Нет времени сказать «красный»

Кавех знает, что все замечают — они больше не разговаривают с Аль-Хайтамом. Это не сложно заметить — последние месяцы они были приклеены друг к другу, еще до того, как начали называть себя друзьями. И кто они теперь? Кавех каждый день трет свое глупое тело жесткой, специально купленной мочалкой, пытаясь сбить страх и прикосновения. Его кожа начинает не выдерживать это: собирается царапинами, трескается. Это не важно — Кавеху намного больнее чувствовать эту липкость. Кавех дергается от каждого лишнего звука, панически оглядываясь по сторонам — будто кто-то на самом деле заставал его врасплох, придурок. Он борется с желанием купить себе мешковатую огромную толстовку. Нельзя-нельзя-нельзя, все привыкли — тонкие ткани, ровный силуэт. Нельзя прятаться. Все поймут. Все узнают. Он ужасен. Когда Кавех с утра бреется начисто, до скрипа, он смотрит на чистое лезвие, которое достал, чтобы сменить. Смотрит долго, смотрит в зеркало — и дает себе пощечину. Не сильную. Не получается, рука просто тормозит перед ударом. Естественные инстинкты («Ты действительно думал, что у людей есть инстинкты? Что ж, ты не мог быть хорош во всем») не дают ему сделать себе больно. Человеку противоестественно ранить себя. Он не настолько в отчаянии. Да ведь? Он сменит лезвие в следующий раз. Теперь уже Аль-Хайтам проходит мимо него в университете. Он выглядит довольно безразлично — вычеркивает Кавеха из жизни будто тем самым лезвием, возвращается в привычное одиночество. Сайно ноет, что Аль-Хайтам больше не играет с ним в карты («Бросун, но не кубиков!»), а Тигнари не лезет — не его проблемы. С Аль-Хайтамом общаются только Сетос с Нилу, но Нилу вообще любую броню пробить может, а Сетос будто бы не понимает, когда его отталкивают. Кавех жадно наблюдает за ними — как Сетос мягко улыбается, и как Аль-Хайтам ничего не может сделать с тем, что говорить придется. Кавех завидует. Он провожает Аль-Хайтама жадными взглядами, видит его везде и всегда — и, когда они стоят рядом в очереди в столовую, даже открывает рот. Закрывает. Не решается. Ночью он обнимает подушку, пока пишет и стирает, пишет и стирает одну и ту же фразу. «Я скучаю». Кавех едва не кидает телефон в стену, но — на новый у него нет денег, коммишки идут туго, каждый второй штрих на чертежах ложится криво. Кавех зажимает кнопку «отправить» и вжимает телефон в лицо, дышит глубоко, медленно, пока не отпускает. Наутро сообщение не прочитано. Кавех прекрасно понимает — он бы тоже не открыл сообщение от человека, который с размаха ударил его по лицу, намного сильнее, чем Кавех себя тогда в ванной. Он чувствует себя виноватым. Нужно было просто напиться до отвала головы, никуда не уезжать, промолчать, не дать узнать. Может быть, он бы перестал дергаться, может быть, на второй раз все было бы лучше. Кавех включил бы свет, поставил ароматические свечки. Попросил бы нежнее. Аль-Хайтам был нежным. Кавех очень смутно это помнит. От одного представления осторожных, неуверенных даже прикосновений Кавеха выворачивает — и не в переносном смысле. Он прижимается виском к холодному фаянсу ванной и думает — нужно сделать макияж, он плохо выглядит. Нужно накрасить губы и смеяться погромче, тогда никто ничего не узнает. Он придумывает десятки фраз, но знает, что ни в одну из них Аль-Хайтам не поверит. Кавех плохо врет. «Я хочу умереть от того, как мне плохо, давай встречаться дальше? Я не могу смотреть на тебя и слышать твое имя, но…». Что — но. Для себя определись. * * * Кавех чувствует, как с каждым днем, пока он откладывает разговор, время для него истекает — рушится и сыплется сквозь пальцы, как песок. Аль-Хайтам возобновляет общение с Сайно, все налаживается — кроме пропасти, которую Кавех вырыл. Поэтому он цепенеет, глядя в глаза Тигнари. — Эй, — Тигнари щелкает пальцами перед его глазами. — Так ты будешь? Сайно уговорил Аль-Хайтама прийти. Кавех сглатывает, Кавех кивает, Кавех резко трясет головой. — Нет, спасибо, — он улыбается. — Я посижу дома. Тигнари щурит глаза. Без своей ушастой кофты он видится почти голым, так и хочется спросить — где уши? — Это моя вечеринка, — напоминает он. — И ты последний придурок, но я люблю тебя больше, чем Аль-Хайтама. Просто скажу ему не приходить. — Нет, — Кавех широко взмахивает руками. — Он и так редко куда-то выходит, если согласился — пусть приходит, я волнуюсь! Все это он произносит тараторящим голосом без пауз, шумно сглатывая после, и тяжело дышит, смотря в глаза Тигнари. У того расширяются зрачки. — Это ты что-то сделал, да, — без вопросительной интонации спрашивает Тигнари. — И не можешь извиниться. Кавех задыхается — от того, что не может рассказать, поделиться, вывалить. Не имеет права. Никакого. — Д-да, — подтверждает он нервно. И уже мысленно бьет себя по голове. — Да. Это все я. Тигнари смотрит неодобрительно. Кавех заслуживает его неодобрения — но он чувствует себя жалким, упуская возможность… возможность…. Люди. Вечеринки. Прикосновения. Алкоголь. Кавех зажимает рот рукой, и Тигнари дергается к нему — но Кавех машет ладонью. Кисло сглатывает. Хорошая идея была — не есть. — Я встречу его после вечеринки, — говорит он уверенно, обещая другому, отрубая все шансы. — И скажу. Что-нибудь. — Мне не нравится, — сообщает Тигнари скупо. — В твоих интересах разобраться с этим, пока мне не стало страшно. Кавех уходит, зажимая уши руками, а потом встряхивает все еще непривычно короткие волосы, поправляет их в зеркале и машет одногруппникам. Он трус, а не лицемер. Почти с самого начала вечеринки Кавех сидит в дешевой круглосуточной кофейне. Взятый скетчбук не пригождается — Кавех все еще не может рисовать. Даже сделанный шарж на бариста выглядит убого, и его Кавех разрывает. Руки дрожат, а сердце заполошно бьется. Давай, крольчонок, вылезай из норы. По одной только смс от Тигнари Кавех срывается, едва не забыв шарф. Тут идти-то — три минуты, но Кавех пробегает их за одну. Ночь снежная, и маленькие белые друзья осыпаются короной на его волосы. Щеки морозит, и Кавех уже резко тормозит у дома, где горит разноцветными огнями и шумит музыкой. Вовремя — потому что Аль-Хайтам открывает дверь. Они так и замирают, смотря друг на друга. Музыка становится громче, порыв ветра бьет в спину Кавеха и заносит снежинки в дом. Кто-то орет прикрыть дверь, и Аль-Хайтам делает шаг вперед, чтобы она захлопнулась, разбивая момент. У него губы такие красные. — Привет, — неловко говорит Кавех, поправляя меховые наушники. Аль-Хайтам поднимает брови. — Ты несколько опоздал на вечеринку. — Я не на вечеринку, — спешно, снова слишком быстро произносит Кавех, держась всеми силами, чтобы не обнять себя руками. — Я к тебе. Аль-Хайтам в присущей его манере молчит, и Кавех не выдерживает — громко, довольно звонко заканчивает: — Я пытаюсь поговорить! Аль-Хайтам морщится, касаясь уха, и вина заливает Кавеха еще сильнее — он же знает, он помнит, что нельзя так с ним. — Я устал, — сообщает Аль-Хайтам и делает шаг в сторону. Ощущается, будто Кавеха вбили в стену со всего размаха, но ведь не поймешь даже — это удобная социально отговорка или… Или. Когда Аль-Хайтам вообще был социально удобный? Он просто устал, вот и все. Кавех медленно выдыхает. — Тогда… завтра часа в три в Пуспе? Там… не будет многолюдно. Любимое всеми здешними студентами кафе всегда терпит убытки после больших вечеринок. Никто не будет им мешать. Аль-Хайтам тихо фыркает, и это не похоже ни на «да», ни на «нет», и Кавех беспомощно провожает его взглядом, делающего шаг за шагом дальше. Пока ноги Аль-Хайтама не останавливаются, уплотняясь в снегу. Он оборачивается, и в свете фонаря его волосы тоже светятся снежными бриллиантами. Кавех замирает, приоткрывая рот, а Аль-Хайтам окидывет его взглядом и задумчиво, горьким на вкус непривычно открытым голосом уточняет: — Я тоже по тебе скучал.