Нет времени сказать «красный»

Кавех очевидно нервничает. Кто не нервничал бы — после такой фразы. Тело Аль-Хайтама все еще хранит следы чужих прикосновений. Он пронес его с собой сквозь холод — тепло, которым он не сможет поделиться с Кавехом. И не только потому, что не хочется. Кавех говорит негромкое “привет” и позволяет ему раздеться. У Кавеха — бардак на голове, заколотый карандашом, пальцы в графите и уставшие глаза. Кавеху, конечно, не до сложных разговоров. Но Аль-Хайтам взорвется, если будет молчать. Молчать, конечно, безопаснее. Кавех, конечно, тянется за объятиями, но Аль-Хайтам делает шаг назад, и выходит поистине ужасная сцена: Кавех протягивает руки — и на его лице непонимание чередуется с болью. Болью такой горькой, что она отзывается. А Аль-Хайтам редко чувствует чужие эмоции. — Я не хочу сейчас тебя обнимать, — говорит он то, что не облегчает ситуацию. — Я хочу поговорить. Пройдем? Кавех подавленно кивает. Он проходит в гостиную первым, неуютно обнимая себя за плечи. Иногда кажется, что ему становится лучше, но Аль-Хайтам никогда не сможет этого узнать. И поверить — тоже. — Ты принял какое-то важное решение, — говорит Кавех без вопросительной интонации. Но Аль-Хайтам лишь пожимает плечами. — Не знаю. С моей мысли прошло восемнадцать минут плюс то время, что я раздевался. Это около трех. — Тогда почему я не могу тебя обнять? Это звучит даже с ноткой возмущения. Разумеется. У Кавеха забрали законное его право. Аль-Хайтам же ему принадлежит. — Потому что это, — и он выделяет это голосом, — нечестно. Ты имеешь любую возможность прикоснуться ко мне, а я лишен этого права. — Ты не… — гневно начинает Кавех, но Аль-Хайтам с легкостью его перебивает: — Каждый раз, когда я касаюсь тебя, я жду, дернешься ты или нет. Вспомнишь ты или нет. Каждый. Раз. Кавех делает шаг вперед, и вместо печали его настигает гнев, как просто и быстро это вышло. — Это моя проблема, а не твоя! — Да с чего бы этому не быть моей проблемой, — Аль-Хайтам шагает навстречу сам, лишь на тон поднимая голос. — Ты в состоянии задуматься о ком-то, кроме себя? О том, что я чувствую? — Это произошло со мной, — Кавех стискивает зубы. — Ты не думаешь, что я имею какое-то, не знаю, приоритетное значение? Это мой кошмар, и я просто хочу привыкнуть к нему. Я прошу, прошу от тебя, Аль-Хайтам, очень немногое — дать мне время! Кавех в целом не склонен думать о себе. Он думает о чувствах каждого из окружающих, кого касается. В любой другой момент Аль-Хайтам мог бы ровно порадоваться за тот факт, что Кавех учится отстаивать себя и свои проблемы. Ему бы по-хорошему сейчас замолчать. Дать боли Кавеха литься. Обнять его потом, удержать, вытерпеть дрожь, или напряжение, или “подожди секунду”, или все же рывок в сторону. Стиснуть зубы и проглотить слова, потому что Кавеху сейчас нужнее. Он это и делал все это время. В общем-то, подзабыв, что у него никогда не было проблем с тем, чтобы отстоять себя. Аль-Хайтам способен увидеть кровоточащую рану напротив себя, Кавех же слеп. — Я не хочу постоянно терпеть, — говорит он как можно более сдержанно. И — уже с некоторым трудом продолжает. — Кавех, мне больно. Мне очень больно, и я… Первая капля дождя всегда бьет едва слышно. — Сейчас это немногого стоит! — бросает Кавех, задыхаясь, на какой-то предельной точке своего состояния, от нервозности разгоняясь почти до… ненависти? — Это все еще… Вторую каплю может скрыть листва. — …твоя… На третью человек может поднять голову. — вина! И по нему ударит ливень. * * * Кавех в целом понимает, что сказал, только после того, как говорит. У него горит в груди. Нет, его грудь раздирает. Он в последнее время легко плачет, и сейчас хочется только рыдать — в голос, без остановки, срывая связки. Он злится, так злится, он не заслужил всего этого, он… …он видит лицо Аль-Хайтама. Он видит лицо Аль-Хайтама, потерявшего любой контроль. Он попал куда нужно, Аль-Хайтаму больно, на эти несколько моментов он хотел сделать Аль-Хайтаму настолько больно, насколько это возможно, он… что он натворил. Кавех замолкает и опускает руки. Что он натворил. Почти как тогда, в кафе, лицо Аль-Хайтама искажает ужас. Он в целом раньше не думал, что Аль-Хайтам способен к настолько сильным переживаниям. У Аль-Хайтама нет слабых мест. У него спокойная, размеренная жизнь, дом, учеба, состояние, он не грустит по родителям, которых не знал, его бабушка умерла, и это было больно, но умерла она по возрасту — и Аль-Хайтам не был разбит после. Аль-Хайтам — надежный щит, который, может, и подумает, нужно ли тебя прикрывать, но если решил, не отступит. Аль-Хайтама от стресса может срывать в панические атаки, но справляются он играючи — и много ли в его жизни того стресса? Аль-Хайтам начинает задыхаться, но Кавех знает, что паническую атаку он себе сейчас не позволит. — Мне жаль, — шепотом вырывается с губ, будто это что-то исправит. — Я не думаю так на самом деле, ты же знаешь. Мне жаль, прости… Аль-Хайтам не отвечает ничего. Он выглядит оглушенным. Потерянным. Кавех и так знал, что ему больно. Что ему неприятно. Он знал, что то, что делает Аль-Хайтам — это практически одолжение, но приходить — вот так, бросать его — вот так, без предупреждений, присылая с утра глупые фото птиц, это… это почти так же жестоко как то, что сделал Кавех. Он снова тянет руку, но не смеет больше коснуться. — Я не знаю, — выходит снова истерически, почти надрывно. — Я не знаю, как справляться иначе! Я дергаюсь не только от тебя! Я в ловушке, и я, — Кавех не сдерживает себя — ловит лицо Аль-Хайтама в ладони и утыкается лбом в его лоб, — прости, пожалуйста, прости, не бросай меня, хотя бы не так, я… — Я, — голос Аль-Хайтам звучит хрипло, подернутый болью, — не приходил тебя бросать. Его всего пронзает судорогой. Кавех не сможет удержать пламя, которое сам же и развел. Все, что он может — потянуть Аль-Хайтама, почти не сопротивляющегося, вниз, на ковер. Утыкаясь, трогая, потому что раненый Аль-Хайтам не опасен, потому что Кавех так устал от покрывающей его черной липкой жижи ночных кошмаров. — Прости, — повторяет Кавех, в который раз зря, он ненавидит себя, он ненавидит себя почти так же сильно, как когда не смог остановить Аль-Хайтама. Он во всем виноват, несколько раз и трижды, слезы уже ничего не сдерживает, только толку — они лишь мешают говорить и дышать. Слов любви не выходит — все они кажутся жалким оправданием. Аль-Хайтам все еще молчит, смотря немного слепо — но вздрагивая, когда Кавех кладет руку ему на грудь. — Подыши со мной, пожалуйста, — истерзанно просит он. — Пожалуйста. Аль-Хайтам делает глубокий вдох. Это уже ничего не изменит.