Нет времени сказать «красный»

Вдох. Выдох. Щеки немеют — по скулам до губ и по подбородку. Вдох. Выдох. Кавех отчаянно пытается собраться, улыбка не клеится на лицо, и ему все ярче кажется, что он и говорить-то не сможет под этим взглядом. Но теперь бежать некуда. Нельзя притвориться. Кавех пролил на стол горячий шоколад, и теперь приходится поднять онемевшую руку, чтобы отложить одну из варежек в сторону от сладкой лужи. Вдох. Выдох. — Я не спал всю ночь тогда, — начинает он зачем-то с конца, так проще, это Аль-Хайтам уже знает. — Я вышел ровно так, чтобы выйти на первый автобус на первую электричку. Хотел сбежать, а… а мы были у меня. Кавех все же тихо смеется, опуская голову. Так нелепо, вся его жизнь — одна большая нелепость, он смел понадеяться, что этого разговора не будет. О, Аль-Хайтам не будет смеяться над ним — он разозлится, он скажет то, что Кавех и так сказал себе множество раз: это Кавех не смог сказать нет, это не его, Аль-Хайтама, проблема. — Ты сбежал, — каким-то странным, будто бы осторожным голосом спрашивает Аль-Хайтам. Кавех тут же вскидывает на него взгляд — неуверенность чужда этому тембру, и даже как-то и не так страшно становится. — А что было дальше? — Дальше… — Кавех задумывается. — Ввалился к маме без предупреждения. Они там все отремонтировали… Хотел на ночь, она уговорила остаться немного. Не так плохо было, и… — Кавех, — жесткость возвращается в голос Аль-Хайтама так быстро, что Кавех вздрагивает и неуверенно поправляет упавшую с лица прядь. — Что случилось? Кавех смотрит на то, как приятно сияет кольцо на пальце. Он опять забывает смазывать руки кремом, и вся кожа чешется. Фокус внимания готов упасть на что угодно другое. На что — угодно — другое. Вдох. Выдох. — Дело не в том, что мне не понравился секс, — негромко говорит Кавех — кажется очень правильным сейчас смотреть в глаза Аль-Хайтама, даже если от этого он снова начинает немного задыхаться. — Я… …не помню его. …и не хочу вспоминать. …но я должен. — Я думаю, что-то пошло не так, — буднично продолжает Кавех. — Я не знаю, в какой момент. Мне ужасно плохо до сих пор. И в этом виноват только я, ты никак не мог на это повлиять. Он видит это плохо скрытое непонимание — и сказать хочется только «добро пожаловать в компанию», потому что Кавех и сам не понимает. Рука Аль-Хайтам лежит на столе, и так хочется накрыть ее пальцами, но Кавех не знает, какая будет реакция — у них обоих. — Это началось на свидании? — уточняет Аль-Хайтам, и с вопросом почему-то проще, легче дается. Кавех улыбается, мягко, как обычно, только вот вряд ли Аль-Хайтам любуется его улыбкой. — Уже в доме, я думаю, — Кавех размышляет вслух. — Мы начали снимать одежду, стало жарко… стало чуть тяжелее дышать. Говорить это кому-то вслух, оказывается, легче чем он думал. Он и не пробовал вспомнить, не задавался этим вопросом. Весь тот вечер склеился в бесконечное «плохо». — Я не помню ничего странного, — задумчиво добавляет Аль-Хайтам. — Все было… как обычно. Ты целовал меня. Смеялся. Потом… Он запинается — это слишком заметно. Кавех не выдерживает, все же тянется, все же накрывает его руку на столе своей. Они оба замирают, не двигаясь — в ожидании. Первым расслабляется Аль-Хайтам, а Кавех мерно гладит его в пальцы. — Потом все смешалось, — признает он открыто. — Я начал задыхаться, мне стало холодно, мне стало страшно. И все это, — он сглатывает. — Обернулось чистым кошмаром. Руку он все же убирает — и трет согретые чужим теплом пальцы. — Я… меня парализовало… мне… — он почти показывает на теле и сдается, пряча лицо в руках. — Я не хочу вспоминать. Не могу, не буду, не заставляй меня, пожалуйста. Как же жалко он звучит. — Почему ты не остановил меня? — Аль-Хайтам теперь еще и тише, чем обычно. Его руки вообще не двигаются. Он должен быть злой — должен быть, но в нем нет злости, и Кавеха только тревожится от этого сильнее. — Не смог, — просто говорит он. Смеется. — Не сказал и все. Видишь, ничего не произошло. Я психую, и… — Кавех, — звучание имени каждый раз звучит приговором — но Аль-Хайтам говорит так, будто ему не хватает воздуха. — То, что ты описываешь, и то, как ты себя… — Комплемент от шефа, — внезапно слышится резкий голос официанта. Кавеху снова приходится на него взглянуть — и перед ним ставят пирожные. — Каждому в меховых ушах. Когда официант наклоняется, он до невозможности плавным движением вкладывает в руку Кавеха что-то картонное — визитку? — Вы не вовремя, — резко, зло и отчаянно говорит Аль-Хайтам, на что официант ему улыбается. — Поучите меня делать мою работу, — и все же уходит. Пирожное — как раз из таких, что Аль-Хайтам может есть десятками: тонкое тесто и сладкий крем. Кавеха начинает тошнить, и теперь он прикрывает рукой уже рот, стараясь сделать жест более естественным. Аль-Хайтаму явно сложно продолжить. Его вывели и сбили с толку, теперь ему тяжело вернуться обратно, Кавех уже научился понимать. Но у него небо и язык немеют в попытке продолжить самому. Поэтому он ждет. И ждет. Взбитые сливки на кружке Аль-Хайтама оседают. — То, что я с тобой сделал, называется изнасилование. Кавех испуганно дергается. И смотрит — как на последнего идиота. — Нет, — поясняет он мягко. — У тебя было мое ярко выраженное согласие. Я хотел этого. Хотел тебя тогда. — Это не имеет большого значения, — глаза у Аль-Хайтама раскрываются широко-широко, а кожа бледнеет, уходя в серый подтон. Красиво — только не время сейчас волноваться. — У тебя не было возможности сказать, а я не заметил. Симптомы, которые ты описываешь, сходны с симптомами жертв изнасилования, и… — Бред, — обрывает его Кавех, наклоняясь ближе. — Я же знаю, что ты не причинил бы мне вреда. Мне, — он запинается, но продолжает говорить, — я не чувствовал удовольствия, да, но… — Ты хотел это прекратить? Один четкий болезненный вопрос вскрывает Кавеха изнутри, и тот хватает губами воздух, не зная, что сказать. Трясет головой. Да, конечно, хотел, он сделал бы все, чтобы этого не произошло, он сбежал бы, спрятался бы где угодно, закрыл голову руками, но… Но. Молчание длится слишком долго. Аль-Хайтам смотрит на него, не сводя взгляда, явно кусает щеку изнутри, молчит сам. Кавех открывает рот, намереваясь придумывать на ходу, но и с этим все идет плохо. А затем Аль-Хайтам со звучным, противным скрипом отодвигает стул, и Кавех снова замирает, ненавидя, так ненавидя себя. Нельзя давать ему уйти, он тогда не вернется, Кавех ничего не исправит. Он сейчас сделал только хуже — заставил Аль-Хайтама… думать, что бы он там ни думал, считать себя насильником и чувствовать, также, что бы он там ни чувствовал. У него не хватает сил открыть рот, но он встает, чувствуя, как крупно трясутся руки. Они одного роста, Аль-Хайтам сравнялся с ним в росте совсем недавно, но Кавех не может перестать чувствовать себя жертвенным агнцем в его руках. Лицо Аль-Хайтама не выражает сейчас вообще ничего, и Кавех не выдерживает — тянется вперед. Аль-Хайтам отдергивается от его прикосновения, будто Кавех чумной. — Я буду в уборной, — стойко говорит Аль-Хайтам и делает круг против Кавеха, быстрым шагом идя в нужном направлении. Кавех плохо замечает, как всхлипывает, он хочет поднести руку к лицу — но кусок картона в ней мешает. Кавех вытирает слезы рукавом, но они все равно застилают ему глаза, когда он пытается читать. Слеза смешивает буквы дешевых чернил на дешевом картоне, но прочитать это иным образом все равно невозможно. «Помощь жертвам сексуального насилия»