакать от боли, нужно просто заткнуть эмоциональную боль другой, более сильной в моменте.       Нож отлично помогает в таких ситуациях: несколько тонких полосок на запястье или ноге — и на мгновение становится легче. Ты больше не думаешь о проблемах в доме, о собственной никчёмности, о синяках. Важна лишь красная полоска на теле. Смотреть на кровь, чувствовать боль — особый вид мазохистского удовольствия. Красное на белом завораживает. После этого ты можешь сделать вдох. Ты снова чувствуешь себя живым. Ты рисуешь узор. Ты контролируешь хоть что-то в своей жизни. Важна только эта аккуратная струйка крови. Только от тебя зависит сила нажатия: нажал слишком сильно — и кровь можно будет не остановить. Это не способ убиться — это её способ обрести хотя бы временный покой. Это освобождение и наказание одновременно.       Потом уже к этому прибавились сигареты, наркотики, алкоголь. Всё это позволяло не думать, не чувствовать, это придавало её существованию хоть какой-то смысл. Тогда она поняла, почему маму никогда не смущали побои. Синяки заживут, а чувство одиночества и ненужности никуда не денется.       Когда Микки впервые случайно заметил шрамы на её теле, Мэнди подумала, что он убьёт её. В его глазах было столько злости, что он сразу напомнил ей отца. Она постаралась собраться с мыслями, ожидая боли. Но вместо этого его занесённый кулак с глухим ударом врезался в стену напротив, а не в неё. Он резко поднял её голову и заставил посмотреть ему в глаза.       — Что это? — спросил он, его голос дрожал от гнева и непонимания.       Мэнди почувствовала, как внутри неё закипает страх, но она знала, что должна быть сильной. Её слова едва слышно сорвались с губ:       — Это не то, что ты думаешь…       — Удиви меня, откуда у тебя порезы на теле в местах, которые сложно обнаружить? — спросил Микки, его голос звучал как грозовая туча, готовая разразиться.       — Так легче, — выдохнула Мэнди, её сердце колотилось в груди, а дыхание стало поверхностным.       — Зачем? — спросил он, прижимая её к стене, сжимая её руки так сильно, что она почувствовала, как кровь оттекает от пальцев. Он лишал её возможности сбежать и сопротивляться.       — А зачем ты избиваешь окружающих? Почему ходишь с отцом на его рейды? Почему куришь? Почему трахаешь всё, что движется? — с вызовом спросила Мэнди, заглядывая ему в глаза. Не было смысла притворяться и скрывать, а лучшая защита — это нападение.       — Это другое: я не причиняю боль себе.       — Мне не легче от чужой боли. Только своя позволяет чувствовать себя живой. Это единственное, что я могу контролировать, — сказала Мэнди, а потом едва слышно добавила: — Я заслуживаю этого.       — Ты не заслуживаешь этого. А если лезвие пройдёт слишком глубоко? А если ты занесёшь инфекцию и умрёшь? — с отчаяньем спросил Микки и едва слышно добавил: — Я не могу тебя потерять. Я без тебя не вывезу.       Мэнди почувствовала, как стыд заползает в её грудь, сжимая её сердце в тиски. Она подвела самого родного человека, который всегда был рядом, когда ей было плохо. Кажется, это её карма, её участь, написанная в книге судеб, и она не могла ничего с этим сделать.       — Что мне делать?       — Секс, наркотики, алкоголь? — предложил Микки, а потом отошёл и с улыбкой предложил: — Хочешь, я научу тебя курить?       — Хочу, — улыбнулась Мэнди.       Выйдя на скрипящее крыльцо, Микки достал из кармана мятую пачку. Зажжённая спичка озарила его лицо, прежде чем он протянул сестре тлеющую сигарету. Она неуверенно взяла её, сделала глубокий вдох и тут же закашлялась. Горло жгло огнём, и на глаза выступили слёзы.       — А ты думала, что это легко? — он сжал губы в улыбке и сделал затяжку, выпуская дым в воздух. — Надо тренироваться.       Мэнди взглянула на него с недовольством и попробовала снова. На этот раз осторожнее, и почувствовала, как дым обжигает её лёгкие. Стало спокойнее, мысли ненадолго покинули её бедовую голову.       Микки бросил ей пачку.       — Это тебе. Только не надо больше резать себя.       Мэнди кивнула, но в её душе царила такая тьма, что ни сигареты, ни алкоголь, ни мужчины не могли от неё избавить. Порезы давали ей гарантированное облегчение, хоть и временное. Это был её способ справляться с внутренней болью — физическая боль отвлекала от душевной.       Когда становилось слишком сложно, она могла провести по ним ногтями и почувствовать, что всё не так уж плохо. Это ощущение было знакомым и успокаивающим, как старый плед в холодную ночь. В такие моменты мир вокруг неё терялся, а оставалась лишь она, её тело и тот краткий миг облегчения.       Чёрная крутая тачка Каньяты везла её в будущее, где больше не будет Микки. Он больше не предложит ей покурить и не обнимет. На глаза навернулись слёзы, она зажмурилась, не позволяя эмоциям вырваться на свободу. Она взрослая. Она справится со всем сама. Она сжала одной рукой пустую пачку сигарет и нажала на порез. На ногах порезы уже давно не заживали. Хотя она старалась каждый раз обрабатывать их и скрывать от своих постоянных и временных партнёров.       Вот только помимо Микки никто не спросил, зачем она это делает, и не попытался её остановить.       Всем всегда было плевать. А когда у Микки появился Йен, это перестало волновать и его. Но, несмотря на это, ей будет не хватать брата и его парня. Они единственная радость в её жизни, они заставляли верить, что любовь существует.       Мэнди наблюдала за их отношениями с самого начала. Она видела, какие взгляды они бросают друг на друга, когда никто не видит, как остаются в одном помещение, будто бы случайно. Она делала вид, что так и надо и недопытывала своего ненастоящего парня, с кем он встречается на самом деле.       Мэнди, наверно, даже раньше брата поняла, что он гей, что он не такой, как их ебанутое семейство. И дело было не только в ней. Просто он ещё с их странной поездки в лагерь бросал на её одноклассника слишком долгие взгляды.       Йен нравился не только ей. Её забавляло, как Йен приходил к ней, и они с Микки уединялись в ванной, туалете или соседней комнате, считая, что она не обратит внимания на характерные звуки.       Забавные.       Но она продолжала играть в эту игру. Она не влезала: каждый имеет право на тайну. Если бы отец узнал о том, что Микки и Йен встречаются и спят, он бы их убил. Больше, чем женщин и негров, он ненавидел только геев. Учитывая гомофобский настрой отца, Мэнди гордилась тем, что Микки вообще решился на это. Что позволил своим чувствам победить над предрассудками. Она знала, как много это для него значило и как сильно он боится, что тайное станет явным. Поэтому не лезла с расспросами и продолжала делать вид, что ничего не подозревает. Она знала, что он боится её вопросов, поэтому молчала. Лишь однажды, когда отец с братьями уехали по делам и он попросил освободить дом, она не выдержала.       — Предохраняйся, — сказала Мэнди ему, — и хорошо проведи время со своим возлюбленным.       — Спасибо, — кивнул Микки, а потом понял, что она сказала, и побежал догонять, но Мэнди была быстрее.       Мэнди с улыбкой вспоминала тот день. Кажется, тогда она пошла на встречу с Липом: тогда она ещё надеялась, что у них всё получится. Но увы…       Она всё равно ни о чём не жалела. Даже о том, что ей пришлось провести несколько дней, заполняя бесконечные документы в институт. Она хотела, чтобы хотя бы у него всё вышло. Она жалела, что Вселенная подарила ей внешность, но обделила мозгами. Будь её средний балл хотя бы больше трёх, она бы тоже попыталась выбиться в люди.       Но увы…       Поэтому она сидела в машине, улыбалась Каньяте и надеялась, что с ним она сможет обрести покой и научится успокаиваться не вредя себе.       Возможно, им с Липом будет лучше порознь. Он будет счастлив. Получит диплом, найдёт нормальную работу и поможет своей семье. Они этого заслуживали.       А Мэнди…       Возможно, и она сможет обрести его с Каньятой.       Возможно, отъезд — это единственное правильное решение. Она лишь надеялась, что не повторит историю лучшего друга. Когда Микки женился на Светлане, Йен принял такое же решение:       — Я не могу видеть его с ней. У них будет ребёнок, а я лишний. Я должен уехать, во имя своего и его счастья.       Мэнди кивнула, сейчас она как никогда его понимала.       Его отъезд стал ошибкой, он всё равно вернулся домой.       Она надеялась, её отъезд станет волшебной путёвкой, шансом стать кем-то, кроме местной шлюхи.       Всё, что мы делаем, делаем во имя счастья: своего или чужого.       Во имя счастья на её руках многочисленные шрамы, которые даже не успевают зажить.       Во имя счастья вместо того, чтобы поговорить и попытаться объясниться с Липом, попробовать наладить с ним отношения, она бросилась в кровать к первому встречному.       Во имя счастья она едет с ним в новую жизнь, надеясь, что что-то изменится.

Как отвратительно жить к самому себе лицом,

Когда некого назвать отцом,

Когда родная мать закладывает телек

Вместе с обручальным кольцом,

Когда у взрослых поважнее есть дела,

Чем ребенок и его страшный сон

О том, что он ни в чем не виноват,

О том, что он виноват во всем.

      Отъезд из родного города стал самой большой ошибкой в её жизни. Каньята был ужасен. В списке самых плохих решений при огромном выборе её ошибок это лидировало.       Ужас в том, что её предупреждали. Но она не поверила: ни Йену, который прямым текстом говорил, что она заслуживает большего, ни Микки, который нашёл её возле старого заброшенного дома за несколько часов до её отъезда.       После секса с Липом, когда он не смог ответить ей на признание в любви, она сбежала в место, которое считала своим местом силы. Она готова была остаться, если бы он ей соврал. Если бы сказал, что она ему дорога, что она не просто игрушка для удовлетворения. Но его не хватило даже на это.       Она хотела попрощаться с местом, которое стало ей ближе, чем дом. Её покой был нарушен: рядом сел Микки, накинул на неё свою куртку и закурил сигарету.       — Я знал, что найду тебя тут, — улыбнулся Микки, усаживаясь рядом на заброшенном здании на краю города. Она с детства убегала сюда. Это их место, где можно снять маски и быть просто собой. Двумя одинокими детьми, которые ищут опору и поддержку друг в друге.       — Зачем искал?       — Спросить: ты про переезд серьёзно?       — Да, чемоданы собраны. Завтра с утра мы уезжаем.       — Нахуя?       — А зачем я тут? — задала встречный вопрос Мэнди, поворачиваясь к брату.       Он достал из кармана пачку сигарет и протянул ей одну. Всё как раньше. Ей будет его не хватать. Микки пожал плечами: Йен изменил его, но говорить о любви ему всё ещё сложно. Проявлять мягкость и нежность всё ещё было чем-то запретным и странным. Она дорога ему, но у него своих проблем вагон. У него есть о ком заботиться: жена, сын, любовник. Ей будет их не хватать, но она не может остаться из-за них. Это явно того не стоит.       — Вот видишь.       — И что, так просто бросишь меня?       — Мик, ну я же тебя не одного бросаю, а с Йеном, — словно маленькому объяснила очевидные вещи Мэнди, а потом искренне попросила: — Постарайся не попасть в тюрьму и не превратись в отца.       — Да не буду я похож на этого мудака.       — Как скажешь, — кивнула Мэнди, — и с тюрьмой я серьёзно.       — С хуя ли?       — Иначе упустишь своего дорого рыжика, — просто ответила Мэнди. — С ним что-то происходит, я волнуюсь. Но я верю, вы справитесь вместе. Поэтому сделай милость: не похерь то, что у тебя есть.       — Какая ты умная стала. И ты правда не против наших отношений? — всё же спросил Мик.       Они так и не поговорили об этом. Он просто приволок невменяемого Йена домой и уложил в свою кровать. Мэнди сделала вид, что так и надо. Она не сказала, что видела их раньше, что она болела за их отношения едва ли не больше, чем за свои.       Может, она и дура, но не слепая ведь. Йен ей нравился, и не только тем, что не хотел залезть под юбку и видел в ней её саму. Ей нравилось в нём то, что он заставляет её брата смягчаться, и если кто-то и может уберечь Микки от него самого, то это Йен. Они совершенно разные, но чудесным образом дополняли друг друга.       Она искренне радовалась тому, что Микки нашёл кого-то хорошего, кто способен сделать его лучше. Возможно, Йен — единственный шанс Микки выбраться из того дерьма, в котором они давно жили. Может, с ним он закончит с криминалом и попробует зарабатывать легальными способами, может, с ним он поймёт, что избиение кого-либо — это не самый хороший способ сбросить стресс. А тюрьма — это не то место, в которое нужно возвращаться с завидной регулярностью.       — Микки, я люблю тебя и хочу, чтобы ты был счастлив. И мне нравится Йен, пусть сейчас он и бесится, — честно призналась Мэнди, а потом справедливости ради добавила: — С другой стороны, у него есть повод.       — Почему?       — А кто женился на русской шлюхе и заделал ей ребёнка?       — У меня не было выбора, — честно сказал Микки, а потом взял её руки в свои, заглянул в глаза и спросил: — Думаешь, это ошибка?       — Нет, — помотала головой Мэнди, — думаю, это позволило тебе признать свои чувства и послать отца с его скрепами. Ты заслуживаешь быть счастливым. Ты имеешь право любить того, кого хочешь. Ты можешь подставляться, если тебе это нравится, и не его это собачье дело, с кем ты спишь.       — Надо было его послать ещё давно, — тяжело вздохнул Мик. — Ещё когда он первый раз тебя ударил. Прибить его нахуй. Возможно, тогда было бы легче, и ты сейчас не уезжала.       — Ты слышал, о чём я тебя просила: не попади в тюрьму. Я не буду с другого конца света ездить тебя навещать, и меня всё ещё бесит, когда меня досматривают.       — Ты разбиваешь мне сердце, — пафосно сказал Мик, а потом добавил: — Если будут проблемы, звони или пиши. Труп Каньяты будут долго искать и не найдут. Я не позволю какому-то тупому негру бить свою сестру.       — Это расизм, но я обещаю, что он не ударит меня. И я уйду, как только пойму, что не вывожу.       — Благодаря нашему ебанутому отцу у тебя слишком высокий болевой порог. Главное, чтобы не стало слишком поздно.       — Мик, не загоняйся. Я большая девочка, я справлюсь со всем. Милковичи не сдаются и не страдают.       — Я люблю тебя, малыш, и прости, что так редко говорил тебе это, — сказал Микки.       Он укутал её в объятия.       — Я тоже люблю тебя, братик.       Он оказался прав. И Йен оказался прав, а она в очередной раз проебалась. Оказавшись сама виноватой в своих несчастьях. Именно поэтому она сейчас лежала в больнице. Дышать всё ещё было тяжело, и всякие проводочки пугали её похуже того, из-за чего она попала сюда. Вокруг царила тишина, прерываемая только звуками мониторов и шагами медсестёр. Она пыталась успокоиться, но мысли о том, что произошло, не давали покоя. Каждый шорох казался ей предвестником чего-то плохого, и страх заполнял её сознание. Она знала, что должна бороться, но в этот момент ощущала себя беззащитной и одинокой.       Жизнь с Каньятой не заладилась с самого начала. Он решил, что теперь она его собственность, и у неё не было права голоса в их отношениях. Ей нужно было готовить, заботиться о нём, ходить с ним в клуб и подчиняться каждому его требованию. Нарушение правил наказывалось сурово.       С каждым днём её мир сужался, и она всё чаще ощущала себя в клетке. Вначале она пыталась угодить ему, надеясь, что со временем он изменится и станет более понимающим. Но вместо этого его требования становились всё более жестокими. Она теряла себя, забывая о своих мечтах и желаниях. Каждый раз, когда она пыталась высказать своё мнение или проявить независимость, он реагировал гневно, силой показывая ей на её место.       Синяки не сходили с её тела, но он говорил о любви, каждый раз извинялся, и она прощала его. Считая, что это не самая большая цена за крышу над головой, внимание и заботу, которую он давал ей. А потом она пришла с работы на пятнадцать минут позже обычного. У сменщицы заболел сын, и она отпросилась пораньше, поэтому Мэнди пришлось самой закрывать ресторан, в котором она работала официанткой.       Каньята встретил её у порога, уже заведённый донельзя.       — Ты опоздала, — недовольно заметил он.       — Прости, я…       — Молчи и раздевайся.       Мэнди кивнула, её сердце забилось быстрее. Она медленно начала снимать куртку и обувь. Внутри неё бушевали противоречивые чувства. Ей следовало бы испугаться, убежать, скрыться от этого момента, но она верила, что он не причинит ей вреда. Эта её ошибка и привела её на больничную койку. В этот раз он превзошёл самого себя.       Он схватил её за волосы и резко сдёрнул блузку вместе с курткой.       — Какая же ты тупая медленная сука, — произнёс он с презрением. — Быстрее, я и так ждал тебя слишком долго.       Мэнди почувствовала, как холодный пот пробежал по спине. Она сняла остальную одежду в рекордные сроки, стараясь не думать о том, что происходит. Стараясь не обращать внимание, что она стоит абсолютно обнажённая перед полностью одетым мужчиной. Внутренний голос кричал ей, чтобы она остановилась, чтобы она защитила себя, но страх и надежда на лучшее затмевали разум. Он знает, что делает. Ей нужно просто слушаться и выполнять то, что он ей говорит. Это правильно. В её семье всё было точно так же.       Каньята осмотрел её тело с плотоядной улыбкой, легко потрепал за щёки в ободряющем жесте, а потом с силой дёрнул за волосы, заставив опуститься на колени. В этот момент она ощутила полное бессилие. Все её попытки сопротивляться и бороться за свою безопасность казались тщетными. Она посмотрела в его глаза, полные агрессии и пренебрежения, и поняла, что оказалась в ловушке.       — Соси, — твердо сказал он, не притягивая её к себе.       Мэнди не хотела. Она устала на работе. Ей хотелось просто принять душ, лечь спать и забыть о том, что произошло.       Она попыталась отказаться, помотала головой, но он больно ударил её по лицу. На глаза навернулись слёзы, было унизительно и страшно. Внутри неё бушевали противоречивые чувства: гнев, страх, обида. Она знала, что это не должно происходить, но в тот момент её тело словно отказалось подчиняться разуму. Она открыла рот, стараясь принять его возбуждённый член. Он был большой, слишком большой, чтобы погрузить его целиком, как он любит. Она сосала головку, стараясь помогать себе руками. Она надеялась, он кончит и отпустит её. Ей нужно только немного потерпеть.       Но ему этого было мало.       — Ты сама во всём виновата, — сказал он, ударяя её по рукам: он хотел, чтобы она удовлетворила его только ртом. Он ухватил её за волосы, заставляя полностью взять член в рот. Слёзы текли, смывая дешёвую тушь. Горло першило, но она старалась сосать. — Я просил тебя прийти вовремя. Я голодный сижу жду тебя. А ты шляешься непонятно где. Небось ходила ебаться с кем-то. Да, шлюха? Что-то для шлюхи ты сосёшь как-то слишком плохо.       Он надавил её голову, заставляя взять глубже. Иногда у неё такое получалось, но сейчас она была не готова. Но он не спрашивал, он просто брал то, что считал принадлежит ему.       Её начало тошнить, она начала задыхаться. Она резко отстранилась, стараясь вдохнуть воздух и успокоить рвотные позывы.       — Это не то, что ты подумал, — попробовала оправдаться Мэнди, когда смогла говорить.       Вот только то, что она не смогла его принять, разозлило его ещё больше. Его глаза вспыхнули яростью, и он занёс кулак, ударив её в живот, затем в грудь. Боль пронзила её, заставив задохнуться. Она попыталась сгруппироваться, но сил у неё хватило лишь на то, чтобы подтянуть колени к груди.       — Ты мерзкая, жалкая. Даже отсосать нормально не можешь. Ни на что не способная дрянь, — повторял он, нанося удары.       Слова задевали сильнее действий.       Она снова ошиблась, она снова всех подвела.       Она не способна даже удовлетворить его.       Глупая, бесполезная.       Она словно вернулась в детство. Особенно, когда Каньята, не переставая наносить удары по её измученному телу, стянул с неё юбку и резко вошёл в неё.       Было больно, но она даже не пыталась сопротивляться. Он прав, а она сама виновата. Он резко поднял её и опустил на диван, она больно ударилась головой об подлокотник.       — Тупая идиотка, — хрипел он, вколачиваясь в неё. — Ты во всём виновата. Ты это заслужила.       Каждое слово проникало в голову, она пыталась кричать, и он схватил её за горло, перекрывая кислород.       Перед тем, как потерять сознание, ей показалось, что ей снова пятнадцать и над ней нависает не Каньята, а собственный отец.       — Ты во всём виновата, — говорил он. — Ты убила мою жену. Ты убила свою мать.       Ты заслуживаешь наказания.       Он говорил это, когда приходил к ней в комнату и стягивал с неё узкие шорты. Он разворачивал её спиной к себе и быстро и жёстко втрахивал в её кровать. Он убеждал её — это правильно, так и должно быть.       Она видела его пьяное злое лицо и мечтала, чтобы всё закончилось. Она слишком устала, ей так хотелось обрести покой, искупить вину и уйти туда, откуда нет возврата. В этот раз она была слишком близка к этому, вот только сердобольные соседи вызвали полицию и скорую.       Возможно, это и спасло её.       Возможно, это и была их главная ошибка. Если бы они этого не сделали, она сейчас не лежала бы на больничной койке и не думала о том, как ей заплатить по счетам. Она бы не пыталась понять, что ей делать дальше. Но голова была пустая — то ли от сотрясения, то ли от лекарств.       Вокруг неё стоял запах дезинфицирующих средств, а яркий свет больничной палаты резал глаза. Мэнди попыталась приподняться, но тут же ощутила головокружение и боль в висках. Она снова легла на подушку, закрыв глаза.       В дверь палаты постучали, и вошёл полицейский. Он задавал вопросы о том, кто довёл её до такого состояния. Мэнди, не испытывая угрызений совести, сдала Каньяту. Она хотела, чтобы он ответил за всё, что сделал с ней. За то, что из-за него она чуть не превратилась в свою мать. Это было так близко. Врачи сообщили, что у неё случился выкидыш. У неё было внутреннее кровотечение, повреждение печени и сотрясение. Она была уверена, что такие, как Каньята и её отец, не должны размножаться. По крайней мере, она не готова была участвовать в этом, хоть обе её беременности были именно от этих мразей. Но она не хочет прятаться в алкоголе и наркотиках, виня своего ребёнка во всех бедах мира. Мэнди знала, каково расти в таких условиях, и не готова подвергать такой жизни своих детей. Она не хочет, чтобы её дочь пережила то, что она.       Теперь у неё был шанс изменить свою жизнь. Она решила, что больше не будет позволять никому управлять ею. Мэнди понимала, что ей нужно не просто выжить, но и начать новую жизнь, где она станет хозяйкой своей судьбы. Она не могла позволить себе стать жертвой обстоятельств.       Когда полицейский продолжал задавать вопросы, она отвечала чётко и уверенно. Каждый её ответ был наполнен решимостью. Она знала, что это её момент — момент, когда она может разорвать порочный круг насилия и страха. Она хотела, чтобы Каньята ответил за свои поступки, чтобы другие не страдали так же, как она.       Поэтому она выполнила просьбу Микки и ушла, когда Каньята перешёл все границы. Проблема в том, что она не знала, что делать дальше. Ей предстояло расплатиться с больницей за лечение, а также найти жильё — у неё не было ничего за душой. Работая официанткой, много не заработаешь. Её коллега Кристен давно предлагала ей попробовать себя в эскорте. Мэнди ведь довольно миловидная, с высоким болевым порогом — считалось, что она будет пользоваться спросом. Но Мэнди всегда считала это мерзким и унизительным. Её уже много раз называли шлюхой, и ей не хотелось стать ею на самом деле. Она не могла смириться с мыслью, что её тело станет товаром, а её достоинство будет продано за деньги.       Однако теперь, когда ситуация стала критической, у неё не осталось других вариантов. Мужчины приносили лишь боль и разочарование, а в эскорте она хотя бы могла получать деньги за то, что её использовали. Это было неидеальное решение, но в её голове возникла мысль: «Может быть, это единственный способ выжить?»       Она могла вернуться домой, но не была уверена, что её там кто-то ждал. Да и что будет дальше? Лип поманит её пальцем, и она придёт. Потом психанёт и найдёт такого же, как Каньяту, и всё начнётся заново.       Может, эскорт — это не так плохо?       Мужчины приносят лишь боль и разочарование, а так она хотя бы будет получать деньги за то, что её используют.