Нет времени сказать «красный»

Проходит три дня. Кавех ни за что не поверил бы себе, если бы знал, что он окажется в такой ситуации. В этом месте. В этом состоянии. Мама спрашивает, точно ли все в порядке. Кавех улыбается ей — все всегда в порядке, все хорошо. Он никогда не хотел ее волновать. И не хочет сейчас. Она поджимает губы и не верит. Пусть не верит. Кавех не хочет лишний раз прикасаться к ней. Та секунда, когда она обнимает его, ощущается болезненно противной. К этому Кавех тоже привык — это будет преследовать его все время, пока он не задаст один простой вопрос. «Почему ты ушла, когда была мне нужна?» Он знает ответ. Ей было плохо. Ей было тяжело. Новая любовь вселила в нее каплю жизни, и она уцепилась за нее так отчаянно, что оттолкнула всю предыдущую жизнь целиком — все, включая Кавеха. Может, он заслужил. Аль-Хайтам бы сказал, что она дура. Кавех роняет лицо в руки, сгорбившись. Здесь не плохо — и мама, и ее муж работают по стандартному графику, а вечером можно выйти на ужин и не появляться потом. Кавех убирается здесь, насколько может, отчаянно чувствуя отчужденность. Он ведь и пришел сюда, потому что понимал, что долго не сможет здесь быть. Из одной невыносимой обстановки он пришел в другую, чтобы все же заставить вернуться в первую. Поговорить. Аль-Хайтам заслужил. Кавеху страшно. Можно попросить Тигнари пожить у него несколько дней. Только он ведь все узнает — вытряхнет все до потрохов, заставит обнажиться. Кавех не хочет обнажаться — он прячется здесь, в соседнем маленьком городе, потому что хочет закрыть себя всего. И от всего. Как же он себя ненавидит. — Я поеду, — говорит он маме, думая, сколько уже получил сообщений от куратора учебной группы. — Мне пора. Несколько работ еще сдавать. — Я тебе всегда здесь рада, — тепло говорит мама, и Кавех, намеренно небрежно, будто потеряв резинку, распускает волосы и поворачивается к ней лицом, на свет. — Я знаю, — говорит он, и уголки губ у мамы дрожат. Кавех не виноват, что у него лицо его отца. Он тоже не сразу научился смотреть в зеркало, когда начал расти. Возвращаться долго: автобус — бесконечное ожидание электрички, которая никогда не ходит по расписанию — еще один автобус — метро. Домой Кавех заваливается достаточно измотанным, чтобы уже ничего не бояться — даже того, что Аль-Хайтам ждал его все три дня. Он не ждал, конечно — он ходит на интересные ему пары и подрабатывает в местном секретариате, даже не денег ради. Ему есть чем заняться. А Кавеху… У Кавеха — несколько коммишек, по паре из которых уходит дедлайн, два больших проекта, проваливаемые дополнительные курсы абстрактной живописи и пустой взгляд. — Ладно, — говорит Кавех себе, смотря в зеркало. — Это не может быть так плохо, правда ведь? Это плохо. Он, в конце концов, включает телефон — точнее, просто снимает авиарежим, слушать и читать скачанное можно было и так. Кавех не был готов к такой лавине сообщений — двенадцать от Тигнари, одно от Навии, восемь от куратора группы, куча сообщений в общих чатах и два конкретных тэга в них же… Девять от Аль-Хайтама. Три — по количеству дней. «Я буду ждать тебя в кафетерии» «Странно видеть тебя не онлайн» «Надеюсь, ты в порядке» «Тигнари начал допрашивать меня с вопросом, где ты» «Мне неожиданно чувствовать волнение такой силы» «Насколько я понимаю, я даже не имею право оставить запрос в полицию о твоей пропаже» «Сайно сказал, что можно уже не волноваться, после 48 часов редко находят. Напомни, почему ты с ним общаешься?» «Тигнари откуда-то узнал, что с тобой все в порядке» «Прости» Кавех задыхается и роняет телефон. Почему он такой дурацкий, почему он такой глупый, почему он хочет обнять Аль-Хайтама так крепко, почему от него хочется отшануться и никогда, никогда больше его не видеть, почему он! должен! что-то! решать! Телефон резко и пронзительно звонит в руках так нравящейся Кавеху мелодией. Он снова роняет его на пол, едва не падая, но видит имя звонящего — и он не имеет права не ответить. — При-ивет, — говорит он максимально мягким голосом. Смеется. — Прости. В трубке несколько секунд только молчание. — Я приеду к тебе через час, — говорит Тигнари решительно, конечно, Тигнари же все всегда решает. Кавех выдыхает — с легкой истерической легкостью. — Нет, — говорит он просто. — Кавех, я приеду. — Я не открою, — Кавех оборачивается на свои вещи. — Мне очень много нужно успеть сделать. * * * Кавех приходит в университет, чувствуя ясную легкость в голове. Он пока не понял, как собирать челку, поэтому собрал ее старыми заколками сбоку. Есть ощущение, что на него косятся, и он прижимает сумку и тубус ближе к телу, будто прячась — хотя, конечно же, до него никому нет дела. Обычный студенческий поток, хотя Кавех, когда в него врезаются или слишком сильно хватают, находится на грани панической атаки. Но нет. Нельзя. Сегодня нужно сделать много дел. Сильнее. Крепче. Нельзя. Не смей плакать, ничтожный ты кусок картонки. Тигнари ждет его около столовой — хорошо видно по его дурацкой, парной с Сайно толстовке с ушами. Когда Тигнари злится, он трясет головой, и уши тоже трясутся. Это забавно. Помогает отвлечься, когда Тигнари отчитывает. А Тигнари ненавидит отчитывать. Он злится, расстраивается сам, потому что не хочет никого контролировать. Все — взрослые люди. И Кавех не будет доставлять ему проблем. Главное, пресечь это с самого начала. — Ты постригся, — отмечает Тигнари первым делом. Кавех кашляет и делает машинальное движение — будто скидывает короткую косу с плеча. Косы, разумеется, нет. Он тихо фыркает этому факту и извиняюще кивает Тигнари. — Я сорвался к маме, — говорит он вместо приветствия. — И… не хочу. Вообще не хочу говорить. Интересно, что ему сказал Аль-Хайтам. Сработает ли. На кого бы вообще сработало. Срабатывает — потому что Кавех ничего не говорит, кроме правды, не пытается оправдаться. Тигнари знает, какие у них с мамой отношения. Тигнари знает ее контактный номер. Тигнари… шумно вдыхает и так же медленно выдыхает. — Уведоми меня в следующий раз или я пересмотрю близость нашего общения, — сообщает он недовольно, и Кавех кивает. — Прости, я… и тогда не хотел… — он подбирается, и Тигнари треплет его по плечу, аккуратно и бережно — Кавеху почти не противно. — Я знаю, что не хотел. Но, — Тигнари кивает ушами. — Мне было неприятно и тяжело. Я так не хочу. Договорились? Кавех кивает. И идет на пары — тащит кофе из вендингового автомата, потому что не спал всю ночь, здоровается с одногруппниками. Садится чуть в стороне. Кто-то отмечает, что он слишком тихий, кто-то спихивает на тредневный запой, и всем весело. Кавеху — нет. Он планировал что-то придумать заранее, как-нибудь договориться о встрече, открыть свой проклятый рот и сказать хоть слово, но судьба решает иначе. В опустевшем после второй пары коридоре он встречает Аль-Хайтама. Какой же ты красивый, думает Кавех первой же мыслью. У тебя идеально выточенное лицо, я мечтал бы рисовать тебя с натуры. От тебя пахнет — и приходится принюхаться — дорогим сладким парфюмом и хорошим кофе. Конечно же, таким же сладким. Как обычно. Почему ты, человек, которым я так сильно дорожу, сейчас кажешься худшим из возможных кошмаров? — Привет, — говорит Аль-Хайтам невыразительно, отводя от лица стаканчик кофе. Эта невыразительность не значит ничего — Кавех мог бы считать с его лица слишком много сейчас, но он не хочет, закрывается, и широко улыбается: — Привет! — и проходит мимо. Едва ли даже огибает, просто разделяет их маршруты — дальше, дальше, еще дальше. Кавех старается не бежать, просто быстро идет, конечно же, чуть не роняет тубус, охает, прислоняется к стене и в порыве ничтожной безумной ярости прокусывает себе губу до крови. Какой же он трус. Как же он себя ненавидит.