Нет времени сказать «красный»

— Я сходил к психологу. От голоса Аль-Хайтама — привычного, звучного, незнакомого — Кавех подскакивает, едва не опрокидывая кофе на себя. На книгу. Он вообще не должен был приносить кофе в библиотеку, но здесь все так делают, просто прикрывают шарфами и сумками, а библиотекарь делает вид, что не замечает, потягивая чай из термоса. Что. Они не общались почти три дня — очень ловко, избегать друг друга одновременно намного проще, чем в одиночку. Кавех прячется в широких свитерах и книгах по истории архитектуры, Лане Дель Рей и латте на миндальном со сливками, и все бы ничего, если бы «Diet Mountain Dew» не было бы любимой песней Аль-Хайтама, а от такого количества сахара ехала крыша. — Хорошо? Наверное, — Кавех поднимает голову, сбрасывая с лица прядь. — Я рад за тебя. Он сдвигается ближе к столу, нервно теребя браслет на запястье, смотрит — несколько красных камней хорошо контрастирует с тонкой золотой цепочкой. Мамин подарок, Кавех не любит его носить. Аль-Хайтам отодвигает стул напротив — Кавех не видит, только слышит. Аль-Хайтаму свойственна некоторая неуместность, но обычно он прекрасно осознает, что является ее причиной. Сейчас Кавеху хочется, чтобы он ушел. Самому уйти не получится, точнее, получится глупо, сбегая, а Кавех уже достаточно бегал. — Она предложила мне поговорить с тобой. Кавех украдкой смотрит из-под челки, неуютно отводит ее пальцами и распрямляется. Аль-Хайтам в одном из тех свитеров, которые связал по старым схемам своей бабушки — одном из тех особенных, которые он делал еще с ее пряжей, в его любимом цвете. Кавех знает о нем так много и так мало, а хочется знать еще больше, только между ними будто расчертила очерк багряная коса, разрезая пространство пополам. — О чем? — Кавех улыбается — насколько может искренне. — О том, что ты чувствуешь? Он подталкивает к Аль-Хайтаму стакан с кофе и, когда его пальцы смыкаются так же бездумно, как и до всего произошедшего, чувствует некоторое облегчение. — В том числе, — Аль-Хайтам неспешно делает глоток. Смотрит — из-под ресниц. — Изучает. — Это был только первый сеанс, минимально продуктивно четыре, минимально продуктивно на самом деле — десять. Так что сейчас я делаю какие-то первые размышления относительно занятий. Кавех кусает щеку изнутри. Это забавно — почти мило, как он сейчас раскачивается. Как пространство одного маленького стола она окончательно делят на двоих. Как же больно. — Тогда мне… хотелось бы услышать, — Кавех быстро облизывается. — Мне… спрашивать у тебя, или… — Я тоже тебя люблю, — Аль-Хайтам перебивает его с видом абсолютной незаинтересованности; как будто Кавех не видит, как он царапает кожу вокруг пальцев. — Я думаю, это было достаточно очевидно по моему поведению — если не любовь, то определенная влюбленность. — Мне казалось, что было, — он же себе так пальцы в кровь расцарапает, почему просто не сходил на маникюр, как обычно. — Но тебе явно стоит думать не об этом. — Это тебе следует это держать в голове, — Аль-Хайтам делает еще один глоток. — Я чувствую себя плохо, потому что причинил вред. Я не несу за это ответственности. — Я зна… — Я не знаю, — Аль-Хайтам хмурится сильнее и вталкивает в руку Кавеха стаканчик. — Пей. Моя очередь говорить. Кавех пьет. Кофе остыл, и теперь его противно-сладковатый вкус оседает на языке. Аль-Хайтам долго молчит, но это нормально — он ведь не очень-то и хочет говорить. Кавех тоже молчит — составляя компанию. — Недостаточно понимать, что я не мог это предотвратить, — наконец, продолжает Аль-Хайтам. — Я чувствую вину. Это неприятно и мерзко. Я не хотел бы такое с тобой делать. Мне противно от себя. Кавех отставляет стаканчик, но Аль-Хайтам ничего больше не делает — он едва ли смотрит на Кавеха, едва ли видит Кавеха. — И вот с этим нужно работать, — заканчивает он негромко. — Не только с тем, что мой разум меня обманывает, но и с тем, что я отталкиваю тебя как раз потому, что сделал тебе больно. Если я буду отталкивать тебя, то только потому, что сам хотел, и… Кавех ловит его за ладони. Достаточно резко — чтобы самому вздрогнуть, чтобы пальцы Аль-Хайтама рефлекторно сжались. Кавех не поднимает взгляд и не знает, поднимает ли Аль-Хайтам. Только неловко говорит: — Ты… руки опять болеть будут, — он тратит пару секунд времени, чтобы найти в сумке антсептик без запаха, брызгнуть, по-детски дуя, когда Аль-Хайтам вздрагивает. — Не трогай. У меня пластыря нет, я… — Кавех. Кавех запрокидывает голову, сбрасывая волосы, и смотрит — но руки Аль-Хайтама держит так же аккуратно, бережно, как хотел бы всегда держать. — Я их все на тебя и потратил. — Ты звучишь так, будто сам не хочешь говорить со мной, — даже по голосу Аль-Хайтама слышно, как он хмурится. — Я догадываюсь, что ты не хочешь сейчас говорить о себе. Но… — Это неважно, — Кавех сглатывает. Это неважно, это все правда неважно, это настолько второстепенное, что слезы накатывают на глаза, и приходится встряхнуть головой. — Это неважно, ты… ты пришел. Ты пошел разбираться с собой, нашел меня, сел рядом и начал говорить. Неважно, понимаешь? Сколько раз я сказал неважно? — Меньше, чем подумал, — Аль-Хайтам усмехается, и Кавех держит его руки недостаточно удобно, чтобы они переплели пальцы, но он чувствует прикосновения пальцев, и гнетущая боль в центре груди, может, не исчезает, но потихоньку выходит наружу, с каждым новым выдохом. — Я не до конца тебя понимаю, но, кажется, ты рад меня видеть… — Иди ты, — Кавех смеется, искренне и звонко, Аль-Хайтам тоже улыбается, и это такой бесконечный, нежный, золотой момент, что улыбка как-то сама собой гаснет — Кавех же пытается быть искренним. — Что-то вспомнил? — Аль-Хайтам звучит довольно прямо, но слова его — очень удачные. Кавех снова трясет головой. Надо уже научиться делать новую укладку. А то сколько дней уже прошло. — Смотрел в твои глаза и вспомнил, что не могу смотреть на себя в зеркало, — Кавех прикрывает глаза. — Будто… покрываюсь черной жижей, но не буквально, а в каком-то эмоциональном смысле? — Я понимаю метафоры, но не твои. — Заткнись. Так, — Кавех смеется, уже чуть более нервно. — Просто… я так себя ненавижу, знаешь? Дня не проходит, чтобы не думал. — Ты ненавидишь себя за то, что твое тело тебя обмануло? — Аль-Хайтам сдвигается вперед, и Кавех вздрагивает, резко открывая глаза — но тот всего лишь продвинулся ближе к столу, и сейчас сжимает руки Кавеха еще крепче. — Тебе всегда хватало причин себя ненавидеть. — Вот сейчас точно заткнись, — ворчит Кавех, стремясь вернуть контроль над своим телом. — Не настолько ярко. Не до желания навредить себе, или, я не знаю… — он пытается сделать размашистый жест рукой, но не выходит — хватка Аль-Хайтама все так же сильна. Это даже немного некомфортно. — Ты хочешь себе навредить? Это звучит очень резко. И руки сжимаются — больно. Кавех резко дергает их на себя, и на этот раз Аль-Хайтам отпускает его, только смотрит он еще более ранено, еще более отчаянно. Искренне. — Очень хочу, — Кавех прочищает очень сухое горло. На запястьях останутся следы. Аль-Хайтам все-таки очень сильный. — Но не буду. Этот кусок психики у меня целый. Аль-Хайтам кивает, растерянный и глупый, и Кавеху очень хочется его обнять — только им мешают стол и напряженные физические отношения. — Не рань себя, — просит Аль-Хайтам, и Кавех подтверждающе кивает. — Не буду. Посиди со мной? Можно молча, просто читая. Я хочу быть рядом, говорит он в своей голове. Не отталкивай меня. Мне плохо без тебя. Аль-Хайтам сухо, сурово кивает, сразу же безразлично утыкаясь в книгу, и Кавех невольно улыбается, любуясь, чувствуя, как руки начинают теплеть Аль-Хайтам держит книгу вверх ногами.