Природа любви

Глеб жмурится. Легкий порыв ветра нежно оглаживает скулы, глаза на пару секунд застилает пелена дыма от собственной сигареты. Когда она рассеивается, вновь открывается поистине ласкающий душу вид – маленькое озерцо, поросший травой берег, вдалеке, за водой, начинающийся лес, не очень густой, но завораживающий. В первую ночь уикенда родилась навязчивая, почти серьёзная мысль в него уйти. В смысле, погулять, наверное. Не насовсем. Он манил своей чернотой, а Глеб, по натуре своей, как ворона на блестящее, бросался сломя голову на всё тёмное и глубокое. Оставил эту идею на потом – сейчас интересно другое. Он слышит осторожные шаги за спиной, не реагирует, скучающе ковыряет землю носком кроссовка, забавы ради набрасывая свой излюбленный романтично-задумчивый вид, и ждёт, пока на плечи лягут две тёплые ладони, слегка сжав, а над ухом негромко прозвучит знакомый, такой ласковый, какой бывает только наедине с Глебом, голос. — Не двигайся сейчас. Невесомое прикосновение к волосам, затем – резкий взмах рукой в сторону. Природа, несомненно, прекрасна, но насекомых под вечер развелось немало. — У тебя на голове хуйня какая-то. Глеб расслабляется, опирается спиной на стоящего сзади Сашу, пока тот его за плечи к себе поплотнее притягивает. — Спасибо, я передам барберу. Смеются тихо и коротко, замолкают одновременно – со стороны горизонта закат на них во все свои аллегорические глаза уставился, оранжево-красный, смущённый интимностью момента, и тоже молчит, многозначительно, понимающе. Завтра парням пора уезжать, в мегаполисе ждёт гора работы, встречи, студии, концерты и альбомы, коллеги и фанаты, а здесь, за городом, наконец-то есть немного времени друг для друга. Не виделись нормально три недели, Глеб предложил снять коттедж на пару дней в глубоких ебенях, обнулиться. Соскучился сильно. Саша, конечно, ответил, что как раз полностью свободен, параллельно отписывая в чат с пацанами, что планы на выходные отменяются. — Поделишься, о чём задумался? Ясюкевич невзначай целует за ухом, трётся носом о затылок. Глеб млеет и плавится. Не чувствует ничего, кроме сашиных рук, губ, его тёплого дыхания и до невозможности громких мыслей. — О тебе. Даже не соврал. Это всегда – о Саше, это всё – для него же. Саша в этом маленьком озере вместе с редкими утками, Саша в лесу шумит ветками, Саша с углями тлеет в мангале, Саша под скомканным одеялом в той самой пиздатой спальне на втором этаже, и хозяин коттеджа никогда не узнает, что они в ней делали. Саша в этом свежем деревенском воздухе, лавирует среди комаров и букашек, проникает Глебу в легкие, циркулирует вместе с кровью. Он спрашивает: «И что же ты обо мне думаешь?», а Викторов отвечает, что лучше не думать, а делать. Разворачивается, руками под худак лезет, оглаживает бока, холодными пальцами по позвонкам проходится, кусается и лижется, пока сашина рука в его кудрях путается, сжимает и оттягивает за волосы вниз слегка, пользуясь разницей в росте. А когда отстраняются, тяжело дыша и друг в друга голодными глазами вперившись, Саша, ладони у Глеба на талии устроив, произносит такую глупость, что Викторов в ответ вздыхает почти разочарованно: — Знаешь, я ебануто рад, что ты позвал меня с собой, когда решил снова от всех спрятаться. — Сань, я хоть тебя и люблю, но ты та ещё придурь. Глеб не может сдержать улыбку, и в уголках глаз у него собираются маленькие смешные морщинки. Саша целует его в висок, но взглядом требует объяснений, и Глеб продолжает. — Я хочу спрятаться в тебе. Залезть в нутро, там свернуться и уснуть навечно, как ёбанный вулкан. Вот здесь. Понял? Указательным куда-то в район солнечного сплетения упирается, и не убирает. У Саши по глазам видно, что понял. И ещё кое-что видно, когда Глеб медленно пальцем вниз ведёт, а затем раскрытой ладонью низ живота через одежду легонько гладит. Нежный трепет, с похотью перемешанный – вот, что восхищает Викторова больше всего. Как часто в Саше крайности друг с другом соседствуют, и вполне себе даже мирно уживаются. Именно мирно, спокойно, плещутся на дне глубокой души, которую ещё изучать и изучать. Глеб прыгнуть в этот омут хочет, стоит на краю обрыва, и не решается, колени от страха дрожат, а желание под рёбрами где-то жжётся, да так, что не избавиться, а сил терпеть нет. Спасение только внизу, там – панацея от всех бед, там тишина и благодать, там любовь. Сашина любовь похожа на ту самую песню, что рождается после длительного творческого застоя. Ради неё нужно перешагнуть через себя, но взамен она непременно напомнит, ради чего ты живёшь и дышишь. — Может, домой зайдём? Обхватывает лицо Глеба ладонями, большими пальцами проходится по скулам, рассматривает так, как обычно смотрят на мировые шедевры в Лувре. Будто хочет момент остановить и запечатать, сфотографировать, запереть в красивой рамочке. Приклеить себе на лоб полароидный снимок, на котором Викторов довольно лыбится, весь в лучиках закатного солнца. Глеб мотает головой и, не дав времени возразить, берет Сашу за руку, крепко сцепляя пальцы, разворачивается, спускаясь ближе к берегу. Они всё ещё немного пьяные от неожиданно крепкого домашнего вина, гостеприимно предоставленного хозяином дачи, слегка пошатываются, но успешно приземляются прямо на голую землю. Вечер становится прохладным, и Саша порывается принести из дома кофту потеплее, но Глеб не отпускает от себя ни на минуту. Застывает в его объятиях, на островке безопасности, и лес уже так не магнитит, а идея залечь на дне озера холодным и безразличным телом, избавившись от всего заебавшего мирского, совсем бредовой кажется. Вокруг природа, птицы, высокая трава, догорающее солнце на горизонте, едва проступающая на небе луна с россыпью бледных звёздочек. И Саша. Никакой тревоги, никакого страха. — Я думал песню новую для альбома написать. У меня прям образ пришёл, знаешь, как герой по лесу бежит от чего-то, и сам уже не ебёт даже, где он, и куда бежит вообще. И ему страшно пиздец, он, как в детстве, маму зовёт, потому что не знает, как ему дальше жить. Мрачняк такой, короче. Ну, там ещё докрутить надо. Саша смотрит внимательно вдаль, слушая и перебирая в мыслях картинки, и ему, кажется, даже есть, что добавить. Страх, бывает, настигает беспощадно, но пока они есть друг у друга, есть и шанс превратить его в искусство. — Докрутим. Лес впереди такой же тёмный и глубокий, как серотониновая яма, в которую Глеб в течение всей жизни то и дело падает с поразительной периодичностью. С тех пор, как с ним случился Саша, появилась ещё одна стабильность – каждый такой раз Ясюкевич, засучив рукава, лезет в самую глубь и садится рядом, прижимаясь плечом к плечу. В такие моменты на дне ямы загорается крошечный, как пламя от зажигалки, огонёк надежды на то, что когда-нибудь всё станет непременно хорошо. Надежда для Глеба стойко пахнет сигаретным дымом от последней, перевернутой, раскуренной на двоих. А любовь его, как Саша сказал, засыпая сегодня под утро, ощущается мозолями на пальцах от гитарных струн, когда играешь по сотому кругу самую красивую песню. Глеба любить непросто, правда, но Саша сделал этот выбор уверенно, как однажды выбрал делом всей жизни музыку и автоматом подписался на все предстоящие трудности. Возможно, их любви суждено умереть, как и этому закату, завещающему небо луне, но пока у них есть ещё какое-то время, тратить его на страх неизбежного – непростительное кощунство.