Во имя счастья

      Моя душа такая чёрная,

      А нервы будто на избытке,

      И я вообще такая спорная

      Рисую для тебя открытки

      И подпишу там в уголочке,

      Вложу парфюм, свяжу носочки,

      Черкну тебе четыре строчки,

      Разочарованно вздохну.

      Йен сидит на койке, сгорбившись. Он пытается спрятаться в самом себе от происходящего. Локти упираются в колени, пальцы вцепились друг в друга мёртвой хваткой. Комната кажется слишком белой. Не просто чистой — мёртвой. Как будто эта стерильность выжгла не только грязь, но и все следы жизни.       Стены не дышат.       Пол не шуршит.       В воздухе нет ни запаха, ни звука. Всё стерто, отполировано до боли в глазах. Это место не для людей. Это — пустота, где забывают, как думать, как чувствовать.       Ни одно отражение не возвращает его образ.       Ни света. Ни смысла.       Как будто самого Йена не существует.       — Я нормальный, — шепчет Йен. Повторяет, как молитву. Сначала с упрямством. Потом — с отчаянием. И вот уже одними губами. Беззвучно. Он знает, что врёт. Это звучит жалко. Пусто. Фальшиво. Даже для него самого.       Он сидит в камере предварительного заключения. Каждая минута разрывает его изнутри. Вердикт военных разрушит его жизнь, каким бы он ни был. Любое решение станет приговором. Он либо виновен, либо болен. Либо преступник, либо сумасшедший.       Оба варианта — это клеймо.        Навсегда.       Уже не получится отмахнуться и сказать:       — Фиона, ну вот Лиама чуть не угробила — и что? Вы же не ставите ей диагноз.       У неё это случайность, невнимательность, глупость. Другое, но в то же время одно и то же.        Вся их семья — это цирк уродов. Ломаные, кривые, как зеркала в комнате страха. Зачем родились? Кому нужны? Для чего живут?       Просто жалкие отбросы.       С их родителями — неудивительно.       Отец пил. Наркотики, случайные женщины, пустые обещания. Он мог уйти ночью, оставив их в темноте, и вернуться только к утру, пьяный, вонючий. Он мог взять их просить милостыню, отправиться отмечать и забыть их в баре. Его пьяное тело приносили домой слишком часто. Он часто терялся, уезжал в другой город, находил другую семью, но все равно возвращался. Он никогда не заботился о них, но наверняка по-своему любил. Только эта любовь еще больше разрушала их, заставляя поверить: все может быть хорошо. А потом — бац! — и все возвращалось на круги своя.              Мама…       Такая же безумная, как и он сам. Приступы энтузиазма: она готовила еду, собирала их в школу, обнимала на прощание, помогала с уроками. А потом лежала в кровати, словно мертвая. Вставала резала руки в день Благодарения, сбегала, обвиняла отца в своей разрушенной жизни. Грозилась забрать Лиама, чтобы воспитывать его со своей чернокожей подружкой. Даже она не продержалась с ней долго. Моника может находиться рядом, но она никогда не будет по-настоящему с тобой. Её глаза всегда остаются пустыми, а желания невозможно предугадать.       Её любовь не разрушала, она убивала, иногда вполне реально.       Выжили они не благодаря родителям, скорее вопреки им. Просто кто-то сверху решил, что это будет забавно — сможет ли из них получиться что-то путное, — и подарил им старшую сестру Фиону. Неидеальную, но заботливую и любящую. Благодаря ей у них была семья, иллюзия детства и нормальности.       Но может ли один поломанный ребенок спасти других, никому, кроме неё, не нужных детей?       Нет, все они — сломанные игрушки. Собранные наспех, склеенные кое-как — слезами, нервами, остатками надежд. Руки вместо ног, ноги вместо рук, а вместо головы — жопа. Йен хрипло смеётся, представляя эту нелепую куклу. Было бы здорово сделать такую по-настоящему — из тряпок, проволоки и иронии. Поставить на полку и говорить: вот он — я. Весь как есть. Не зря же Микки любит звать его «рыжим лобком» — его любимое место займёт центральную позицию, сияя, как символ пошлого бессмертия.       Все они — грёбаный цирк уродцев. Каждый заслуживает своё место рядом с ним — на пыльной полке разочарований. Выбросить жалко, хранить бессмысленно. Они не живут — просто существуют. Болтаются в темноте, глухо постукивая друг о друга пустыми взглядами. Тихий склад неудачников.       Фиона рушит всё, к чему прикасается. Как будто хорошее — опасно. Как будто тишина — враг. Она не умеет быть в мире. Она должна взорвать его, чтобы дышать. Снова теряет хорошего парня. Снова — на ровном месте. Меняет его на плохого. Боль — её личный наркотик, единственный способ почувствовать себя живой. Стоит качели подняться вверх, как она пугается и спрыгивает с неё, разбиваясь, оставляя вместо себя лишь кровавые ссадины.       Она хорошая, умеет заботиться. Любить — так, как их родители не умели никогда. Только свою жизнь она удержать не может. Всё, чего она касается, разваливается в руках.       Лип в последнее время стал слишком много пить. Он умный, даже в институт поступил. Он держится, пока вокруг ад. Пока грохот, крики, бедлам — он в строю. Но стоит стихнуть буре — он разваливается. Он выбирает тех, с кем заведомо не будет счастлив. Он никогда не выбирает тех, кто любит, кто ведёт его к свету. У него, как и у Фионы, есть путь — выжженный, саморазрушительный.       Мэнди ему нравилась, с ней у них могло что-то получиться. Но она хотела быть нормальной, а Лип в этом слишком похож на отца — его привлекает безумие. Стоит чему-то хоть на миг показаться обычным, он сбегает. Его наркотик — эмоции, и чем сильнее и хуже, тем лучше.       Дебби хочет быть взрослой, сильной. Но делает это через слом, через контроль, через насилие. Она изнасиловала парня и не поняла, что совершила. Нашла нового и теперь старательно играет в семью.       Она хочет быть хорошей. Для всех.       И этим пугает.       Маленькая катастрофа в кукольном теле.       Карл попался на перевозке наркотиков. Теперь в колонии.       И его это даже не пугает. Он уверен — подстроит всех под себя. И Йен, если честно, в это тоже верит. Мальчик с детства мучил животных и видел в разрушении единственный путь к жизни.       Он рожден для хаоса. Воплощение разрушения.       А Лиам ещё маленький.       Но Йен слышит, как по ночам в нём начинают шептать гены.       Как будто их не обманешь. Они внутри.       Сэми — старшая сестра. Точнее, кузина. Или вообще кто она ему? Он же не сын Фрэнка, а его брата. Наверное… Йен уже давно перестал пытаться в этом разбираться. Да и зачем. Он знает только одно: она такая же, как и все они. Сломанная, испорченная, грязная. Только вот если они хотя бы стараются жить по какому-то подобию совести — не предавать, не подставлять, — то Сэми совсем другая. Слишком уж похожа на Фрэнка. Та же гниль под маской уверенности. Разрушает всех, кто хоть немного старается быть к ней добрым.       Она влетела в их жизнь так, будто им что-то должна. Или будто им теперь все должны.       Посадила Карла. Спокойно. Хладнокровно.       Сдала его, даже не моргнув. Хотя толком с ним никогда и не общалась.       — Ты хороший, добрый парень, — сказала Йену напоследок.       Какого чёрта? Йен до сих пор не понимает, откуда у людей эта уверенность, что им позволено вламываться в чужую жизнь и ломать всё, что там едва держится.       Вот она — по-настоящему безумная.       Но диагноз ставят ему. А она разгуливает на свободе, всё такая же самоуверенная, и, наверное, всё ещё обвиняет всех вокруг, что её сын — безвольный идиот.              Это он здесь, в камере.       А ей всё сходит с рук.       Сука.       Йен ударяет об лавку, сдирая костяшки. Боли нет. Ничего нет. А ведь всё только-только начало налаживаться. Драка и восхитительный секс.       А потом — бац! — нож в сердце.       Вернее, нож всадили раньше, Сэмми лишь повернула его в груди и с интересом достала, рассматривая кровавый след.       Он знал, у него не было шанса вырасти нормальным. Не в этом месте, не с этой семьей, но не ожидал, что природа сыграет с ним настолько жестоко. Когда он несколько недель подписывал согласие на обследование, он надеялся, что всё это — ошибка. Что всё ложь. У них в семье, конечно, нет «нормальных», но у него, похоже, хуже всех.       — Биполярное расстройство, — прозвучало как вывеска на въезде в ад. Добро пожаловать. Для тебя, для всех, кто рядом.       Услышать это от врача было страшно. Окончательно.       Будто кто-то вывернул его наизнанку, заглянул внутрь и вынес приговор: ты сломан. Официально. Документально. Без права на возврат.       Но он закрыл глаза и уши и продолжил играть в игнорирование, хоть и старался послушно пить таблетки, после того как чуть не навредил Дебби.       Он не хотел превращаться в Монику.       Но превратился. Вся его семья на допросе рассказывает о его болезни, называет безумцем, сравнивает с матерью. Микки рассказывает, что он вёл себя «странно», как «похитил» ребёнка.       Они вроде бы и защищают его, говорят, что всё сложно… Но для него это — предательство.       Он не такой. Он нормальный. У него нет биполярки. Пусть врачи с ним и не согласны.       Но впервые закрадывается мысль: а если… есть?       Может, хватит закрывать глаза? Может, он действительно сошёл с ума? И дело вовсе не в Микки?       Он ведь и правда похитил ребёнка своего парня, когда тот пригрозил отправить его в клинику.       Он «на минуту отлучился» — отсосать другому парню за деньги, чтобы купить еды.       Оставил малыша в машине, в жару. С закрытыми окнами.       Он дрался с копами, когда они пытались забрать Евгения. Орал как сумасшедший. Плевался. Кусался.       И всё это так похоже на Монику, на то, как она вела себя с ними.       Неужели он и правда такой же?       Становится страшно, он не готов подвергать его такому испытанию. Он по своему опыту знает, что жить с таким человеком невыносимо. Долбанные эмоциональные качели. Попытки принять и понять, заканчивающиеся лишь новым разочарованием. Йен точно превратится в свою мать, будет вечным странником с беспорядочными половыми связями.       Долбанная Моника.       Долбанный Микки.       А ведь это из-за него все пошло по пизде. Из-за того, что он пошел на поводу своего ебанутого отца и женился на шлюхе, предварительно заделав на его глазах ей ребенка.       Йен снова ударяет по лавочке, на которой сидит, сильнее, бьет по открытой ране. Боль на костяшках на секунду приводит его в чувство. Как же он это все ненавидит.       Даже сейчас ему больно это вспоминать, а тогда... Тогда он попрощался с Мэнди и сбежал. Исчез. Хотел перестать чувствовать. Перестать быть собой. Получилось, блин.       Сначала армия. Потом — кража оружия. Потом — клубы, наркотики, безликий секс и ночи без сна.       Всё это — в огне, на изломе, в истеричной попытке жить так ярко, чтобы ни один клочок души не остался для боли.       Классика. Галлагеры в своём репертуаре.       Всё или ничего.       Чаще — ничего.       Вот только Микки его нашел, принес домой. Спас, оставил у себя, несмотря на недовольство жены, сделал частью своей семьи.       Йен ловит себя на том, что любит его. Так сильно, что задыхается. Он хочет, чтобы он был счастлив. А следом приходит осознание: с ним это не получится. Они повторят судьбу Френка и Моники, Микки сопьется, а он сам сорвется от скуки.       Он же сорвал джекпот в их грёбаной генетической лотерее.       Приз — биполярное расстройство.       Пожизненно. Без права обмена.       От этого нельзя отмахнуться и проигнорировать. Сколько бы Йен ни отрицал, ему придется научиться с этим жить. С огнем внутри, который то разгорается, то затухает, меняя настроение, как сменяются времена года — весна на зиму, лето на осень.       И ничто не подсказывает, какой сезон придёт следующим.       Иногда он будет ощущать себя сверхчеловеком. Он ведь уже через это проходил.       В такие дни свет чересчур тусклый, а мир — предельно медленный, отстающим от его мыслей. Он — быстрей, умней, сильней. Он уверен: его не победить.       В такие дни он ворует чемоданы, снимается в порно, помогает Светлане с Евгением — всё кажется логичным, необходимым.       Он не спит — сон кажется слабостью.       Его заменяет бурлящая энергия, безумные идеи, ночи, полные секса.       Мысли скачут. Речь становится торопливой, прерывистой.       Он не может остановиться. Его мечты, планы, фантазии вырастают до гигантских масштабов.       Любая идея кажется судьбоносной. Спасительной.       И если кто-то не соглашается — значит, просто не понял.       Иногда мысли превращаются в навязчивые. Сейчас ему кажется, что зря он зациклился на том тупом священнике, считающем всех геев уродами. Но они правильно его наказали. Он будет гореть в аду, и он сам выбрал свой котел. Трахать малолеток намного хуже, чем трахать парней.       Вот только за манией всегда приходит другая фаза.       Та, где нет света.       Где даже дыхание — подвиг.       В такие дни он может подняться с постели.       Не может заставить себя есть, говорить, смотреть в зеркало.       Мир сжимается до пустой комнаты и тяжёлого одеяла.       Мысли замедляются. Энергия исчезает.       Он ощущает вину за всё: за свою жизнь, за свою семью, за свои поступки.       Кажется, что он — ошибка. Что всё, что он сделал, было лишним.       Иногда возникает желание исчезнуть. Просто не быть.       Стенки рушатся.       Границы стираются.       Он не живёт. Он существует. Как будто внутри всё вымерло.       Маски сорваны. Йен понимает — это его новая реальность. Он действительно псих. Фиона, Лип, Дебби, Микки — все они правы, он болен. Он — прямое продолжение Моники Галлагер. Со всеми вытекающими. С той же болью. С тем же безумием. С тем же огнём, который то освещает путь, то сжигает всё дотла.       Слушание наступает внезапно и проходит в каком-то затуманенном состоянии.       Слова врача, юридические формулировки, вопросы — всё это проносится мимо, будто за стеклом.       А потом — приговор.       Оправдан.       Свободен.       Но от этого не становится легче.       Наоборот — страшнее.       Больше не получится отрицать. Он принял этот факт, и это начало конца. Он обречен. Он не должен заражать своим мраком других. Он должен освободить их от боли и страданий. Время, проведённое в камере, как будто выжгло в нём что-то. Оставило пустоту. Он впервые по-настоящему задумался: кто он?       Жизнь кажется калейдоскопом крайностей, где каждое мгновение может обернуться хаосом или резкой тишиной.       Он знает, что сейчас не готов возвращаться домой.       Фиона заставит его пить лекарства.       Будет права.       Вот только он не хочет. Потому что они гасят всё: мысли, страхи, вину — и вместе с этим радость. Они делают его безопасным. Но мёртвым.       А Йен…       Он хочет чувствовать. Даже если это боль. Особенно — если это боль.       Он не готов вернуться туда, где все смотрят на него как на больного.       — Кто вас заберёт? — спрашивает военный.       Йен молчит.       Он не собирается говорить, что выходит раньше, чем предполагалось.       — Хотите кому-то позвонить? — уточняет.       Слова заставляют его вздрогнуть.       В голове вспыхивают родные люди, имена на «М»: Моника, Микки, Мэнди.       Он скучает по Мэнди.       Кажется, если бы она была рядом, этого всего бы не произошло.       Она бы не позволила ему утонуть. Не допустила бы, чтобы его закрыли здесь.       Она бы удержала ту часть Йена, что ещё умела любить. Чувствовать. Быть живым.       Но Мэнди далеко.       С другим.       Её жизнь давно пошла другим маршрутом.       Как и у матери.       Но кто, если не человек с таким же диагнозом, может понять? Может услышать не слова, а боль между ними.       Йен знает, что должен позвонить Микки.       Микки заслуживает этого. Он боролся за Йена. Ждал.       Но сейчас Йен не может.       Он не готов.       Ему нужно прийти в себя.       И он набирает Монику.       — Конечно, сынок. Я заберу тебя, — отвечает она неожиданно радостно.       Она везет его к себе, к какому-то мужику, который варит мет. Это он узнает, когда решает не слушать их стоны, а выйти на свежий воздух.       Странный мужик, имя которого он даже не пытался запомнить.       Моника, которая такая же. Но он другой, он не хочет жить так, как она.       Он лежит на холодной, сырой траве, смотрит на звёзды и внезапно ощущает: ему здесь не место.       Тишина ночи давит, а сердце отбивается тяжелыми ударами — будто спорит с покоем.       Оно напоминает ему, что он жив. Что он чувствует. И в этом — всё его проклятие и весь его дар.       Но осознание утрат, этот липкий, душераздирающий страх снова остаться пустым, никому не нужным, — он разрывает Йена изнутри.       Ему кажется, будто сердце — это рана, которая не заживает, а только учится кровоточить тише.       Осталось два имени на букву «М».       Два выхода. Два последних шанса не скатиться в бездну.       Моника — не его спасение. Она его шторм.       Да, она оставила ему «в наследство» свою чёртову болезнь, но он не позволит ей забрать его до конца.       Он не станет ею. Не даст этой тьме выиграть.       И впервые за долгие мучительные годы Йен чувствует: он делает правильный выбор.       Он берёт телефон. Звонит Мэнди.       — Привет… — её голос звучит как родной плед на плечах. — Как ты?       Он сжимает зубы. Его голос дрожит, когда он признаётся:       — У меня биполярка, мать сбежала, оставив мне прощальный «сюрприз». А я… вместо того чтобы попросить помощи… я просто уехал к ней. Потому что дурак.       Пауза. Только дыхание в трубке.       — Я в Чикаго. Приезжай, — говорит Мэнди. Просто. Без вопросов, без осуждения.       Он едет. Руки дрожат. Мысли скачут. Но в груди загорается крошечный огонёк — будто жизнь, возможно, не окончена.       Мэнди встречает его — бледная, уставшая, потерянная.       — А где этот твой?.. — тихо спрашивает он.       — Каньята с друзьями. Нас никто не побеспокоит, — отвечает она, избегая взгляда.       — Как ты? — Йен спрашивает, несмотря на то, что самому хочется разрыдаться.       Слишком много боли в её взгляде. Слишком много молчания.       Длинные рукава скрывают синяки. А слова про то, что «его нет», звучат слишком… радостно. Натянуто.       — Всё нормально, — натянутая улыбка режет хуже лезвия.       — Бросай его. Возвращайся, — просит он, накрывая её холодные руки своими. — Пожалуйста.       — Меня никто не ждёт. Не так, как тебя.       — Мэнди… у меня диагноз. Я знаю, что с этим бывает. Я знаю, каким я стал.       Я, чёрт побери, чуть не угробил Евгения.       — Он в порядке?       — Физически — да. Но я знаю, какой след может оставить такое отношение.              — Но он жив. Это главное. Йен, мы все выжили не благодаря кому-то, скорее вопреки. Евгению повезло — у него есть те, кто его любит. Кто держит.       Йен чувствует, как на глаза наворачиваются слезы. Мэнди говорит искренне, она его поддерживает, не осуждает.       — Я… я псих. Ебаный. Псих. Поздравь, — выдает он всё то, что крутилось в его голове последние несколько дней.       Мэнди молчит. Подходит ближе, подымается на носочки и вытирает слезы.       — Йен, ты нормальный, — твердо говорит она, а потом с легкой усмешкой добавляет: — Возможно, самый нормальный из всех, кого я знаю.       Он тянется к ней. Осторожно. Как к хрупкой фарфоровой кукле.       Он целует её — сначала робко, почти по-дружески. Но поцелуй становится глубже.       Теплее. Честнее.       Он гей.       Ему не нравятся девочки.       Но он любит её.       Не телом. Душой.       Это не страсть — это единственный язык любви, которому их научили.       Утром она готовит ему кофе, кормит завтраком и просит вернуться домой. Просит позвонить Микки и не отталкивать тех, кто дорог.       — Йен, я всегда рада тебя видеть. Ты можешь остаться, но ты ведь всегда говорил, что не хочешь стать Моникой. Так не становись. Мы можем стать лучше, чем они.       — Ты лучшая, — кивает Йен, крепко обнимая девушку. — Воспользуйся своим советом. Береги себя.       — Ты тоже.       Йен едет домой, обдумывая слова Мэнди. В памяти всплывает пьяный бред отца — тот утверждал, что спился именно из-за него. Эта мысль, пугающая и коварная, словно змей, закрадывается в голову: а вдруг это правда? А вдруг он тоже разрушит жизнь Микки? Снова подвергнет опасности Евгения?       Что, если всё окончательно выйдет из-под контроля?       Йен боится стать похожим на Монику.       Боится причинить боль тем, кого любит.       Но…       Он уже это сделал.       Он уже начал.       И именно поэтому он решает: нужно остановиться, пока не стало слишком поздно. Он не позволит себе стать таким, как они. Он сделает всё правильно. Он не даст своей тёмной стороне заразить тех, кто для него дороже всего.       Поэтому он принимает решение, во имя своей любви.       Когда Йен встречает взгляд Микки, полный боли, сердце сжимается от вины. И в тот момент появляется Сэмми с пистолетом в руке.       Безумие — кажется, это и есть их вечный спутник, их неотъемлемый девиз.