Нет времени сказать «красный»

Кавех всегда опаздывает. Это аксиома. Он вваливается в аудиторию через пару минут после начала пары, едва не расплескивая кофе по столу; заваливается на вечеринки через час после официального начала; опаздывает на экзамен так, что преподаватель уже готов уйти. Кавех способен успеть в последнюю секунду, он удачлив, но сегодня — сегодня он не может рассчитывать на удачу. Сегодня Кавех, собиравшийся приехать за два часа до назначенного времени, тратит полтора из них непонятно на что. Еще немного подкрасить глаза, еще пара таблеток дешевого безрецептурного успокоительного, еще одна попытка вызвать такси, еще одна пробка, еще… Неважно — что. Аль-Хайтам уже сидит внутри. Кавех собирался забиться поглубже внутрь, в темноту, Аль-Хайтам же сидит у самого окна, он выбрал чудесный столик для двоих с композицией из засушенных цветов. Солнце согревает ее, бросая яркие блики на бездушную стеклянную банку. Кавеху хочется дать себе этой банкой по голове. — Значит, ты правда хочешь поговорить, — заключает Аль-Хайтам вместо приветствия. Кавех снимает капюшон (он пытался сохранить прическу) и встряхивает головой. Мокрые красные варежки он кладет прямо на стол. — Хочу, — признается Кавех. И, ощущая тройную иронию, все равно говорит. — Привет. Аль-Хайтам поднимает брови. Он сегодня не стал даже стараться — надел любимую мягкую кофту, едва причесался, глаза не подкрасил. А ведь Кавех видел, как легко и спокойно Аль-Хайтам чертит росчерк своих стрелок — за долю секунды. На столе лежит книга, которую Аль-Хайтам тут же берет — разумеется, чтобы оградиться, чтобы не смотреть. Кавех не хочет так, Кавеху и так больно, и он привычно ярким свободным движением тянется вперед, чтобы стукнуть по книге, сказать что-нибудь резкое, показать, что с ним так нельзя. Рука зависает в воздухе — Кавех сам лишил себя такого права. Но жест не проходит без внимания — подходит официант, сурово хмурясь. А Кавех открывает рот и теряется — он и не планировал ничего заказывать сейчас. Пока он молчит, официант все больше хмурится и уже почти кривится, когда Аль-Хайтам безразлично говорит: — Два горячих шоколада. Ему на безлактозном, но сливки оставить. Официант пфыкает и уходит, а Кавех поворачивает голову ему вслед. Они знакомы — должны быть, Кавех всех запоминал. Только имя стерлось. — Спасибо, — вспоминает он растерянно, на что Аль-Хайтам едва толком реагирует. — Ты хотел говорить. Говори. Честно говоря… Честно говоря, Кавех до сих пор не придумал, как сказать. Был ли какой-то смысл думать, если горло спирало от одной попытки проговорить все вслух. Зеркалу даже — не настоящему человеку. — Это… был хороший вечер, — пытается начать он и стискивает зубы, прогоняя тошноту. Выпрямляется, вытягивается — он так выглядит гордо, он знает, он должен выглядеть гордо, иначе теперь уже совсем не показное безразличие Аль-Хайтама перемелет его в крошку. Аль-Хайтам как раз переворачивает страницу, и Кавех знает: он не делает вид. Он правда читает. Аль-Хайтам легко переживает боль, Аль-Хайтам плохо привязывается, и Кавех может с легкостью сказать, что он сам больше не интересен ему. Этот разговор — последний шанс. — Я просто… слушай, мы, — продолжает Кавех чуть более смело и осекается от резкого: — Ты тратишь мое время. — Мы еще даже не должны были встретиться! — сразу же реагирует он, злее и резче, чем хотелось бы. Так хотя бы становится не страшно смотреть на Аль-Хайтама — а ведь Кавех все пытался отвести взгляд. — Куда-то торопишься? — Я мог бы читать и в тишине, — Аль-Хайтам всего на секунду переводит взгляд от книги. — Пока что ты как-то пытаешься сообщить мне, что тебе не понравился секс. Это можно сделать намного проще, и стеснение излишне, учитывая, где именно был мой член. — Ты! — Кавех почти подскакивает с места, опирается на стол. У него точно этот идиотский румянец на щеках — видно по тому, как Аль-Хайтам улыбается. У него точно этот противный узел в животе — хочется поругаться с Аль-Хайтамом и извиниться потом, промолчать, улыбнуться… да. Да. Так он и сделает. — Ты невыносимый человек, ничего не понимающий в чужих эмоциональных переживаниях, — заканчивает Кавех, шумно дыша. — Даже не задумывающийся о… — О том, что тебе не понравился секс? — Дело не в том, что мне не понравился секс! — рявкает Кавех, и, конечно же, в этот момент к ним подходит официант. — Вам следует следить за языком, если вы не хотите, чтобы на ваши штаны случайно упал кофе, — противным тоном говорит он и усмехается. Кавех с вызовом на него смотрит, а потом затихает, падая. Извиняется, сумбурно что-то пролепетав, и садится, грея руки о чашку. Он молчит, и Аль-Хайтам молчит тоже, хотя здесь бы как раз подошло «А в чем же тогда?». Кавех устал. Он просто потерпит, вот и все. — Извини, — негромко говорит он, что Аль-Хайтама, конечно же, не впечатлило. Взбитые сливки с посыпкой из какао никогда еще не выглядели так невкусно. — Я… натворил дел, поставил всех на уши и обидел тебя, — давай, вдох, выдох, сейчас без разницы, как ты себя чувствуешь. — Мне очень стыдно. Аль-Хайтам издает довольный хмык и сверкает краем взгляда. Не нужны были ему извинения — только чтобы Кавех переступил через себя, а он полюбовался. Кавех морщится, но снова вдыхает и выдыхает: это уже что-то. — Ничего особенного не произошло на самом деле, — неловко добавляет он и верит в это: все, что произошло, закрыто у него одного в голове. — Давай забудем, пожалуйста? Я устал об этом думать. Кавех прикрывает глаза и все же снимает языком кусок взбитых сливок. — Я не знал до этого граней твоей экстрентричности, — Аль-Хайтам хмыкает, но уже более расслабленно. Кавех выдыхает, все же смотря на него из-под чашки. — И часто ты так исчезаешь? — Бывало пару раз на сутки, — с легкостью признается Кавех. — Такого раньше не было. Я, — он снова спотыкается. — Правда. Давай забудем. Я могу как-то загладить вину? — Оплатишь счет, — не предлагает, утверждает Аль-Хайтам, и Кавех, наконец, расслабляется, снова прихватывая губами сливки. Вот так. Все неплохо. И успокоительные хорошие. Или это плацебо. Без разницы. — Хорошо, — он кивает. — Дам взятку мороженым. Самое то для тебя. — Шоколадным с ореховой крошкой, — уточняет Аль-Хайтам и — откладывает книгу. Кавеху тяжело слышать его голос, Кавеху сейчас так хорошо, что он, кажется, может забыть обо всем на свете. — Я думал, ты не очень хочешь видеть мать. — Она же скучает, — Кавех все же допускает паузу в разговоре. Он не позволит разрушить эту стену лжи, даже если сам уже устал убеждать себя. — Раз в год можно и увидеться. У них намного лучше убирают снег, все чистое. — Ты вообще общался с ними все это время? — прямо спрашивает Аль-Хайтам, и Кавех неуютно поводит плечами и улыбается. — Ну. Они ранние пташки, а я поздно ложусь. Мы ужинали, и еще… — У тебя явная проблема с тем, чтобы есть сливки, — сообщает Аль-Хайтам и тянется рука горло Кавех не может выдохнуть вдохнуть его снова парализует он не может ничего не может ни че Кавех отшатывается так сильно, что отодвигает назад кресло вместе с собой, сбивает вешалку и беспомощно прикрывается локтем — его руки двигаются, боже, они двигаются. Он тяжело дышит, не с первого раза вдыхая полной грудью, из-за новой стрижки он не сразу может видеть хоть что-то. Когда Кавех поднимает голову, он видит Аль-Хайтама, так и застывшего в этой позе, просто пальцы клонятся вниз. На его лице — непонимание, на его лице — ужас, и давайте вообще начнем с того, что на лице Аль-Хайтама так ярко, открыто и уязвимо видны эмоции. Кавех пытается хохотнуть, но даже хорошо, что у него не выходит. — Прости, — кротко говорит он и, кашлянув, сдвигает кресло обратно. — Слишком неожиданно. Аль-Хайтам очень, очень медленно кладет руку на стол, прикрывает глаза и резким движением отодвигает в сторону и книгу, и чашку. Кавех умудряется не вздрагивать от резкости. Кавех вжимает себя в плечи и горбится, отчаянно пытаясь не отводить взгляд, заправляет за ухо дурацкую прядь волос, и уже открывает рот, когда Аль-Хайтем все же начинает. — Кавех, — их взгляды сталкиваются, так прямо и так просто, что Кавех забывает испугаться. — Что ты хотел мне сказать?