Солдатская печаль

Остоновок нет у тела, и конца нет у дня,

Город не вернёт меня назад.

Голова ощущалась хрустальной вазой, той самой, которую он задел в детстве плечом. Ему тогда досталось от матери, ведь хрупкий предмет не пережил знакомства с полом. Но сейчас его никто не отругает, кроме фантома, сотканного сознанием. Свинцовая тяжесть в теле придавливала, сжимая до колющей боли сердце. Сейчас Уэйду даже не надо было открывать глаз, чтобы сказать: он похож на труп. И, честно, лучше бы свинцовая тяжесть была не просто красивым эпитетом, а вполне реальным металлом в сердце. Там, каким он использовал в армии. Он не может жить здесь! Прошло не больше трёх дней с возвращения Уилсона, а его рассудок так распоясался: разного рода галлюцинации, будто он псих какой-то, воспоминая, оплетающие каждый свободный миг и ранящее похлеще пуль с штыками. Самым худшим было то, что они менялись, принимали новые формы: кошмары жизни терзали его и в военной части, и всю последующую жизнь, с теми он даже научился справляться, но сейчас добавлялись новые. Сознание не стеснялось использовать в извращённой игре того мужчину из бара, Джеймса, соседку с её фикусом, приятную барменшу Лейлу, доставать из пучин забытия старых знакомых. Каждая клеточка тела хотела вернуться в уже родную среду чинопочитания, уйти из четырёх стен, от этой тишины к бесконечному шуршанию в казарме. Ему тут плохо. «Очень-очень», - думает он. А там было хорошо. По ночам хочется скулить, звать отца, лезть на стены или рыдать в бок Арчи. Почившего Арчи. Вчера бывший военный решил, что ему нужно работать. Нет, не так. Утонуть в работе, вымотать сознание, чтобы у него не было сил всем этим заниматься, изводить хозяина. Отвлечься в конце концов. Он даже не выбирал, кем теперь быть – открыл газетку и начал обзванивать все номера, до тех пор, пока ему не сказали заветное: «Вы приняты». Многие, узнав, что у него нет хотя-бы среднего оконченного, посылали. Чем таким занимается уборщик, что нужно знать второй язык? Английский же международный, а уборщик это тот, кто полы метёт или он совсем в армии от жизни отстал? Единственное, что Уэйд запомнил – адрес, потому что записал и время к которому надо быть там, потому что тоже записал. Он купил настенные часы. Повесил в гостиной, они мерно тикали, отсчитывая секунды, которых набежало уже слишком много. Он опоздает. Интересно, его сразу же уволят или просто сделают выговор? Первый день всё-таки. Джеймс долго прощается с Лорой, та даже шутит, мол, будто навсегда прощаются. Брат еле удерживается, чтобы не сказать, что её он некогда не бросит – одну в этом ужасном мире. У неё, конечно, есть родители, о существовании которых ему стоит почаще вспоминать, но Хоулетт же ей тоже близкий человек. Хоть доказывать он ничего никому не намерен уже давно, но при виде сестры ему хотелось доказать себе, что он – не как мать или отец, он способен заботиться о ком-то. Он лучше их. Наконец зашнуровывает второй ботинок, сдерживая недовольство, связанное с ними, машет рукой и под звонкий проворот ключей спускается по лестнице – стены в старом доме тонкие, слышимость отличная. Наверху ругается одна молодая семья, их ругань всегда слышна с утра. Но Лора говорила, что не так уж и слышно этих юных людей, так что Джеймс старается не обращать на них внимания. Она была причиной почти всех «но» в его жизни. И ему это нравилось – единственное нормальное в его жизни. Он уже опоздал, так что спешить некуда: спокойно, нерасторопно завтракает каким-то отвратными полуфабрикатами, так и не решив открыть повторно сам холодильник. Смотрит, словно гипнотизируя листочек с данными, пытаясь припомнить, где же это. Мысли путаются, спотыкаются друг об друга, где-то мать упрекает его в очередной промашке, где-то он счастливый, ему там три, где-то армия с ужасным генералом, любившим, подобно матери в худшие годы, наказывать за любую провинность. Если сравнивать, то времена, когда он служил и когда жил с матерью не сильно отличаются: наказания, крики, отвратительные вещи, творящиеся с людьми, сумасшествие, произвол. Но там справляться со всем этим было легче от чего-то. У торца здания ожидает начальник или просто высокопоставленное лицо, отдающее некоторые указы. Джеймс не знает, чего ожидать – этот мужчина появляется редко и обычно это или к добру, или к увольнению. Ожидающий машет рукой, Хоулетт просто подходит ближе, готовясь к худшему. -Доброе утро, - начинает он, ему в ответ угрюмо кидают: «доброе», и, кивнув, начинает оглашать новость, - сегодня пополнение в штате сотрудников, - Джеймс удивлённо вскидывает брови, - да, именно то, о чём ты думаешь – у тебя опять появиться напарник. – мужчина бросает взгляд на наручные часы, - Но он что-то припаздывает… В общем, ты его встреть и объясни, что к чему, понял? – Ему кивают в ответ. – Ну вот и славно. – озирается по сторонам, опять смотрит на время, - А я побежал, мне пора, хорошего дня, так сказать. «Скоро будет этот… По всей видимости, балбес?». Ёжиться, потому что дует холодный ветер, у какой-то прохожей дамы слетает берет. «Кто носит береты?», - задаётся вопросами Хоулетт, сразу же забывая о нём. Уэйду, наверное, стоило бы бежать к нужному адресу, но он, во-первых, не знает где это, потому у прохожих спрашивает дорогу, а во-вторых, он уже опоздал и, по его логике, спешить не стоит – какая разница на пятнадцать минут или тридцать? Всё равно опоздал. Всё равно накажут. Он даже зашёл в магазин за мороженым. Хоть и холодно, но он так давно его не ел! Удача, если в детстве на какой-нибудь крупный праздник ему купят эту вкусняшку. Потому, раз она делает Уилсона чуточку счастливее, то почему и не купить? Пара капель растаявшего лакомства упала на тканевую курту, частично впитываясь – а он идёт на первый день! Нет, было как-то всё равно, даже если за опоздание его сразу же развернут, не успей тот войти, но, по уставу следовало на мероприятия подобного характера ходить в парадном или, как минимум, в чистом – и это так сильно въелась в память, что сопротивляться вызубренным правилам не в его силах. Вообще, интересно было, как в нём уживался строгий сержант первого класса и разгильдяй. И-за их внутренних споров он противоречил сам себе: не спешил, но шёл быстрым шагом; ссутулился, но голову держал под тем самым углом. Угрюмые люди с мокрой и прозябшей улицы смотрели на него странно, косились: «Холода, а он мороженое ест!», - будто говорили они. Уилсон старался смотреть себе под ноги, чтобы сознание не додумывало и не приписывало обидные реплики замученным людям. Казалось, дождь здесь выпадает сразу на асфальт, минуя расстояние от облаков – лужи, которые он видел и в день возвращения, словно стали ещё больше. Наверное, существуй лилипуты, то они могли бы называть их морями, а совсем крошечные лилипутские дети - океанами. Но тех не существовало, и вода в неровностях асфальта приносила только трудности: тут обойди, тут подожди или машина забрызжет, тут вроде можно пройти, не глубокая… И вот ты покалено мокрый! Не интрига, что они встретились у того крыльца: порядком замерший, дующий в сведённые ладони Джеймс и чуть прошедший в задумчивости Уэйд, потому что до сих пор смотрел вниз, а не на знаки адресов. Бывший военный даже порадовался, что работать будет с тем самым из бара – не придётся знакомиться с кем-то. По той же причине был подавлен: мозг решил оживить всё связанное с этим мужчиной, и там присутствовали достаточно странные рассуждения. Например, что было бы, если бы он служил с ним? Или если бы тот стал героем одного из малочисленных рассказов, сюжет которых запомнился со школьной скамьи. Конечно, нельзя отрицать, что некоторые из них мог выдумать сам Уилсон, но какая разница? И это самое безобидное. Хоулетт не успел ничего толком подумать, как руки уже совершили знакомый ритуал. Вдох, выдох, дым. «Ну и что? Солдатам тоже работа нужна. Было бы хуже, если он устроился в бар к Лоре. Кто их знает? Посмей только он сделать что-то с Лорой… Да не только он, любой. За такое и сесть можно, да? Но лучше не надо, а то, как она будет одна? Не дай бог бросит всё, поедет к родителям, это же её мечта. И он будет виноват тогда.». Выходит, из раздумий только когда чужое лицо проявляется сквозь клубы выпущенного им никотина под вопрос: -Эй, привет, не подскажешь, тут находиться, э… - он смотрит на небольшую бумажку, - склад под руководством… - опять смотрит на бумагу. -Тут, да, - перебивает Джеймс. – Охранником будешь, верно? Напарника мне обещали, это – ты? – Выдыхает последнюю затяжку вбок, кидает окурок на землю к куче остальных, рассыпанных по всей улице, и тушит ботинком. «Хоть бы подошву не взяло». -Да, наверное. А ты типа тут за старшего? Что делать надо, генерал штаба? – Считая это смешным, Уэйд отдаёт честь хмурому Хоулетту, по себе зная, что лучше работать с людьми смеющимися – где-то простят незначительный огрех, где-то и не заметят в хорошем расположении духа. Да и смотреть на всех тех прохожих с одинаково несчастливыми лицами достало, всю жизнь, всю армию на такие смотрел, думая: «на гражданке-то, улыбаются!», - а тут всё так же! Пусть его новый первый друг оправдывает надежды, пускай, тот и не знает, что они уже друзья – в голове у Уилсона столько раз пробегал его силуэт, потому для него он уже друг. И нет, ему было плевать, кто заулыбается, главное действие. -Во-первых, не опаздывай так, я теперь не имею права открывать двери здания без тебя – одному, по идее, опасно. Во-вторых, не валяй дурака, это работа, а не цирк, ты служил вообще? – Если этот солдатик опять будет опаздывать, то Джеймс явно что-то отстудит. Страшно представить, каким тот был до армии – он видел, как та меняла людей, его деда, дядю. Наверное, совсем отбитым был и невыносимым, так что стоит поблагодарить тех людей, которые смоли вынести его нового коллегу – как можно было опоздать на полчаса и ещё пройти мимо? Находит себя в коморке. – Так, всё просто: здесь сидишь и смотришь в камеры. Вдруг что-то не то - идёшь и проверяешь. Обход каждые два часа. Понял? -Да, сэр генерал штаба! – Уйдя к своим мыслям и забыв о просьбе, вскрикивает он. Потом, словно ледяным ушатом по голове – или на голову, мнётся, мямлит – Извини, да? Его не слушают. Какой прок от человека, если тот не может следовать двум, всего двум, просьбам? И почему он так к нему относиться? Явно же предвзято. Лора могла так делать, и он бы на неё не обиделся, может, даже посмеялся бы, а этого сразу списывает в утиль. «Неправильно же так, Джеймс», - наверное, сказал ему брат, окажись тут. Оба молчат, устремив взоры на экраны, отрабатывая небольшие деньги. Каждый, конечно, думал о своём. Бывший военный видит спустя время кучку своих фантазий с реальными кадрами вперемешку: там, из-за стеллажей, выскочил его сослуживец, имя которого он так и не запомнил, его, казалось, за что-то сильно отругивала его мать; на соседнем экране кошка повалила пару коробок. Его похлопали по плечу со словами: -Иди сходи и вышвырни её, она в прошлый раз уронила фарфор. Как только она сюда попадает? – Хоулетт для себя решил, что постарается относиться к Уэйду честно, не предвзято, так что старался быть достаточно добрым, будто разговаривал со старым знакомым, имена которых никогда не задерживались в его мозгу. – Ну, я к кому обращаюсь? – Поторапливает, всё ещё пытаясь сделать тон не возмущенным, выходит, надеется, нормально. -А, она там? – Уилсон произносит, наверное, самый глупый вопрос человечества, потому пытается поскорее ретироваться, как всегда, уйти от позора. Уже в спину ему кидают: «заодно и обход сделай». А отец Джемсу говорил, что двух зайцев убить невозможно. Вот бы ещё не надо было выходить на улицу на перекур, морозить лицо и пальцы, да и всё тело в целом – мечта. Странный попался человек – всё время в мыслях. Это так армия действует? Сам-то он чудом откосил от призыва, возможно, то было связанно с огромным крестом, поставленном на его жизни, когда тот ещё был в утробе матери? Не сходиться, как ему кажется, легче наоборот забирать таких в качестве пушечного мяса, избавляясь от неугодных с пользой и достаточно чисто. Разве нет? «Может, ты что-то упускаешь, Джеймс?». «Возможно, но оно не влияет на это уравнение – данных хватает». -Нет, нет, это новая рубашка! – Он за разговором с самим собой не заметил, что напарник уже вернулся. – Мне правда «вышвырнуть её»? – Бывший военный показал кошку, чуть вытянув руку, держащую холку животного, еле отлепя от рукавов своей одежды с парой зацепок от чужих когтей. -В чём проблема? – «Нет, нужно больше информации, иначе ответ не проверить. Значит, он может быть и ложным. Что-то наподобие кота Шрёдингера. Хоть сравнение и не совсем корректно, но тебе понятно?» - не унимался голос. Хоулетт выдохнул: слишком много котов. Уэйд, ничего не ответив, прижал блохастую и неблагородную к груди, та вновь вцепилась в него, как в спасательный круг, и он сел на второй жутко неудобный стульчик на колёсиках, поглаживая шерстяную заразу – он её погреть решил, а она ему все рукава испортила. Джеймс косится на него, не понимая, почему кошка ещё тут: сказали же выдворить. Или приютить решил? Его дело. Только пусть к нему с ней не лезет, хорошо, вселенная? «А если вдруг Лора притащит домой кота? С паразитами, лишаём… Но она же взрослая, да, а отец говорил, что только детям интересно заводить домашних животных, а все, кто, будучи взрослыми их заводит, - неразумные и не повзрослевшие, с такими каши не сваришь. – Он опять покосился на солдатика, - Вот, хорошо, что в армию не пошёл, верно говорят: у них там с мозгами не в порядке. А ещё говорят, что там взрослеют… Не сходится. Значит, взрослеют как-то по-другому, а говорят, третьего не дано. Везде обман и лицемерие!». «Всё же, что ж будет, если Лора притащит домой дворнягу? Он не скажет «нет», духу не хватит – она, конечно, так не сделает, хотя… На работу устроилась, деньги теперь свои есть, может и уйти. И нужно будет жить с этим животным, пытаться выражать нейтральность – сестре точно будет обидно и некомфортно, если он не скажет, что против, а она это поймёт. Как у неё всегда получалось понимать его?..». Во истину загадка вселенной. Пока один из них был в задумчивости, Уэйд старался решить, что делать с беззащитным – на самом деле нет, кусается вообще-то очень больно! – комочком меха: оставить тут нельзя, да и если не он, то кто-то другой выкинет бедолагу; Джеймсу она явно не нужна, этот вариант отпадает; выкинуть в конце смены на улицу – жестоко, её уже подержали в тепле, погладили; а к себе домой забрать он не мог, точнее, не хотел – там пусто и до мучительного тумана в голове запустело, просто ужасно, никому там не место. В добавок, он не знает, как и что нужно для содержания кошки обыкновенной. Ясно одно – кошка к тратам. Возможно, это даже существующая примета. Как же поступить с бездомной? Под конец смены к ним зашёл мужчина лет сорока, мол, забрать надо часть товара. Конечно, никто охранников не предупреждал: пришлось звонить к начальству, выяснять, может, им инструкции какие не дошли, или пришедший ошибся. Пока Хоулетт долго разговаривал по служебному стационарному – «сохранилось же, старьё!» - чуть не сказал в тот момент Уэйд, потому что даже в части уже давно были поменяны на портативные, пускай и кнопочные –, пытаясь разъяснить ситуацию, а Уэйд до сих пор грел на груди кошку-Ириску, не потому, что та была рыжей – её окрас был белый в серо-голубое пятнышко, а просто потому что ему так захотелось. Он, кстати, предложил тому мужику взять себе животное: -А вам кошка не нужна, может, ну его товар, за ним завтра зайдёте – сейчас кошку возьмёте? Совсем ручная, - приврал Уилсон, - не кусает, не царапает! – Сильно соврал солдатик. Джеймс даже хихикнул, в пол уха следя за коллегой, вдруг что-то не то сморозит. Не то, чтобы ему было дело до него или возможных проблем, которые тот на себя может навлечь, но так быстро лишиться напарника – да он сам от горя уволится! Конечно, фигурально – тут и зарплата неплохая и условия человеческие. «Человеческие». Иронично. Пока Хоулетт не обзвонил, наверное, всех, кто представлял в той лили иной мере его начальство, а потом не повторил этот порочный круг трижды, ответа не появилось, но и он не радовал: «Ждите. Мы уточним в канцелярии». Он туда в первую очередь и позвонил, так-то! Они направили к «главному по точке», тот в городскую канцелярию – будь проклят тот, кто увеличил бюрократический ад, разбив эти чудные отделения, где всё постоянно меняется, на районные и городские, «Потому что компания большая, у неё много заказов и много документации» -, те к зам. директору города, а тот просил ждать, ведь, чёрт побери, чтобы найти одну маленькую бумажку, надо привлекать пресловутого городского директора! Хотелось приложиться головой о стенку, так, с душой. А ещё лучше приложить чужую, так, со вкусом и до треска стены или костей – тут что первое сломается, тончащие стены или чья-то черепушка. Он, конечно, думал об этом не всерьёз, но, казалось, сейчас, окажись кто из тех самых гениев тут и желание обратилось бы в реальность. Когда раздался звонок, кошка, решив, что ей хватит спокойно сидеть на ручках, начала вырываться, зашипела. От резкости и неожиданности, с которой комочек шерсти превратился в машину убийств, в своей эффективности на несколько пунктов превосходящую любой измельчитель, ослабил хватку, позволяя зверю спрыгнуть на пол, выгибаясь, хвост недовольно бил по бокам, а взгляд источал обиду и злость. Джеймс отскочил от трубки, чтобы не провоцировать кошку. -Я же говорил вышвырнуть, от неё только проблемы! – Уилсону из-за укоризны в чужом тоне хотелось провалиться сквозь землю, это так напоминало мать. «Тебе плевать», - повторял он себе, стоя, словно вкопанный, занятый усмирением своих переживаний и эмоций. -Ну что там, можно мне наконец-то забрать мои вещи? – Кричит с прохода мужчина, услышав какое-то шевеление, ругаясь про себя, потому что ему приходиться ждать слишком долго. -У нас, - Джеймс прокашливается, делая голос более невозмутимым, - у нас возникли небольшие затруднения, подождите ещё немного! – Ожидающий клиент от таких слов начинает закипать, краснея от злости, и его сопровождающий кидается успокоить начальника. Кошка, всё ещё разъярённая, пятиться назад от других, огромных и прямоходящих котов, забиваясь в угол, прямо к несчастному телефону. Хоулетт, вспоминая школьные уроки, расставляет ноги и вскидывает руки пошире, чтобы казаться больше и пытается добиться от зверя бегства. Уэйд, до сих пор стоявший в ступоре, начинает повторно осознавать происходящее вокруг него. Смотря на странные действия напарника, давиться смешком, который не остаётся незамеченным. На него недовольно бросают взгляд. Бывший военный, не видя результатов, смело и безрассудно, приготовясь к множеству новых разрывов кожи. Так и происходит, но ему удаётся выгнуть наглого монстра, лицо, немного руки саднило. Джеймс уже стоял, слушая собеседника на том конце провода, и жестом указал на шкаф, где лежала аптечка. Вскоре Хоулетт ушёл к тому мужчине, потом на склад, и Уилсон видел, как он выносил массивные коробки, пока раненый сидел в небольшой растерянности – коробка с лекарствами оказалась пуста, в ней лежали только какие-то таблетки в одном полупустом блистере и одинокий пластырь. -В чём проблема? – Когда коллега возвращается, сжимая и разжимая пальцы, спрашивает, видя чужое замешательство, которое вновь поднимает затопленное раздражение из глубин души. Уилсон многозначительно показывает пустоту. – Ага, ясно, - он садиться на табуретку у входа, чуточку успокаивается, - ты, если надо, сходи в аптеку, тут метров десять от силы. - и рассматривает чужие раны, расположившиеся, в основном, на щеках и подбородке, две небольшие горизонтальные перечёркивают лоб, а одна, особо глубокая, прямо на носу – хорошо, хоть глаза целые, хорошо, что воротник высокий уберёг шею. «Если надо, - повторяет он про себя, - ему не «если надо», ему требуется!». Про исполосованные руки и думать не хочется. Джеймсу становиться как-то стыдно, ведь если бы он сразу заставил выдворить кошку или если бы не позволил взять её, когда та разбушевалась. Опять кто-то страдает рядом с ним. Поступи он иначе, сидящий напротив человек остался невредим. Солдатик собирается вставать и Хоулетт понимает, он ещё может сделать эту ситуацию хоть как-то лучше, - Сиди, я лучше сам схожу. Уэйд хлопает глазками, не понимая, почему сейчас его коллега проявляет к нему милость, ведь, опираясь на предшествующий опыт из своей жизни, Уилсон считает, что на её месте должен быть праведный гнев – он накосячил, принёс проблемы, да, исправил их тоже сам, но поступи он по-другому, послушай чужие более мудрые слова, ничего и не случилось – он ослушался приказа, не взял на примет чужой совет, который необходимо было трактовать как непреложную истину, так почему вместо жёсткого кнута он получил нежный пряник? Джеймс же, прочитав на чужом лице эмоции как: «ну хоть что-то ты хорошее сделаешь», поспешил накинуть на плечи куртку и уйти максимально бесшумно, с, возможно, надеждой на то, что если он сделает всё для создания впечатления, словно его и не было, мысли в чужой голове смилостивятся и его хоть чуточку да простят. К середине дня солнышко немного пригрело землю, но всё ещё воздух был холодным, даже через сигарету. Надо успокоить нервы, отпустить ситуацию: почему ему должно быть не плевать на какого-то мужчину? Человека. Ведь именно из-за того, что он, Джеймс, чем-то должен отличаться от таких, нормальных, у него жизнь изначально никогда не стала бы нормальной. Он же должен злиться, разве нет? Другая часть сознания, рассматривающая всё с другой точки зрения заговорила чужим голосом: «Большинство же невиноваты, они даже не подозревают о твоей инаковости, брат», - и почему эта часть всегда была права? Почему выдуманный им брат был всегда лучше, умнее, правильнее? Он встал перед входом, под красным крестиком. Вдох, выдох, остаток дыма. Окурок отправляется в урну, а он сам в тепло пахнущего лекарствами помещения. Уилсон, прижимая пропитанные перекисью водорода бинты к ранам, шипит, сомкнув до хруста зубы. Хоулетту очень неприятно слушать чужую боль, хочется закрыть уши руками, а лучше выйти на улицу, где непрерывно шумят люди и машины. Но, почему-то, он сидит и смотрит на солдатика. Это злит его, но он будто статуя, неподвижно смотрит, коря себя: «Было бы лучше, будь это не он, а я». Он бы от кошки не умер, так что он вернулся бы к Лоре. Вновь ожить помогают чужие тихие слова: -Зеркала нет же? Можешь помочь? – Оставалось только лицо. Джеймс дёргается, когда осознаёт безысходность – отказаться он не мог, а соглашаться не хотелось: тогда Уэйд будет шипеть из-за его действий, а причинять кому-то боль в его сознании хуже, чем чувствовать её. «Может, уйти на обход, а то пропустили?» – ищет он выход из ситуации, хотя понимал, что для него есть только один допустимый вариант. И вот, он сидит на той же самой табуретке перед Уилсоном, аккуратно обеззараживая чужие раны, вытирая, слава богам, немногочисленные красные капельки, под всё тоже чужое шипение. Сам Уэйд пытается вырваться из петли мысли: «почему пряник?». Почему ему помогают? Почему делают это так бережно? Его еле знают, а так по-доброму относятся. Почему? Что заставляет этого человека перед ним вести себя не так, как все остальные в его жизни, при том без видимых причин? Подобные мыли гнались по кругу, гнались и гнались, а ответы на них не находились и не находились. -Почему? – В какой-то миг слышит Хоулетт, прекращая всю свою деятельность с испугу, что что-то не так. Дальнейших объяснений не следует, кажется, Уэйд случайно произнёс слово вслух, продолжая вопрос где-то у себя в мозгу. Вся оставшаяся смена идёт вполне обыденно, всё уходит в русло нормальности, если не считать общей зажатости перед друг другом, будто они – подростки, которых взрослые посадили за один стол и ушли, даже не представив детей, а те не знают, с чего начинать разговор и стоит ли. Расходились они неловко, обмениваясь прощаниями и: «Ну я пошёл». Одного из них дома встречает сестра объятиями и тёплым ужином из жаренной рыбы и картошки, а ещё недопитый противный кофе "два в одном", иронично согласовывающийся с его дизнью. Джеймс сильнее обычного прижимает Лору, пока мысли поднимают вид чужих ран. В груди ухает от мыслей, что на месте солдата могла быть она, но раз сейчас девушка невредима, а значит с ней он поступил верно, не совершил какую-либо ошибку. О том, как бы он себя чувствовал бы, если всё пошло наоборот, и вскрылась бы совершённая оплошность, думать страшно. Ведь то – почти незнакомый человек, а это – самый родной для него человек. -Всё нормально? – Обеспокоенно подаёт голос она, всё ещё зажатая чужими руками, заметившая чужую подавленность. Первая мысль: «Это из-за меня? Я мешаю? Я напортачила?». Вторая: «Его кто-то обидел?» - Лора искренне надеялась, что ни то, ни другое, но всё же, если второе, то кому-то потом не поздоровиться. -Да, - Хоулетт смотрит в её встревоженные глаза, сжимает спину, кажется, до хруста, но не слышит и слова против, - Пошли, - собравшись с силами предлагает брат, - еда остынет, не хочу есть холодное. – И глубоко выдыхает, спокойный за сестру. В другой квартире стынет тишина. Свет в окнах не горел, с чего бы? Дома никого нет. Раньше хоть кто-то, мать, ещё раньше пёс, а следующего «ещё раньше» словно и не существовало, оно казалось слишком хорошим. Добрым. Не запирает двери – что у него красть? Не снимает обуви – итак грязно. Не переодевается, ложиться прямо в куртке – так проще, так теплее и мягче. Кушетка до сих пор занимает место кровати, жёсткая, словно дерево, неудобная как неотёсанное бревно. Смотрит в чернеющий потолок, стараясь не думать о царапинах, не трогать и не расчёсывать, забыть, чтобы не болело. А болело сильно, казалось, чёртова кошка своими когтями добралась до его мозгов, всё там покрошив в капусту, а потом перемешав в кашицу, иначе, как самому себе объяснить непонятную зависть: «В чужом доме любят. В чужом доме его любили и любят». Ответ на те «почему» отыскался сам собой: он был добрым, потому что привык, потому что его любят. Сомнений на этот счёт у Уэйда не было, только желание оказаться на чужом месте, не одному. И как же глупо окажется, если он также сидит в пустоте! А, может, не заперся, в надежде хотя бы на компанию бандитов? Уилсон скрутился в комочек, сжимая пальцами простыню, как раньше чужую шерсть и засыпает, чтобы ночью проснуться в холодном поту и закрыть дверь.

Не было начала, не было конца...

Отряд не заметил потери бойца.