Во имя счастья

      Не подходи, кошка дикая шипит,

      Я сжимаю крепко зубы, видишь, у меня шипы.

      Что вы сможете мне дать, вы жалки все и глупы,

      Вы не сможете ни грамма моей боли ощутить.

      На концертах миллион синтетических огней,

      Но вот только ни один из них так и не согреет.

      Я хотела стать для мамы своей главной героиней,

      Но мамуля обнимала не меня, а героин.

      

      «В мире, полном ненависти, нужно уметь надеяться. В мире, полном зла, нужно уметь прощать. В мире, полном отчаяния, нужно уметь мечтать. В мире, полном сомнений, нужно уметь верить», — фразу Майкла Джексона Мэнди услышала по телевизору, когда ей было шесть. Надеяться на лучшее у неё не получалось, зато вера крепко поселилась в её сердце. Телевизора у них дома не было, зато она смотрела его у тёти, когда отец в очередной раз угодил за решетку, а мать сорвалась и выбрала героин вместо детей. Микки сказал, что видел её пару раз. Она пыталась вытащить их маму со дна, но была слегка странной. Она любила готовить, называть её куклой и по вечерам смотрела сериалы о любви. Она ненавидела мужчин, даже если им всего восемь. Поэтому девочка выносила брату еду и помогала забираться в комнату через пожарную лестницу, когда дома было совсем невыносимо. С тетей было не многим лучше, порой она срывалась, вела себя странно, кричала, бросалась в неё одеждой, ненавидела некого Джона и путала её с ним. Мэнди не знала, что пугало её больше: пиздец, творившийся дома, или безумие тетки. В итоге она смирилась и с тем, и с другим.       Вера помогала ей в этом. Она не позволяла сдаться, опустить руки и исчезнуть в пустоте. Пусть это было наивно и самонадеянно, но Мэнди знала: если этот крошечный, едва тлеющий огонёк веры погаснет, она растворится в небытии. У неё не останется ни одной причины жить эту жестокую и несправедливую жизнь. Она была той самой лягушкой из старой сказки, которая взбивала молоко, отчаянно надеясь выбраться. Но, помимо бесполезных маханий лапками, Мэнди продолжала верить в людей. Она надеялась, что кто-то протянет ей руку помощи, что однажды всё изменится. Верила в добро, хотя никогда не видела его.       Вера была её личным чудом. Она заставляла её улыбаться и не давала сломаться в самые тяжёлые моменты.       Когда Мэнди была маленькой, она верила, что однажды у неё появится семья, которая будет любить её вопреки всему.       Став старше, она верила, что мама выздоровеет, отец выйдет на свободу и всё начнётся заново — лучшая жизнь. В подростковом возрасте она надеялась стать частью безумного семейства Галагеров. Она верила, что у неё что-то получится с Йеном, а потом с Липом.       Уезжая с Каньятой, Мэнди думала, что получила билет в лучшую жизнь. А когда он впервые поднял на неё руку, а потом пришёл с букетом цветов извиняться, она верила, что это никогда не повторится.       Люди любят верить в глупости: в Деда Мороза, единорогов, в то, что всё будет хорошо. Она долго верила в счастливый конец. В человека, который сможет увидеть её душу за телом. Который захочет вытащить её из тьмы, с которым она обретет счастье.       Теперь она выросла и поняла — Деда Мороза не существует. Ей двадцать, и она устала верить. Постоянное разочарование стало её верным спутником. Единственное, во что она продолжает верить, — это в саму себя. Она больше не просит. Она приходит и берёт.       Работать в эскорте оказалось проще, чем она представляла. У неё есть свой сайт, где каждый желающий может выбрать её для свидания. Удивительно, но не все ищут только секса — кому-то нужно просто произвести впечатление на окружающих, кому-то — поговорить, избавиться от одиночества, почувствовать себя нужным.       Она научилась различать клиентов с первого взгляда. Одни заказывали её, чтобы показаться на публике с эффектной девушкой — такие выбирали дорогие рестораны, театры, закрытые вечеринки. Они держались подчеркнуто вежливо, иногда даже скупо касались её руки, словно боялись лишнего движения. Другие были разговорчивы, словно копили слова неделями, а потом выплёскивали их, пока она кивала и слушала, делая вид, что ей действительно интересно. А были и те, с кем приходилось быть особенно осторожной. Их желания выходили за рамки привычного. Они просили её быть грубой или, наоборот, беспомощной, они играли в изнасилование, и порой это выходило за рамки игры. Они оставляли шрамы, синяки. Она боялась, что однажды они перейдут черту и её труп найдут где-то в реке. Тех, кто любили унижать, издеваться и причинять боль, немало. Но они, в отличие от её отца, за это платили. И благодаря этому можно пережить некоторые неудобства, к тому же у Мэнди теперь есть страховка — и она знает, что каждая такая встреча принесёт ей не только неприятные воспоминания, но и бонусы, которые позволят купить новую сумочку и не переживать о том, как заплатить за квартиру.       Она давно перестала смотреть на клиентов как на мужчин и искать в них ключ к своему спасению. Они превратились в задачи, которые нужно решить. Улыбнуться в нужный момент. Притвориться заинтересованной. Правильно поставить голос, вовремя раздеться, застонать, похвалить, заплакать. Это была работа — сложная, иногда неприятная, но чётко выстроенная. А когда очередной клиент оставлял щедрые чаевые, она напоминала себе, что в этом городе мало кто может позволить себе такой комфорт — выбирать, с кем проводить вечер, и не задумываться о завтрашнем дне.       Иногда она всё ещё выходила на смены в ресторане. Это помогало чувствовать себя нормальной, хотя по сути отношение там было не намного лучше. Всегда находились те, кто не гнушался шлёпнуть её по попе или отпустить тупую шуточку. Смен становилось всё меньше, ей всегда тяжело давалось отпустить прошлое. Ещё она начала внимательнее следить за собой. Правильное питание, зал, дорогая косметика, массажи. Чем дороже она выглядела, тем больше ей платили. Её тело стало её главным капиталом, её пропуском в более высокую лигу, где мужчины оставляли конверты с деньгами без лишних разговоров.       Раньше она была маленьким котёнком, который подходил к каждому прохожему, подставляя спину и мечтая о том, чтобы её погладили, приласкали, забрали домой. Она была готова на всё, лишь бы кто-то впустил её в свою жизнь, согрел, дал почувствовать себя нужной. Каждый жест доброты воспринимался как лучик света в мрачном мире.       Теперь всё изменилось. Она выросла, отрастила острые зубы и научилась защищаться. Ей больше не нужны подачки. Она не ждёт ни тепла, ни любви. Она сама добывает себе пищу, сама выбирает, где ей быть, с кем, как долго. Теперь она идёт по улицам уверенно, с гордо поднятой головой.       Правда, иногда, засыпая в одиночестве в своей маленькой квартире рядом с двумя соседками, она чувствует, как что-то внутри ноет, всё ещё ноет. Она так хотела семью, так хотела любить и быть любимой. А теперь она продаёт жалкое подобие любви тем, кто часто этого не заслуживает.       В такие моменты она повторяла, что счастлива, ей никто не нужен, так намного лучше, никто не воткнет нож в спину. Она есть сама у себя, но даже в голове это звучит слишком жалко и не правдоподобно.       Забавно, что самым счастливым временем в её жизни было то, когда она жила у Липа. Когда она воровала деньги, чтобы заполнить анкеты для его поступления, и бесконечно переписывала дурацкие эссе, даже не вникая в смысл. Когда оставалась с Лиамом, меняла ему памперсы, помогала Дебби с детским садом, учила её драться и быть красивой. Когда рядом был Йен, с которым можно было смотреть фильмы и весело смеяться, не думая, что будет дальше.       Тогда она была частью чего-то большего. Почти семьёй.       Почти.       Ей позволяли быть рядом, заботиться. Но даже тогда она была чужой. Лип предал её. Ушёл к тупой шлюхе Карен, которая тянула вниз не только себя, но и всех вокруг. Она не жалела, что показала шипы. Не жалела, что сбила Карен на машине. Для той стать инвалидом — не худший вариант.       И даже её, Карен, любили.       А Мэнди — нет. Даже Лип выбросил её при первой возможности.       Тогда её сердце разрывалось от боли, и она пообещала себе больше не любить. Никогда больше не быть жертвой.       Она убеждала себя, что это в прошлом. Что здесь и сейчас у неё нет боли. Нет разочарования.       Но в дыме сигареты, в пустоте ночи, в тишине собственной комнаты приходило понимание, что всё это — ложь. Она просто сменила, одну плохую реальность на другую. Она все равно лишняя и бесполезная. А еще она отчаянно скучала даже по этой иллюзорной близости.       Тогда в её голове снова всплывали воспоминания о другой, почти семье. Когда Микки женился — после того, как поцеловался с Йеном, — ей хотелось наорать на него, разорвать эту нелепую идею в клочья, убедить не совершать самую большую ошибку в своей жизни. Но она смолчала.       А потом появился Евгений — малыш, который стал для неё по-настоящему родным. И плевать, что его отцом мог быть и не Микки. Он любил её без условий. Любил просто так, потому что маленькие дети не умеют притворяться. Он нуждался в ней. В отличие от всех остальных.       Евгений стал её тихой гаванью, единственным существом, которое принимало её такой, какая она есть. Воспоминания о Светлане тоже стали приходить всё чаще, как тени из прошлого. Странно, но они почти подружились. Светлана говорила ей, что быть шлюхой не стыдно. Стыдно — сидеть на жопе ровно и не пытаться изменить свою жизнь. Каждый зарабатывает как может: умом, руками, телом. А она? Она использует свой ресурс впустую.       Светлана была права. Любовь всегда продавалась по цене боли и страданий. Лип дарил ей иллюзию близости. Он не бил её физически, но раз за разом уничтожал морально. Сейчас она продавала себя за деньги, и это казалось честнее всего, что было раньше.       Никто и никогда не выбирал её. Кого угодно, только не её. Разве что, кроме Микки.       Мэнди вдруг стало стыдно. Она давно не навещала брата в тюрьме. Ей всё ещё слишком больно было туда ходить. Казалось бы, её каждый день трогают незнакомые мужчины — некоторые не просто трогают, — но досмотр перед посещением всё равно вызывал лёгкую дрожь.       Невольно вспоминался тот далёкий разговор со Светланой. До того, как вернулся Лип. До того, как Каньята остался жить у них. Всё это казалось таким далёким, будто существовало в каком-то другом, почти забытом мире.       В тот вечер она отправила Микки в клуб, где работал Йен. Что именно сказала ему, уже не помнила, но в тот момент осталась одна. Ночь давно уже поглотила улицы.       И вот, среди тишины, где-то внизу раздался тихий, но настойчивый плач Евгения. Мэнди поспешила вниз, взяла его на руки и крепко прижала к себе. Это было единственное, что сейчас имело значение.       — Ну что ты, малыш? — мягко проговорила она, укутывая его в плед. — Проголодался?       Евгений вздрогнул, но на её руках удивительно быстро успокоился. Мэнди нежно провела пальцем по его крошечному лобику и улыбнулась.       — Всё-всё, сейчас покормлю, — пообещала она, подогревая молоко, оставленное Светланой. Она подогрела его, перелила в бутылочку, убедилась, что температура нормальная, и поднесла соску к губам Евгения, тот жадно схватил её, издавая короткий, довольный всхлип. С каждым глотком он постепенно успокаивался, его крошечные пальчики сжимались и разжимались, а ножки иногда дёргались.       — Ну вот, уже лучше, да? — шепнула Мэнди, нежно поглаживая его спинку.       Евгений лениво моргнул, его веки стали всё тяжелее. Но, когда Мэнди убрала бутылочку, он на мгновение нахмурился и наморщил носик, будто собирался снова заплакать.       — Тише, малыш, я рядом, — она осторожно прижала его к себе, укачивая в ритме мягкого покачивания.       Он снова успокоился, уютно устраиваясь у неё на груди, его тёплое дыхание ощущалось через ткань её кофты.       — Ты не обязана это делать, — вдруг раздался голос.       Мэнди вздрогнула и подняла глаза. В дверях стояла Светлана, наблюдая за ней.       — Что? — тихо спросила Мэнди. Она была уверена, что Светлана всё ещё на работе, что они с Евгением одни.       — Зачем ты это делаешь? — Светлана подошла ближе. Евгений уже начинал посапывать.       — Я думала, никого нет… — честно сказала Мэнди. — Он плакал.       — Я не про сейчас, а вообще, — уточнила Светлана. Видя недоумение на лице Мэнди, она пояснила: — Тебе не всё равно. Его отец за всю его жизнь не подошёл к нему столько раз, сколько ты за последние пару дней. Почему?       — Я… — Мэнди замолчала. Обычно она всегда знала, что сказать. Но сейчас… Соврать не получилось.       Она посмотрела на Евгения, который сладко причмокнул во сне, доверчиво прижимаясь к ней.       — Разве плохо, что мне не всё равно? — наконец ответила она.       Светлана помотала головой и отошла.       Мэнди продолжила покачивать малыша, как будто её жизнь сейчас зависела от этого однообразного, успокаивающего ритуала. Она знала: стоит положить Евгения в кроватку — и он тут же проснётся. Его крохотные пальчики даже во сне слабо сжали её палец, как будто умоляя не оставлять его одного. Это простое прикосновение вызывало у Мэнди болезненно-тёплую улыбку.       Возможно, Евгений — единственный, кому она хоть немного нужна. Теперь она понимала, почему Фиона так отчаянно цеплялась за заботу о младших братьях и сестре. Дети давали смысл жить дальше, удерживали на краю, когда всё внутри рушилось и разлеталось на куски.       Жаль, её братьям этого не понять.       Жаль, что она не была готова обрекать своего ребёнка на существование в своей ебанутой семейке. На мир, где каждый день — это борьба. Возможно, у них с Йеном могла бы получиться семья, пусть не идеальная, но хотя бы настоящая. Но ей было всего пятнадцать. И, вероятно, ребёнок, которого она носила под сердцем, был зачат в безысходности и боли. От собственного отца. От одной только мысли её выворачивало наизнанку. Она знала, что поступила правильно. Её мама родила её брата в тринадцать и умерла в тридцать. Все её дети сломанные и несчастные. Но теперь, когда в руках мирно сопел Евгений, беззащитный и тёплый, ей казалось, что, возможно, в её расчетах закралась ошибка. Всё же она никогда не умела считать и теперь просчиталась. Была бы у неё с Йеном и Микки какая-то странная семья. Может, всё могло быть иначе…       «Я сделала правильно…» — повторяла она про себя как мантру. Но чем больше смотрела на племянника, тем сильнее отголоски утраты терзали её изнутри.       Мэнди наконец решилась переложить Евгения в кроватку. Её руки дрожали, и сердце заколотилось быстрее, словно она собиралась не просто отпустить ребёнка, а вырвать из себя последнюю ниточку, удерживающую её в реальности. Малыш слегка повёл носом, но быстро успокоился, уютно свернувшись калачиком.       — Пошли покурим, — предложила Светлана, протягивая ей пачку сигарет.       Мэнди тупо кивнула и вышла на крыльцо, ощущая, как прохладный воздух освежает и отгоняет все глупые мысли. Нельзя жить прошлым. У неё всё еще будет. И ребенок, и любящий муж, и семья. По крайне мере, в тот момент она в это отчаянно верила.       — Чего ты боишься? — внезапно спросила Светлана.       — Что? — удивлённо переспросила Мэнди.       — Тебя что-то беспокоит, и ты прячешься за ребёнком от своих мыслей. Вот я и спрашиваю — что тебя гложет?       — А тебя ебёт? — резко бросила она, надевая привычную маску колючего ёжика. Никто раньше не задавал ей таких вопросов. Всем всегда было плевать. Она всё еще не отпустила Липа. Она всё еще любила его, и, возможно, будь её ребенок от него... Тогда бы она не решилась на аборт, тогда всё было бы иначе. Но…       Ребенок не заполнит пустоту внутри. Он просто создаст еще одну пустоту. В их дурацком районе нет ни одного нормального ребенка, счастливого человека. Нет того, кто кого-то спас. Дети рождаются вопреки. Вопреки алкоголю, наркотикам, побоям. Ошибки выжившего.       — По идее, нет, — честно ответила Светлана. — Но ты мне нравишься. Напоминаешь меня. Я в твоём возрасте была такой же. Стремилась к любви, к человеку, которому будет на меня не всё равно. Только это не работает. Всем плевать. Благородных рыцарей, готовых вытащить тебя из дерьма, не бывает, ну или мне такие не попадались. Бывают только мудаки, которые заталкивают тебя ещё глубже. Всё зависит только от тебя. Хочешь быть счастливой — сделай это сама. Ставь цель и иди к ней. А ещё… не влюбляйся. Просто секс — это проще.       — Ты поэтому стала проституткой? — неожиданно спросила Мэнди. Она всегда считала это полным дном. Она видела тех жалких шлюх, продающих себя за копейку. Они обслуживали бухих, неадекватных мужиков. Ненавидели их и себя. Светлана отличалась от них. Для неё это словно давно превратилось в обыденность, перевалочный пункт. «Красотка» — это художественный фильм, на деле всё обычно заканчивается трагедией, а не хэппи-эндом.       Светлана пожала плечами и затянулась.       — Наверное. Я поняла, что все мужики — козлы, мечтающие сделать тебя своей собственностью. Ты делаешь для них всё, а они вытирают об тебя ноги. В эскорте проще: тебе платят, ты предоставляешь услугу. Иногда даже удовольствие получаешь. Тебя ебут только физически. — Она грустно усмехнулась. — А с любовью всё хуже. Тебя используют, ты страдаешь… и получаешь дай бог хоть что-то.       — Зачем ты мне всё это говоришь? — тихо спросила Мэнди.       Тогда она ещё верила в любовь. Она верила, что Лип одумается, что Каньята — её билет в светлое будущее, а не на тот свет. Она не хотела продавать себя — это казалось абсолютным дном. Оттуда не выбраться. Пока она хотя бы притворяется нормальной, у неё есть шанс.       — Ну ты единственная, кто ко мне нормально отнёсся, — просто сказала Светлана. — И, кажется, единственная из вашего семейства, кому не плевать на Евгения. Так что могу и я сделать что-то хорошее. Может, если бы со мной кто-то поговорил, я бы не упустила столько времени.       Она потёрла плечо, и в её глазах мелькнуло что-то болезненно знакомое — боль и отчаяние.       Мэнди не знала, как Светлана стала проституткой, как попала в Америку. Но, судя по тому, с каким спокойствием она воспринимала её семью, её детство вряд ли было лучше, чем у самой Мэнди.       — И что мне с этим делать?       — Слышала про эффект случайного попутчика? Если выговоришься, станет легче.       — Я никому не нужна, — вдруг выпалила Мэнди то, что всегда её беспокоило. — Я в своей семье лишняя. Моя жизнь похожа на бесконечный день сурка. Я задыхаюсь тут. А единственному человеку, в которого я по дурости влюбилась, на меня плевать. Я так хочу, чтобы меня любили.       Светлана усмехнулась:       — Любовь — это миф. Все предают, всё продается и покупается. Мужики приходят и уходят. А кушать хочется всегда.       — Что это значит?       — Уезжай отсюда, — серьёзно сказала она. — Здесь тебя все тянут на дно. А там… там такое же дно. Только другое. Но там это хотя бы шаг вперёд. Там всё зависит только от тебя.       — И куда мне ехать?       — У меня была американская мечта. Хотела доказать всем, что чего-то стою.       — И как?       — Ну, у меня уже есть гражданство. Неплохой шаг для девочки из русской глубинки.       — А у меня нет мечты, — прошептала Мэнди. — Здесь Микки. Я нужна ему.       Она не могла его бросить. Даже мысли об этом не допускала.       В этот момент к дому подъехала машина. Дверь со скрипом распахнулась, и на пороге появился Микки — с бессознательным Йеном на плечах.       — Что с ним?! — одновременно спросили Мэнди и Светлана.       — Потом, — отмахнулся Микки, втаскивая свою драгоценную ношу внутрь.       Мэнди всё чаще вспоминала тот разговор.       Интересно, как поживает Светлана? Нашла ли она свою американскую мечту, выбралась ли туда, где всё зависит только от неё?       Но возвращаться было стыдно. Неловко.       Да и к кому? К брату, который снова в тюрьме? К семье, которой никогда не было до неё дела?       Поэтому она просто брала следующего клиента, шла с ним в клуб, улыбалась его друзьям и опускалась на колени прямо на грязном полу туалета. Иногда он был грубым, иногда щедрым, иногда просто пьяным куском мяса, которому всё равно, кто перед ним стоит.       После она выходила, шла к бару, заказывала дешевый виски, чувствуя, как алкоголь растекается внутри, смывая горечь.       Иногда ей казалось, что она сделала неправильный выбор.       Никто не понимал её боль, не замечал её страдания, и она старалась делать так же. Она хотела быть главной героиней в своей жизни, но получала лишь второстепенные роли.       Порой хотелось плюнуть на всё, попробовать тяжелые наркотики и позволить зависимости утянуть себя на дно.       Бывали моменты, когда голос внутри нашёптывал: «Попробуй, станет легче. Хоть на несколько часов».       Но она тут же одёргивала себя.       У неё был перед глазами пример матери — женщины, которая когда-то тоже думала, что алкоголь и порошок помогут пережить боль.       И она видела, чем всё закончилось.       Она не собиралась идти по её пути.       Хотя иногда, в самые тёмные ночи, она не была уверена, что не сможет удержаться.       Её хрупкий мир, выстроенный из осколков прошлой жизни, напоминал работу студента-недоучки. Жалкий, полный изьянов. Но родной, заставляющий поверить, что всё можно изменить.

      Цветные таблетки подарят улыбку

      Девочке по имени на букву М,

      Подарят улыбку купюры в рулетку

      И ощущение отсутствия проблем.

      Хотя бы на время, хотя бы на вечер,

      И наплевать на то, что будет затем.

      Сегодня летаем, а завтра мы в клетке,

      В клетке среди бетонных стен.

      Мэнди расхохоталась и, не раздумывая, взяла из рук своего сегодняшнего кавалера яркую цветную таблетку. Ей давно хотелось отпустить себя, сбежать от реальности хоть ненадолго. Она старалась контролировать количество принятого: только удовольствие, только редкий обезбол для души. Но иногда это была единственная возможность почувствовать хоть что-то — вырваться из пустоты, окунуться в иллюзорное тепло, пусть и ненадолго.       Он улыбнулся ей и подал руку, приглашая на танцпол.       Вечер переставал быть томным, хотя начиналось всё вполне прилично.       Её сегодняшний партнёр, Сэм — её ровесник, студент-отличник, папина гордость и мамина радость. Мальчик, рождённый с золотой ложкой во рту: умный, красивый, перспективный. Будущий врач. Гордость семьи.       Но у него был один недостаток — ориентация. Сэм был уверен, что его консервативные родители никогда не примут «не такого» сына. Он боялся разрушить репутацию идеального мальчика, которую так старательно создавал. Поэтому вместо правды он предпочитал платить за услугу. Проще было посадить рядом с собой красивую девушку, которая сыграет идеальную пару, чем признаться: «У меня есть парень. Его зовут Колин, и мы любим друг друга».       Мэнди не понимала этого. В её представлении хуже, чем её отец, быть не могло. А если Микки после своего признания удалось выжить, то Сэму и вовсе нечего бояться.       Но Сэм выбрал ложь — удобную, обволакивающую, спасительную. Ложь, которая не требовала объяснений и не разбивала чужие надежды. Он прятался за ней, как за непробиваемым щитом, боясь выпустить наружу своё настоящее «я».       Мэнди ценила честность. Но ирония была в том, что весь её бизнес строился на лжи. Те, кто нанимали девочку на ночь, чаще всего лгали. Лгали женам о своих желаниях, прятали себя за маской примерного семьянина. Лгали коллегам, утверждая, что у них есть девушка. Лгали себе, что можно вернуть утраченное счастье хотя бы на одну ночь.              Ложь становилась образом жизни. Она пропитывала людей как яд, отравляющий души и разъедающий правду. Но в какой-то момент граница между ложью и правдой стиралась, и они уже не понимали, кто они на самом деле.       Сэм лгал родителям и самому себе, притворяясь, что можно спрятаться за тщательно выстроенным фасадом. Что можно купить иллюзию нормальности.       Мэнди не осуждала его. Она всего лишь продавала ложь тем, кто был готов за неё платить. Включая его, к тому же это будут одни из самых легких денег в её жизни. Никаких извращений, лишь вкусный ужин и возможность прожить жизнь, о которой она всегда мечтала.       Притворяться она умела идеально.       Стоило ей переступить порог дома Сэма и улыбнуться его родителям, как она поняла — вся эта семья строится на лжи. Сэм явно пошёл в своего отца. В красивых домах есть свои скелеты в шкафу, как оказалось, они просто прячутся тщательнее и не показываются посторонним.       Мэнди сидела за огромным дубовым столом в просторной гостиной, залитой мягким светом дорогих ламп. Она рассказывала, как учится на учителя, как любит детей, придумывала милые истории из «своей» жизни, смеялась в нужных местах, держала его за руку. Вела себя прилично.       Она играла роль идеальной девушки, олицетворения невинности и доброты. Родители Сэма, кажется, были довольны. Они не видели её настоящую. Они видели лишь тщательно созданную иллюзию. И это было прекрасно.       Мэнди внимательно рассматривала мать Сэма. Для своих лет та выглядела удивительно хорошо: ухоженная блондинка в жемчугах, с правильными чертами лица и стройной фигурой. Женщина держалась с достоинством, её улыбка была тёплой, но в глазах скользила холодная, оценивающая внимательность. Она не улыбалась просто так. Каждая её эмоция была отточена до идеала, как и вся эта показная семейная идиллия.       Забавно, но это было её первое знакомство с чьими-то родителями.       Иронично, что всего пару недель назад она спала с его отцом.       Просила называть его «папочкой» и умоляла драть сильнее. Тот был постоянным клиентом. И Мэнди хорошо знала, что скрывается за безупречным фасадом этого респектабельного мужчины. Его фетиш, молоденькие невинные девушки, или те, которые притворяются такими. Игра в изнасилование с просьбой «ещё» от своей жертвы. Все его лицемерные речи о морали и семейных ценностях исчезали, стоило только двери гостиничного номера закрыться за ним.       Семья, построенная на лжи. Лжи, пропитавшей их жизни, как яд, от которого не скрыться. Не только она играла свою роль — все они играли, просто роли были разными.       Мэнди продолжала улыбаться, глядя в глаза Сэму, изображая нежность и привязанность. Всё это было ложью. Его ложью, её ложью, ложью его отца. И мать, несомненно, тоже лгала — хотя бы самой себе.       Они вели лёгкую, вежливую беседу. Мэнди рассказывала, как подрабатывает официанткой, как любит Сэма. Родители задавали вопросы, а она наблюдала.       Она не могла отвести взгляд от мужчины, с которым всего несколько недель назад делила постель. Мир оказался чертовски тесен. Пусть он выглядел совершенно иначе, чем в те моменты, когда она видела его прежде. Спокойный, собранный, в дорогом костюме, с серьёзным, почти усталым выражением лица. Ни следа от той жажды власти, что прорывалась в его голосе, когда он приказывал ей умолять. Ни малейшего намёка на ту самую грубую страсть, с которой он сжимал её бёдра.       Неужели он так легко разделяет эти две жизни? — мелькнуло у неё в голове.       Она ожидала увидеть в его взгляде панику, замешательство, может быть, даже страх. Но нет. Всё, что она уловила, — лишь мгновение едва заметного узнавания. Как будто он посмотрел на старую вещь, случайно найденную среди хлама.       Мэнди чувствовала, как в груди разгорается странная смесь эмоций — удивление, азарт, почти детское любопытство. Как можно быть таким двуличным? Как можно вот так спокойно сидеть за семейным ужином, изображая любящего отца, после всего, что он вытворял с ней?       Сэм сидел прямо, старательно поддерживая разговор, но его пальцы под столом нервно сжимались в кулак. Он боялся выдать себя, боялся, что родители что-то почувствуют, что мать уловит что-то в его голосе.       А Мэнди? Её это забавляло. Абсурдность происходящего, тщательно скрытые тайны, нелепая игра, в которой каждый старался обмануть остальных.       Когда она отошла в туалет, мужчина последовал за ней. Он настиг её в узком коридоре, резко толкнул к стене и грубо сжал горло, придавив так, что у неё перехватило дыхание. Его лицо было искажено яростью.       — А мой сын знает, кем работает его девушка? — процедил он, сжимая её шею чуть сильнее.       Мэнди закашлялась, оттолкнула его руку и, сделав глубокий вдох, бросила в ответ:       — А ваша жена знает, как вы предпочитаете проводить свой досуг?       — Стерва, — прошипел он и снова притянул её к себе, его пальцы впивались в её плечо. — Не смей пудрить моему сыну мозги. У Сэма большое будущее, и он не будет строить его с какой-то шлюхой.       — Он сам решит, с кем ему строить будущее и с кем спать, — резко ответила Мэнди, её голос звучал твёрдо и уверенно.       Она резко вырвалась из его хватки и, не оглядываясь, выскочила из комнаты. Сердце гулко билось в груди, но на её губах играла лёгкая усмешка.       Роль она отыграла идеально — даже зная о её профессии, мужчина ничего не заподозрил. Всё же Калеб прав: ей стоит попробовать себя в порно. Такой артистический талант пропадает зря. Меньше рисков, стабильный доход.       Позже они продолжили беседу, но мужчина завершил её слишком быстро. Они успели лишь насладиться невероятно вкусным десертом, и Сэм отправился проводить её. К счастью, он давно жил один.       Сэм шёл рядом с ней до машины, хмурый и задумчивый. Он вроде бы сделал всё как надо, но чувствовал себя ужасно.       — Всё наладится, — мягко сказала Мэнди, сжимая его руку.       — Откуда ты знаешь? Мне страшно, что они узнают правду. Я боюсь, что Колин меня бросит.       Мэнди остановилась и повернулась к нему. Её взгляд был спокойным и твёрдым.       — Знаешь, мой лучший друг гей. Он боялся сказать правду семье, и я притворялась его девушкой. Но правда ничего не разрушила. Его семья приняла его таким, какой он есть. Какая, чёрт возьми, разница, с кем ты спишь и кого любишь?       — Не все такие прогрессивные, — пробормотал Сэм, опустив взгляд.       — Я знаю. Мой отец — ярый гомофоб. Я думала, он убьёт брата, когда тот наконец-то поступил правильно и выбрал парня, а не кем-то придуманные идеалы. Но, Сэм, никто кроме тебя не знает, как правильно и что тебе нужно. Не натвори глупостей и не потеряй действительно своего человека.       — И как отреагировал твой отец?       — Ну он подпортил ему физианомию и грозился убить. К счастью, его посадили.       — Не очень приятные перспективы.       — Ну твой отец врач, а не уголовник. Если твои родители любят тебя, то примут любым. Может, не сразу, но примут.       — Спасибо, — грустно улыбнулся Сэм. — Выпьем кофе?       — У тебя оплачено ещё пару часов, — развела руками Мэнди.       Сэм сделал заказ и тут же позвонил парню, чтобы сообщить, что всё закончено и он скоро будет дома. Но Колин лишь разозлился.       Громкое «Трус!» заставило даже Мэнди вздрогнуть.       — Ну и хрен с ним, — сказала Мэнди, закуривая.       Сэм посмотрел на неё и впервые за весь вечер усмехнулся.       — А вдруг он никогда меня не простит?       — Если любит, то простит. Мой друг простил свадьбу и ребёнка своему возлюбленному.       — Они всё ещё вместе? — с надеждой спросил Сэм.              Мэнди пожала плечами и отвела взгляд. Рассказывать о том, что Микки чуть не убил сестру Йена и теперь сидит в тюрьме, ей не хотелось. Да и она не знала, чем в итоге закончились их отношения.       У них всё было куда сложнее, чем у этих сладких мальчиков с золотой ложкой во рту. У них были свои правила и законы. Не было денег и будущего, зато была честность.       Старый мир чертовски напоминал новый.       Она сделала глоток кофе, всем видом показывая, что разговор окончен. Но Сэму этого хватило.       — А знаешь, да пошёл он. Пошли они все к чёрту, — его голос дрогнул, но в глазах зажёгся огонёк. — Пошли в клуб?       — А смысл? — Мэнди изобразила скуку, хотя предложение её заинтриговало.       — Потанцуем, выпьем… У меня есть таблетки, говорят, с вау-эффектом.       — О, хороший мальчик оказался очень плохим? — выгнула бровь Мэнди, затем неожиданно улыбнулась и добавила: — А почему бы и нет? Давно я просто так не развлекалась.       Сэм ей нравился. Чертовски напоминал ей Йена.       Того же рыжего, потерянного, напуганного мальчишку, который когда-то тоже не решился быть собой.       Клуб поглотил их оглушающим ритмом. Громкая музыка. Алкоголь. Таблетки. Всё сливалось в пульсирующий поток, сбивающий дыхание. Реальность размывалась, ложь исчезала, страхи смешивались с желаниями.       Сэм пил, смеялся, отрывался так, будто ему нечего было терять.       Мэнди наблюдала за ним и вспоминала, как когда-то так же танцевала с Йеном. Как смеялась. Как верила, что всё будет хорошо.       Но всё развалилось.       Она помнила свадьбу Микки — ту самую, которая должна была создать новую семью, а вместо этого уничтожила старые жизни. Помнила, как впервые застукала их — Микки и Йена. Как видела этот взгляд, полный безмолвной мольбы: «Останься». Как он не остался. Просто развернулся и пошёл под алтарь со Светланой, разрывая собственное сердце. Если Микки ненавидел отца за то, что делал с ней, даже не зная всего, то Мэнди ненавидела то, что из-за него её брат ломал себя, ошибку за ошибкой.       Лип пришёл прямо на свадьбу, чтобы бросить её. Но ей уже было плевать. Она поняла, что ему плевать, гораздо раньше. Он бы всё равно уехал в университет, а она осталась бы на дне. Больно? Конечно. Но не так, как Йену. Он хотя бы уезжал, а не менял её на русскую шлюху. Никакого скандала, только пустота.       Но Йен… Йен сбежал из зала.       В его глазах плескалось безумие, дыхание рваное, губы сжаты в тонкую линию. Он задыхался, сжимал кулаки, будто пытаясь удержаться на грани.       Мэнди молча сунула ему в ладонь таблетки, стащенные у Микки.       «Ему они нужнее».       Йен закурил, глядя в темноту, ожидая, когда тело станет лёгким, когда проблемы перестанут быть реальными, когда он, наконец, перестанет чувствовать.       — Ты давно поняла? — спросил он, передавая ей сигарету.       — Ещё когда мы встречались.       — Почему не сказала?       — А на хрена?       — Ты не считаешь, что это неправильно?       — Нет. Я хочу видеть тебя и его счастливым.       Йен усмехнулся, но в его глазах улыбки не было.       — Я уеду в армию.       Мэнди медленно выдохнула дым.       — Что?       — Не могу жить рядом. Не хочу видеть их семью. Не хочу быть любовником.       — Как? Тебя же не возьмут, ты ещё слишком молодой.       — Похрен. Не могу тут больше находиться. Не могу видеть его, не могу делить его со шлюхой.       — Не порти свою жизнь из-за него.       Йен посмотрел на неё внимательно, а потом ухмыльнулся:       — Это ты себе или мне говоришь? — Она резко отвела взгляд. Йен же решил добить и спросил: — Что у вас с Липом?       — Уел.       Йен кивнул, усмехнулся и вытянул ладонь. Он не ушёл с этой идиотской свадьбы с пустыми руками. В кармане побрякивала фляга, стащенная из бара. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что мешать наркотики с алкоголем — хреновая идея. Но потом она решила, что хуже уже не будет.       Мэнди выхватила бутылку, сделала большой глоток и передала ему. Жгло горло, но в голове стало чуть тише.       — Может, нахрен их? Тех, кому мы не нужны.       Йен посмотрел на неё, прищурился, будто взвешивая её слова.       — Что ты предлагаешь?       Она улыбнулась — так, как улыбаются перед прыжком в пропасть.       — Пошли танцевать.       Они пошли в клуб, где танцевали всю ночь, пили, смеялись, целовались — просто потому, что могли. Просто потому, что было похрен.       — Эх, жаль, что ты не парень, — задумчиво протянул Йен, лениво проводя рукой по её щеке.       — Жаль, что ты не натурал, — фыркнула Мэнди, сжимая его запястье.       Йен усмехнулся, качнул головой и притянул её ближе. Их губы встретились — мягко, но с напором, с тем диким отчаянием, которое бывает только у тех, кто пытается сбежать от себя. У неё мурашки по спине, у него чуть дрожат пальцы. Всё слишком похоже и совсем не то.       Голова кружится — от алкоголя, таблеток, эмоций, от пустоты внутри, которую, кажется, ничем не заполнить.       — Будь счастлив, — шепчет она, глядя ему в глаза, и ему хочется ей верить.       Йен прищуривается, будто пытаясь запомнить этот момент.       — Ты такая красивая, — говорит он медленно, по-другому, не так, как обычно говорят парням.       Они смеются — глухо, надорванно, в голос, будто рвут себя изнутри.       Утром всё будет иначе. Но пока что — просто ночь.       Просто клуб.       Просто они.       Сэмми классный, он напоминает ей о прошлом. Мэнди думает, что утром обязательно позвонит другу. Несмотря ни на что они есть друг у друга.       Она верит, что Йен найдет свое счастье.       Она верит, что Сэм сможет признаться и найдет себя.       Она верит, что сумеет найти выход из собственной клетки из бетонных стен.       Осколки нового мира чертовски напоминают старый.       Те же проблемы, то же одиночество. И та же вера, которая никогда не умирает.

      Как отвратительно жить к самому себе лицом,

      Когда некого назвать отцом,

      Когда родная мать закладывает телек

      Вместе с обручальным кольцом,

      Когда у взрослых поважнее есть дела,

      Чем ребенок и его страшный сон

      О том, что он ни в чем не виноват,

      О том, что он виноват во всем.

      Настроение — отвратительное. Всего пару дней назад на её руках умер человек. Слишком жестокий человек, который пытался её задушить. Это была самозащита. Он переусердствовал, она оттолкнула его, и у него случился приступ. Йен помог обставить всё как несчастный случай.       Она провела у него ночь, потому что не могла оставаться одна, но теперь вынуждена вернуться обратно. Перед уходом судьба словно решила добить её, и она почти вплотную встретилась с Липом. Он почти не изменился за эти полтора года. А еще совсем не изменились её чувства, болезненная любовь всё еще жива. И это ранит в разы больше. Смысл жизни ускользает сквозь пальцы, как дым от сигареты, оставляя после себя только пепел.       Она сидит в баре, крепко сжимая стакан с неразбавленным виски. Горечь алкоголя обжигает горло, но помогает унять дрожь, хоть и ненадолго. Возвращаться домой не хочется — слишком много воспоминаний и слишком мало сил, чтобы с ними справляться. Его лицо всё ещё стоит перед глазами, проступает в мутной тьме, как клякса на белом холсте.       Мысли становятся чёрными, как ночь за окном бара. Ей хочется наглотаться таблеток, запить их алкоголем и закрыться в дешёвом номере гостиницы. Красивый конец её никчёмной жизни. Только сила воли и глупая вера в лучшее удерживают её на краю пропасти, заставляя оставаться на месте.       Она понимает, что сама виновата. Она такая же, как её отец. Она убийца, ей нужно было просто потерпеть, расслабиться и постараться это пережить, так, как делала всегда. Но она не смогла, оттолкнула чисто машинально, и из-за этого он умер.       Она пытается убедить себя, что не виновата ни в чем. Это случайность. Он это заслужил. Но сейчас это сложно.       Она гордится Йеном, что он принимает таблетки и хочет стать врачом, что у него есть парень пожарный. Она надеется, что он сумеет выбраться из их дыры. У Липа, судя по его побитому виду, ничего не вышло.              Новый мир окончательно рушится, засыпая Мэнди осколками, которые ей отчаянно не хочется собирать.       Она делает еще один глоток, понимая, что стакан пустеет слишком быстро. А покончить с собой хочется особенно сильно.       — Можно? — К ней подсаживается мужчина лет под пятьдесят с сединой в коротко стриженных волосах и добрыми, немного уставшими глазами. Улыбка мягкая, располагающая. Такие обычно нежные, ласковые, просят называть их папочкой и оставляют хорошие чаевые. Лучшие клиенты. Им уже не надо самоутверждаться и ещё не надо доказывать, что они на что-то способны.       Но у каждого из них своя тайна, и Мэнди не хочет знать, какие демоны скрываются за этой довольно привлекательной улыбкой.       — Не работаю, — отмахивается она, не поднимая глаз. Губы горчат алкоголем и непроглоченным отчаянием.       Ей нужна передышка. Ей нужно сделать выдох, прежде чем она сможет снова улыбаться и трахаться за деньги. Сегодня она даже отказалась от простого сопровождения. Она чувствует себя бесполезной и ненужной, словно в детстве, когда отец сидел в тюрьме, а мама закладывала последние вещи, чтобы купить наркоты. Она тогда сбегала к реке и думала о том, чтобы прыгнуть и закончить своё бессмысленное существование. Микки всегда находил её там, приносил сворованные из магазина пирожки, обнимал крепко-крепко и старался развеселить. Сейчас он в тюрьме, и ей никто не поможет.       — Даже так? — Мужчина приподнимает брови, ухмыляясь. — Но, по правде говоря, рядом с вами единственное свободное место.       Мэнди с удивлением осматривает зал. Когда она заходила, он был почти пуст, но теперь все столики и даже барная стойка заняты.       — Ладно, — нехотя соглашается она и опускается на стул. — Но сразу предупреждаю: я не собираюсь с вами спать. Шлюхи тоже имеют право на выходной.       Такая прямота обычно отпугивает мужчин этого типа. Они привыкли, что ложь — это естественное продолжение дыхания.       — Не претендую, — мужчина поднимает руки в примирительном жесте. В этот момент официант приносит ему бутылку виски. Мэнди краем глаза оценивает этикетку и присвистывает. — Составите компанию?       — Почему бы и нет, — пожимает плечами Мэнди. Мужчина наполняет её стакан, и она всё же добавляет: — Хотя не понимаю, зачем тратить на меня своё время.       — Считай, что ты мне понравилась, — пожимает он плечами. — И мне захотелось узнать, почему такая красивая девушка выглядит так хмуро.       — Вам как — с сегодняшних проблем или сразу с самого начала? — дерзко спрашивает Мэнди, желая, чтобы он просто отстал. Она не привыкла говорить о себе. Сама себе противна.       — Давай с самого начала, — невозмутимо отвечает он. — Не думаю, что тебе удастся меня удивить. У всех свои неприятности.       Мэнди хмуро рассматривает его. Конечно, проблемы таких, как он, обычно сводятся к чему-то примитивному: жена разлюбила, начальник не даёт повышение, сын принёс четвёрку вместо пятёрки. Они из разных миров. Он не знают, что значит выживать.       Она снова окидывает его взглядом и решает проверить свою догадку. Наверняка что-то связано с женой.       — А что беспокоит вас? — спрашивает она, чуть склонив голову.       — Я думал, тебе не интересно.       — Ну вы же хотели поговорить, — разводит руками Мэнди и делает глоток виски. Алкоголь слегка обжигает горло, но это приятное ощущение. В конце концов, смерть подождёт. — Может, вы сможете меня удивить.       — Год назад моя жена покончила с собой. За неделю до этого от передозировки умер наш сын. Ему было девятнадцать, и я слишком старательно не замечал, что он употребляет, а потом не заметил дипрессию жены. Я прятался в работе, а для нее сын оказался единственным смыслом жизни.       — Сочувствую, — выдыхает Мэнди. Впервые за долгое время она чувствует что-то, кроме пустоты. Она не ожидала таких слов. — Моя мать умерла, когда мне было десять. Но, если бы я умерла до неё, вряд ли она заметила бы. Героин интересовал её куда больше, чем я.       — Передозировка?       — Нет, — нервно смеется Мэнди, и в этом смехе больше боли, чем веселья. — Я её убила. Ну, не напрямую. Просто моё рождение оказалось для неё смертным приговором. Нашли какую-то болезнь, и вся семья винила меня в её смерти. Достаточно удивительно?       Мужчина молчит, и Мэнди ощущает, что сказала слишком много. Никому не интересны её проблемы, её жизнь.       — Поэтому ты пошла в эскорт? — наконец спрашивает он, и в его взгляде неожиданно тепло и искренность.       — Нет. — Мэнди слегка пожимает плечами. — Потому что это место оказалось не таким уж плохим. У меня стабильный доход, страховка, иногда даже неплохой секс. А риски… ну, где их нет? Раньше меня били совершенно бесплатно.       — Ты так просто об этом рассуждаешь, — задумчиво говорит он, изучая её взглядом. — Так, почему ты оказалась в этой профессии?       — Мой парень однажды слишком увлёкся наказанием. Больница обошлась дорого. Он должен был выплатить компенсацию, но её хватило ненадолго. — Она смотрит на свой пустой бокал и усмехается.       — Сочувствую. — Мужчина протягивает руку к бутылке и добавляет ей виски.       Мэнди благодарно кивает и поднимает стакан.       — Не стоит. Я привыкла. Моя жизнь не хуже других, — произносит она. — Ну, что, за любовь?       — Жаль, что иногда она убивает, — задумчиво отвечает он. — Мой сын считал, что его любят недостаточно.       Мэнди резко заливается горьким смехом. Напряжение находит свой выход. В её глазах появляется едва сдерживаемая ярость.       — Недостаточно? — с издёвкой повторяет она. В её голосе злость, обида и горечь. — Знаете, меня не любили вообще. Никогда. Меня винили за чужую смерть, ненавидели за сам факт существования. Неважно, что я была ребёнком. Для них я была проклятием.       Мужчина молчит, не перебивая, но взгляд его становится серьёзнее.       — Люди вроде вашего сына… — продолжает Мэнди, глядя прямо ему в глаза. — Они не знают, что такое настоящая пустота. Их любят, просто, может, не так, как им хочется. Но, чёрт возьми, их любят! А они делают из этого трагедию, бегут к наркотикам, чтобы доказать всем, как им плохо. Они играют в драму…       Она почти выкрикивает эти слова, не заботясь о взглядах других посетителей. Её руки дрожат, и она быстро осушает бокал, словно алкоголь способен заглушить её ярость.       — Они не понимают, как им повезло просто по факту своего рождения, — голос её срывается. — У них есть люди, которым не всё равно. Им не нужно думать, где взять деньги, чтобы протянуть до следующей недели, они могут учится, иметь свои увлечения, искать себя. А те, кто действительно одинок, как я… — Она криво усмехается. — У нас нет такой роскоши, как жалость к себе. Мы просто учимся с этим жить. Или не жить, что тоже вариант.       — Ты хочешь сказать, что у тебя никого нет? — спрашивает мужчина осторожно.       — Я хочу сказать, что любовь — это просто слово, которым прикрывают свою жалость или собственные комплексы, — пьяно выдыхает Мэнди, путаясь в словах в мыслях. От неё остается лишь сгусток боли. — Никто никогда не любит достаточно, потому что любви в принципе не существует. Есть только желание что-то получить. Забота? Ложь. Привязанность? Ложь. Всё ложь. В моей жизни это практически волшебство.       — А что насчёт тебя? Разве ты не хочешь, чтобы кто-то тебя любил? — тихо спрашивает он.       — Хочу, — признаётся Мэнди, её голос дрожит, будто эти слова приносят больше боли, чем облегчения. — Но, видимо, не заслуживаю её.       И с этим признанием что-то внутри неё холодеет. Даже сейчас, когда она говорит об этом вслух, её тошнит от собственной слабости. Признаваться, что ты хочешь любви, — это как открыть грудь перед хищником. Только вот Джон почему-то не выглядит хищником. Он не смеётся над её словами, не пытается использовать их против неё.       — Ты не такая, как все. — Мужчина улыбается, но в его взгляде нет ни жалости, ни осуждения, только какой-то тёплый интерес. — Может, скажешь своё имя?       — Мэнди. А ты?       — Джон, — он протягивает ей руку, и она машинально сжимает его ладонь. — Оставишь номер?       — Зачем? — Мэнди прищуривается, будто пытаясь понять, что он задумал.       — Вдруг мне захочется поговорить с кем-то, кто меня понимает.       — Я не лучший собеседник, — бросает она с горечью.       — Ты себя недооцениваешь, Мэнди.       Она не знает, что ответить. Это странное ощущение, когда её слова принимают без споров, без попыток доказать, что она ошибается. Будто то, что она сказала, имеет право на существование, даже если оно уродливо и горько.       Почему он её не оттолкнул? Он должен был. Люди вроде него не терпят таких, как она. Испорченных. Сломанных. Но он по какой-то причине остаётся здесь, рядом, словно её отчаяние не кажется ему отвратительным.       И это бесит. Бесит до боли. Потому что она не верит ему. И не верит себе.       Мэнди молча кивает и записывает свой номер на салфетке. Она думает, что этот ужасный вечер закончится так же ужасно, что их разговор был просто игрой, за которой обязательно последует привычная сделка.       Но всё оказывается не так.       Джон провожает её домой, стараясь отвлекать её ничего не значащими разговорами. У него есть водитель, который может отвезти её куда угодно. В этом странном коконе из вежливости и неуместной заботы она чувствует себя ничтожной, грязной, мелкой песчинкой.       Но, когда они останавливаются у её дома, он не просит подняться с ней. Не настаивает, не намекает, и это пугает больше, чем если бы он завез её в лес, трахнул, расчленил и сжег, развеяв пепел. Почему нет, за её убийство ничего не будет, никто не будет её искать. Это предсказуемо, ожидаемо.       — Подняться хочешь? — В её голосе вызов, натянутый, как струна. Ей нужно, чтобы он оказался обычным. Тем, кого она знает. Тем, кто смотрит на неё как на товар.       Но он лишь качает головой и даёт ей свою визитку.       — Отдохни, Мэнди. Спокойной ночи. — Его голос тёплый, ненавязчивый. Словно он действительно хочет, чтобы она просто выспалась.       Он не уезжает, пока не захлопывается дверь в её многоквартирный дом.       Она ждёт, что внутри всё закричит от ярости. Но нет. Только звенящая пустота. Раздражение, что он не захотел взять то, что она была готова предложить.       Но разве не этого она хотела? Чтобы хоть кто-то увидел в ней человека, а не просто развлечение на ночь?       — Чёрт. — Мэнди стискивает зубы, сжимает в ладони визитку так сильно, что та мнётся под пальцами. Почему он не использовал её? Это было бы проще. Это всегда было проще.       Но теперь ей придётся думать. Думать о том, что, возможно, она действительно чего-то стоит. Или что Джон всего лишь ещё один лицемер, который хотел почувствовать себя лучше, общаясь с той, чьё дно намного глубже его собственного.       Но почему-то он продолжает писать. На следующее утро, короткое сообщение: «Как ты? Доброе утро». И за этим следует их первая настоящая переписка. Джон не задаёт вопросов о её профессии, не шутит на тему той ночи. Он просто спрашивает, выспалась ли она и нормально ли она ела. Они разговаривают о фильмах, книгах, он рассказывает о своем опыте работе с психоаналитиком. Всё это обыденно, просто, но с ней впервые.       Они переписываются почти каждый день. Иногда это короткие, ничего не значащие фразы, иногда длинные разговоры, в которых Мэнди неожиданно находит себя болтающей о всякой чепухе. На выходных он приглашает её в кино. Просто так. Без намёков. Без условий.       У неё было много сексуальных партнёров, но она никогда не была на нормальном свидании. На таких, которые показывают в фильмах, где парень покупает билеты, где обсуждают сюжет на выходе из зала, где можно просто быть собой, не пытаясь продать своё тело или душу.       Их первое свидание заканчивается неловким прощанием у её двери. Она практически механически предлагает ему секс — это привычная сделка, отработанный сценарий. Но Джон только улыбается и мягко отказывается, как будто это предложение даже не часть разговора.       — Почему? — вырывается у неё слишком резко. Она ждёт услышать стандартное «Ты слишком хороша для этого» или «Я хочу спасти тебя». Но он говорит совсем другое.       — Потому что я хочу узнать тебя. Хочу быть особенным. Хочу чтобы ты поняла, что заслуживаешь любви и твое тело это не единственное, что можно заинтересовать мужчину, — спокойно отвечает он.       Эти слова преследуют её до утра.       Дженни, её единственная подруга и по совместительству соседка по квартире, лишь закатывает глаза, когда Мэнди рассказывает ей о Джоне.       — Очередной мужик с комплексом героя, — пожимает плечами Дженни, прикуривая сигарету. — Это что-то типа женщины, которая хочет исправить мужа-алкоголика. Она продолжает жить с ним, кодировать и так далее, она верит, что может его исправить. У мужчин другие фетиши, им хочется спасти проститутку. Фетиш такой. Выкачивай у него бабки по максимуму, пока не надоест.       — Я не хочу его денег, — тихо отвечает Мэнди. Но Дженни не слушает.       Мэнди не хочет денег. Она отчаянно хочет быть спасённой. Хочет нормальной жизни, нормальных отношений. Хочет, чтобы её видели не как товар, а как человека.       Джон совершенно не похож на тех мужчин, с которыми она встречалась раньше. В этом и кроется вся проблема.       Их первый поцелуй случается на третьем свидании. Мэнди не верит, что это действительно свидание. Он знает, чем она зарабатывает, и всё равно зовёт её ужинать в уютные кафе, в кино, на прогулки в парке. Он даже терпеливо смеётся над её ехидными замечаниями, будто понимает, что её жёсткость — это защита.       Когда они целуются, его прикосновения мягкие, тёплые, не требовательные. А самое странное — он ни разу не пытался её трахнуть.       — Ты не хочешь секса? — спрашивает она с вызовом.       — Хочу, — честно отвечает он. — Но не тогда, когда ты чувствуешь, что обязана мне что-то доказать.       Она не знает, как на это реагировать. Всё её существо привыкло к тому, что секс — единственный способ сказать «Спасибо», что никто не спрашивает её желаний. Никто и никогда.       Но Джон интересуется её жизнью. Когда он узнал, что в детстве она любила рисовать, то на следующий день прислал ей планшет и доступ к онлайн-курсу по рисованию.       — Это слишком дорого, — растерянно говорит, стараясь скрыть свою неловкость. Ей дарили украшения, одежду, её возили в Нью-Йорк. Но она отработала всё сполна, он же всё еще не спешит с ней спать. Они обнимаются, целуются, но не больше. Прошел почти месяц, они были даже в галереи современного искусства, но ни разу в привычных ей местах.       А еще она продолжает работать, потому что снимать квартиру всё еще чертовски дорого, пусть и на троих.       — Подарки нельзя заслужить, — отвечает он на её мысли. — Я дарю его потому, что хочу увидеть твою улыбку, хочу, чтобы ты была счастлива.       Он рушит все её привычные схемы, и каждый его жест был вызовом её убеждениям. Она ждёт подвоха, и счёт который ей придётся заплатить за его внимание. Но ничего не происходит.       Это пугает, злит.       Но ещё больше её пугало собственное желание верить, что всё это может быть настоящим.       Он стал той опорой, которую она искала всю жизнь.       — Зачем ты это делаешь? — спустя полгода спросила она.       Она осталась у него дома впервые.       Большой дом, наполненный призраками прошлого.       Красивый, пафосный особняк, обставленный с любовью. Высокие потолки, широкие окна с тяжёлыми шторами, скрипучие паркетные полы, помнившие шаги людей, которых давно нет. В воздухе витал едва уловимый аромат дерева и старых книг. На стенах — фотографии счастливой семьи. Она впервые увидела фото его жены. Карие глаза, мягкая улыбка, нежный взгляд. Она была красивой. Свадебное фото. Двое молодых влюблённых, обнимающие друг друга. Она — в белоснежном платье, он — в строгом костюме. Рядом ещё один снимок, сделанный чуть позже. Он, она и маленький мальчик. Венец их любви. Эти люди были здесь счастливы. Мэнди чувствовала себя лишней в этом доме. Словно ворвалась в чужой мир, в котором ей не место. Всё здесь дышало тишиной и воспоминаниями. Это семья, которой у нее никогда не было.       Спальня, куда он её провёл, оказалась неожиданно простой. Белые стены, только один тёмный комод, кровать с мягким серым покрывалом, лаконичный ночник на прикроватной тумбе. Всё слишком аккуратно, словно никто давно здесь не жил.       Ощущение пустоты — будто из этого пространства намеренно стерли историю. Но в воздухе всё равно витало что-то неуловимое.       Будто здесь до сих пор звучали чужие голоса.       Она бывала в разных спальнях. Некоторые мужчины, желая сэкономить, приводили её в супружескую комнату, даже не удосужившись убрать игрушки своих детей.       Но здесь было иначе.       — Ты мой глоток свежего воздуха, — честно сказал он.       — Ты не смог спасти их, теперь компенсируешь это, спасая меня? — спросила Мэнди, проводя рукой по фотографии мальчика-подростка, стоящей у изголовья кровати. Под его влиянием несколько недель назад она записалась к психиатру. Оказалось, что травмы нужно не складировать, а прорабатывать.       — Да. Нет. Не знаю, — помотал он головой. — Мне нравится твоя искренность. Мне нравится, что, несмотря на окружающую тьму, ты остаешься светом. Ты мой маяк.       — Расскажешь? — мягко спрашивает Мэнди, присаживаясь ближе и беря его руку в свою.       — Помнишь ночь нашего знакомства?       — Если бы хотела, не могла забыть.       — Я тогда собирался сдаться. Мне не помогали не работа, ни религия, ни терапия. Жизнь словно утратила вкус, и я пошел покаяться батюшке. Сказал, что хочу сделать. Он попросил оглянуться и найти того, кому я буду нужен. Если я не нужен самому себе, то, возможно, мне стоит найти того, ради кого стоит жить. Предлагал завести собаку, и я даже сходил в приют, но не смог. Не хотел давать им надежду. Я всё решил, но напоследок решил зайти в бар выпить последнюю рюмку. Бар был переполнен, я хотел было уйти, но официант сказал, что там в углу есть столик для троих, но ты там одна, и, если есть желание, я могу попробовать подойти и попросить присоединиться. Я сначала хотел отказаться, а потом увидел тебя. Ты сидела такая грустная, красивая, издалека ты была похожа на мою жену. Я ведь любил её безумно, и мне показалось, это знак. Подойдя ближе, я понял — ничего общего, но решил рискнуть и остался. И я до сих пор благодарен судьбе и Высшим Силам, что я не ушёл сразу. ты оказалась невероятной, в мире полном лжи, ты оставалась честной. Ты язвила, хамила, но ты не стала меня жалеть, что-то просить. Ты заинтересовала меня настолько, что подарила мне повод жить, хотя бы для того, что бы узнать тебя лучше.       — Не желаешь?       — Нет, ты мне послана свыше. Я увидел в тебе то, чего было много у меня.       — Вина?       — Да, но при этом в тебе было то, чего не было у меня — силы. Ты рассказывала о своей жизни, назвала сына эгоистом. Я слушал тебя, злился и понимал: ты права. По сравнению с тобой моя жизнь действительно неплохая.       — Ну, тебе просто повезло найти идеального человека, на фоне которого любая жизнь покажется хорошей.       — Я знаю. Мне захотелось спасти тебя, доказать, что мир не такой дерьмовый, как ты думаешь. Я хотел показать тебе, что существуют нормальные люди, что ты не меньше других заслуживаешь любви. Что у тебя тоже может быть всё, что ты пожелаешь.       — У тебя получилось, — кивнула Мэнди. — Я знаю, что должна злиться, кричать, что я справлюсь со всем сама, меня не надо спасать и покупать. Но ты правда для меня сделал многое. Вчера мне предложили работу иллюстратором в один журнал. Если бы не ты, я бы никогда не начала рисовать.       — Я рад, — улыбнулся Джон, а потом осторожно провел по руке и спросил: — Наверно, я спешу, и мы слишком мало знакомы. Но за время нашего знакомства ты стала мне по-настоящему дорога. И только рядом с тобой мне хочется жить.       — К чему ты ведешь? — осторожно спросила Мэнди.       — Оставайся, я хочу засыпать и просыпаться рядом с тобой?       — А как же эскорт?       — Я не вправе тебя к чему-то принуждать. Но я могу обеспечить тебя, подарить тебе ту жизнь, о которой ты мечтала.       — Спасибо, — Мэнди приблизилась и нежно поцеловала его. — Я не перееду сюда, тут слишком много призраков прошлого. Этот дом… — Мэнди замолчала. — Он о тебе и Кетрин, о тебе и Джастине. Я сюда не впишусь. А по поводу эскорта, я уже месяц не работаю.       — Почему ты не сказала?       — Потому, что ты и так мне помогаешь, и, если честно, я ждала, когда ты сам спросишь.       — Всё еще не доверяешь?       — Я никому не доверяю, даже себе. Но эти полгода с тобой самые счастливые в моей жизни.       Через месяц он купил новую квартиру, продать дом он не смог, но решил оставить призраков прошлого в нем. Мэнди помогала обустраивать новое жилье, выбирала мебель, обои. Она впервые покупала, что-то новое. Она была уверена, что делает это для него. Стоит ему выйти из склепа, как она наскучит ему. Но ещё через два месяца он снова предложил ей съехаться и в этот раз она не смогла ему отказать.       Жить с ним оказалось проще чем с Липом, поскольку к нему в комплект не шел младенец. И проще чем с Каньятой, ведь у него не случалось приступов гнева, он любил готовить и не отказывался помогать по дому. Они совпали даже в быту.       Через три месяца он сделал ей предложение и они сыграли свадьбу. У нее была фата и пышное платье, она чувствовала себя принцессой и жалела лишь о том, что ни Микки, ни Йен не могут разделить с ней этот день. Оба находились в тюрьме. Она познакомила их с Джоном, он в восторг не пришел, но смирился с их существованием в жизни Мэнди.       Мэнди вряд ли могла назвать их отношения любовью. Но вместе им было хорошо, они спасали от демонов.       Один хотел спасти, другая спастись.       Удивительная гармония. И плевать, что думают об этом другие.       Это единственное, что позволяло ей хоть ненадолго чувствовать себя живой.       Плевать на то, что будет потом. Она слишком устала.       Она поняла: она ни в чем не виновата, и он ни в чем не виноват.       Они оба заслуживают счастья, и они счастливы. По крайне мере, настолько, насколько это возможно. Они сложили осколки прошлого и теперь строят свой новый мир.