Нет времени сказать «красный»

«Помощь жертвам сексуального насилия» Бездушный картон говорит за него те слова, которые Кавех не то что вслух — сказать в голове не смел. Он думал, что знал, как чувствуют себя жертвы насилия — насколько может знать мужчина, в общем-то, в благополучной среде. Он знал людей, которые не переносят прикосновения, знал людей, которые всегда стоят спиной к стене… знал… Ничего он не знал. Кавех пробует эти слова на вкус — меня изнасиловали. Вкус ему не нравится, он отвратительно горький. Вкус не соотносится с тем, что он чувствует — не то и не так, он боится не только чужого тела, но и своего, он… Кавех касается груди. Кавех всегда, всегда нравился себе, природа создала его конвенционально красивым, занятия — гибким, он никогда не хотел быть другим. А теперь его трясет от себя, от ощущений в собственном теле, от отвращения об одной мысли. Минуты текут. Кавех прячет визитку в карман. Но с этим можно разобраться, правда ведь? Люди так живут. Люди справляются, даже если надевают несколько слоев одежды или выставляют все его напоказ, мол, кто посмеет ударить. Кавех справится. Аль-Хайтама нет уже долго. Кавех смотрит на дверь — нет, Аль-Хайтам не смог бы уйти так, чтобы Кавех не увидел. И его сумка осталась здесь, раскрытая — в ней видно еще одну книгу. Сколько книг может таскать с собой человек, читающий с такой скоростью. Почему не читать с телефона. Или купить себе электронную книгу. Аль-Хайтам же за оптимизацию процесса. Аль-Хайтам… Его правда нет долго. Кавех неуверенно смотрит в нужную сторону и делает один легкий шаг. На самом деле это нелепо. Туалет вообще интимная зона. Кавеху вот бы не хотелось оказаться так близко и чувствовать себя так уязвимо с человеком, который только что только что это же он Аль-Хайтам сказал признал утвердил что? Следующий шаг Кавеха снова медленный, а затем, пропустив в своем сознании десяток секунд, он резко открывает дверь туалета. Аль-Хайтам здесь. Он просто опирается руками на поверхность длинной прямоугольной раковины и смотрит вниз. Кавех видит мир размыто, а всего Аль-Хайтама выделяет яркими мазками, будто рисует от пятна. У него мокрые волосы (о чем он думает в зиму), сгорблена спина (и это ты будешь говорить мне про осанку), ходуном ходит грудная клетка (о). О. Ох. Кавех преодолевает разделяющее их расстояние одним шагом. Когда он хватает Аль-Хайтама за плечи, тот крупно вздрагивает и едва не отталкивает. У него белые губы и суженные зрачки. Аль-Хайтам будто не может вздохнуть до конца, цепенеет, смотрит на Кавеха — и пытается отстраниться, но выходит лишь отшануться, неловко опираясь на край раковины. Аль-Хайтам вроде бы открывает рот, но молчит. Он сдерживается, Кавех помнит это — видит как в первый раз, когда они еще не были так близки. Аль-Хайтам не может сдержать тело, которое сводит резкой судорогой, которому не хватает кислорода, которое думает, что умирает. Кавеху очень плохо, а сознание у него сейчас чистое, ясное — впервые за все время с того дня он, хотя бы ненадолго, знает, что делать. — Дыши со мной, — говорит Кавех и насильно прижимает руку Аль-Хайтама к своей груди. — Закрой глаза. Четыре — семь — восемь, хорошо? Аль-Хайтам слушается не сразу. Кавеху противно прикасаться к себе, но Аль-Хайтаму — нет, совсем нет, как Кавех вообще мог это подумать. Кавех подступает и кладет руку на его грудь тоже. Привычно. Понятно. Одно дыхание на двоих. Раз-два-три-четыре. Глубокий вдох, до конца, как хватает. Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь. Не дышать. Аль-Хайтам закрывает глаза, но Кавех — нет, он смотрит, как у Аль-Хайтама дергается кадык, как его трясет. Это все он и его вина, потому что он не способен принести в жизнь близких ничего хорошего, но пока это неважно. Здесь и сейчас Кавех нужен. Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь. Выдох. Глубокий, как будто последний завиток воздуха почти насильно покидает легкие. Кавех чувствует, как горят щеки, он вжимает ладонь Аль-Хайтама сильнее, потому что это прикосновение его совсем не пугает. Раз-два-повторить-повторить. Они делят на двоих одно дыхание сейчас, и у Аль-Хайтама получается не сбиваться. Его перестает так трясти, но он не смеет открывать глаза — даже когда Кавех сбивается со счета и дышит как обычно. Они так и замирают друг напротив друга — один выхваченный момент, когда кажется, что все привычно и просто. Только в «привычно и просто» не входит паническая атака такой силы, чтобы Аль-Хайтам, этот, повзрослевший и научившийся Аль-Хайтам, не мог справиться с ней сам. Чем они это заслужили. — Ты можешь прекратить это делать, — хрипло говорит Аль-Хайтам, и беззащитность в этом голосе вскрывает Кавеха заживо, от горла к паху. Он пачкает их отношения своей кровью и не знает, как подобрать нужные слова. Поэтому вместо этого он тихо велит: — Не двигайся, — и делает еще один шаг, чтобы встать вплотную. Все тело напрягается до боли, и Аль-Хайтам резко перестает дышать. Плохая была идея. Они стоят так, пока Кавех не кладет подбородок на плечо Аль-Хайтама. Это уже слишком смело, и он не выдерживает так долго, отстраняется целиком, слишком быстро. Они сталкиваются взглядами. Ужас в глазах Аль-Хайтама все еще панический. — Прости, — тихим сбивчивым шепотом произносит Кавех, в горле першит, каждое слово отдает наждачной бумагой, каждый звук — как ступает Русалочка, лезвиями по ногам. — Прости, пожалуйста, прости, мне так жаль. — Мне нечего тебе прощать, — сухо и четко говорит Аль-Хайтам. — Прекрати брать на себя всю вину мира. — Прекрати говорить мне, что чувствовать! — вспыхивает Кавех немедленно, задыхается сам. Теряется. Останавливается. — Я не хочу тебя терять. — Я не хочу тебя видеть, — уточняет Аль-Хайтам. — Никогда больше в жизни. Это все эмоции и боль. Это временно. Кавех знает. А поверить не может. Глупо. И самому больно. Зачем он это сказал. — Это нечестно, — наконец, выдает он. Это звучит ужасно жалко. — Ты знаешь, насколько все было бы проще, если бы я заткнулся и потерпел? Знаешь. Аль-Хайтам трет висок, касается наушников — но бесшумный режим не включает, Кавех видит. — Мне на физическом уровне больно смотреть на тебя, — он закрывает глаза. — Я думаю о твоем теле и что я делал с ним. Кавех резко складывает руки на груди и сжимается, угрюмо смотря из-под челки. Неровно вышло. Он же сам отрезал, пилил кухонным ножом, только после пришел в парикмахерскую. Вот теперь терпеть. — Ты даже попробовать не готов? — Нет, — Аль-Хайтам качает головой. — И тебе так будет лучше. Кавех входит из тревоги в ярость прыжком дикого зверя, скалясь. — Не смей. — О? — Аль-Хайтам поднимает брови. — У тебя нет права ничего мне запрещать. Кавех толкает его к стене, звучно вбиваясь ладонью в мраморную отделку. Он видит, как у Аль-Хайтама зрачки расширяется, успевает заметить, как вздрагивают его руки. Кавеху противны прикосновения, но у него нет права голоса. — Целуй меня, — требует он резко. — Сейчас. У Аль-Хайтама раздуваются крылья носа, а взгляд бегает. Столько мелочей, столько деталей, которые Кавех раньше смаковал. Сейчас все это бессмысленно. — Нам обоим будет плохо, — говорит Аль-Хайтам. Кавех быстро кивает, шумно сглатывая. Аль-Хайтам остается напряженным, когда лишь касается губ Кавеха губами. Кавех едва не отшатывается. Изумительно. Просто прекрасно. — Проверка не удалась, — заключает Аль-Хайтам. Кавех немедленно требует: — Еще. — Нет, — твердо говорит Аль-Хайтам. — Я не хочу больше тебя целовать. И Кавех сдается. Горбится, делая шаг назад. Кивает, отвернувшись. — Не волнуйся, — сипло говорит он. — Я знал, что это закончится так. — И все равно начал? — Аль-Хайтам обходится без привычного фыркания. — Глупо. — Это же ты, — Кавех трясет головой. — Я доверяю тебе больше всего на свете. — Даже сейчас? — Даже сейчас. Тошнит. И слюна горькая. Кавех оборачивается к раковине и прополаскивает рот. Умыться нельзя — макияж. Он бессильно смотрит на влажные руки и бессильно говорит: — Я люблю тебя. Аль-Хайтам не издает ни звука.