Солдатская печаль

Niemand, niemandkann'sdir, kann'sdirsagen,

keiner kennt die Antwort auf alle deine Fragen.

Du musst, du musst nur verstehen:

wir ernten was wir säen.

В этот раз Уэйд разлепляет глаза без проблем, даже с неким энтузиазмом, всё лишь бы избавиться от липучего кошмара. Одинокий, как и он сам, лучик солнца забежал в квартиру, грея его грудь, хотя… Что-то давит, наверное, плед скомкался. Уилсон фокусирует взгляд перед собой и неврит своим глазам: у него, похоже галлюцинации, потому что перед ним уменьшенное чудище. Страшные сны преследовали тогда не меньше месяца. А сегодня события кошмара словно воплотились в реальность. Воображаемое – неосязаемое, но он нащупывает Ириску. Кошка с непонятным звуком приземляется на пол, отходя от странного человека. Бывший военный в паническом замешательстве – откуда у него в квартире Ириска? Это чья-то шутка? Кошачьи когти впиваются в сердце, она огромная, словно лев или тигр, валит жертву перед собой, наваливается всем весом, колышется от собственного дыхания, вся комната тонет в крови, а самое страшное, что он – наблюдатель. Ужасный монстр с тремя хвостами и шестью глазами смотрит с издёвкой, насмехаясь, положив грузную лапу на чужое горло. Горло его напарника Джеймса. А он стоит, без возможности не то, что шевельнуться или кричать, а банально закрыть глаза. Он должен смотреть на чужие страдания. Говорят, нельзя пускать волка в дом – Уилсон пустил полосатое чудище, которому равных нет. Жуткий ирбис, не маленькая Ириска, как он думал, а безжалостный убийца покалечил и его, исполосовал, разрисовал лицо так, что мама родная не опознает – самый главный страх в роте, хотя ему так, чтобы и не узнала лучше, и, словно улыбаясь своим убийственным оскалом, зубы которого отражались в сотне зеркал, которые затряслись от оглушительного рыка, вырвавшегося из мощной глотки. Казалось, он слышал, как рвётся чужая кожа и плоть по воле мускулистой лапы в пятнышко, бегающее и непостоянное, словно дым на ветру, а ужасное существо смотрело своими ярко-жёлтыми глазами, светившимися в темноте ярче звёзд и луны, и наполненными жаждой крови, страдания, чужого страха, в смеси с бесчеловечным наслаждением от всего. Казалось, кошачья морда расплывалась в ухмылке. Чудище жаждало, потому пило с остервенением. Ему нужна была не кровь Джеймса, красногривый монстр пил его кровь, насыщаясь через страдания. Сердце колотилось, норовя остановить свой ход, но на деле просто с повышенной скоростью качало бурлящую кровь. Лёгкие жгло, словно Уэйда заставляли с утра до ночи проходить полосу препятствий, а потом сдавать нормативы, а потом опять на полосу. В боках кололо, руки тряслись, словно у заядлого наркомана, а ноги еле держали. Он просыпался дважды, но жизнь не смилостивилась, заставляя досматривать. Всё кончалось до безумия просто: Экзекуция длилась долго, пока чужое тело не начинало походить на голубей, задавленных машинами и растасканных котами. В него однажды таким кинули, он тогда успел рассмотреть всё в подробностях. Его тошнило, пока существо, шерсть на котором шевелилась, словно воздух над огнём, двигалась, пытаясь разойтись, а потом сжимаясь, пока полосы перекочёвывали с одного места на другой, распадаясь на пятна, красные, как на всех серых бетонных стенах душного помещения, пропахшего тяжёлым запахом спирта. А потом оба: тигр и Хоулетт поворачивали к нему свои взгляды, одинаково полные ненависти, шевелили губами, но звук словно рождался внутри его черепной коробки, с болью резонируя и отскакивая от стен: «Ты виноват, - говорили они голосами всех невернувшихся сослуживцев, - тебе сказали, как надо, - кричала мать, надрывным и пропитым голосом, срывая связки от простых звуков, - вышвырнуть, - добивало голосом самого Джеймса, наполненным отвращением и презрением», - большой и белый, словно снег, но тяжёлый, как сумка патронов, барс, шевеля хвостами, двоящимися и троящимися, валил на землю Уэйда, та была мокрой и холодной, за шкирку тащил к Хоулетту, кладя на почти полностью обнажённые рёбра, белые, словно их отмывали и шлифовали звериными клыками и языком, тщательно обгладывая. Чужое сердце не билось, только животное дыхание заставляло покрыться мурашками спину. Уэйд видел остекленевшие глаза. И стоило только лапе увенчанной когтями с невероятной силой упасть на его затылок, немного сжать их, втыкая в мягкие ткани на голове под звуки хрустящего черепа – он просыпался, до смерти напуганный, ожидающий осознать себя лежащим на трупе. На трупе Джеймса. Маленькая, полностью серая Ириска была напугана не меньше, не ожидав «подставы» от человека: она пригрела ему грудь, сопела в тон частому дыханию, в конце концов, вела себя прилично, а человек от неё пятится в сторону двери, встав. Следующим мигом он обнаружил себя, идущим по улице, и, кажется, спускаясь, он в который раз напугал бедную старушку с фикусом, потому что память подкинула чей-то вскрик. Одетый ещё со вчера, в розовых бинтах, с взглядом, невидящим ничего и бегающим по пустым улицам, словно вымершего города, по которым не проезжала даже запетлявшая машина, ни щебетала ни одна назойливая городская птица, зато за каждым углом он видел три пары светящихся, жёлтых, налитых кровью глаз. То и дело за поворотом, казалось, мелькал один из непокорных хвостов, быстро ускользая в тень. Он готов был в обморок упасть, когда услышал шипение у себя за спиной, но лишь перешёл на бег по инстинкту. А в армии учили бить. На редкость солнечное утро и тёплое. Птицы, видимо, разделяя радость от небольшого потепления, щебетали как будто увеличились в размерах – очень громко. Джеймс, ещё не открыв глаз, зарывается лицом под подушку, непонятно для кого протестующие мычит, жмуриться и елозит лбом по простыни, не желая вставать, словно просясь куда-то обратно. Под звучание второго будильника недовольно открывает глаз – Лора уже не спит. Встаёт поэтапно: вначале просто поднимает голову, отлипая от подушки; садиться на край кровати, моргая как хамелеон: веки то и дело норовят вновь упасть, но он упорно сопротивляется, а в мозгах вата, потому он минут десять смотрит в стену, ни о чём не думая. Как-то добирается до ванной, плещет в лицо холодной водой, смотрит в ответ на усталого мужчину с потухшим взглядом, отпечатком подушки на щеке и ужасно сильно взъерошенными волосами на голове – Хоулетту становиться его жаль, так что он спешит нырнуть под поток потеплевшей воды. Волосы слегка намокают, не глядя на чужой лик обтирает их, ругаясь на свою импульсивность. Лора смотрит на него с хитрым блеском – что-то задумала. Брат смиренно ожидает, готовый простить ей всё и поддержать в любом случае. Сел, спокойно жуя приготовленный сестрой завтрак – самую простую яичницу, мягко говоря, самого простого вкуса – на самом деле он почти довился ею, но жаловаться, считал, права не имеет, ибо она старалась, готовила, да и он сам сделал бы не лучше, так что это не повод её расстраивать – Лора выглядит очень умиротворённой и радостной, когда, подперев кулаком подбородок, наблюдала за его трапезами. Когда тарелка вновь стала пустой, звон вилки об фаянс прекратился, а Джеймс собирался вставать, мыть и собираться на работу, сестра положила ладонь на его предплечье, призывая сидеть и ждать, ушла в комнату, вернувшись с заведёнными за спину руками: -Угадаешь что? – Сказала она радостно, будто подарок предназначался ей. Он отрицательно покачал головой, всё ещё держа тарелку в руке. С улыбкой Лора протянула Хоулетту старенький раскладной телефон, наслаждаясь чужим удивлённым выражением лица. -Починила? – Она активно закивала. -Не я, конечно, в ремонте. – Джеймс положил всё на стол, распахивая руки в приглашающем жесте для объятий, которые сестра с ещё большей улыбкой горячо приняла. Это было очень заботливым жестом с её стороны: когда брат купил для Лоры кровать получше, потому что та жаловалась на качество сна и иногда боли в спине, он двигал мебель, и мобильник, выскочив из кармана, угодил под ножку тяжёлой мебели. И как только то месиво из микросхем удалось восстановить? Выходили в месте – у сестры были ранние занятия, так что какое-то время они шли вместе, Лора рассказывала, какая у неё хорошая подруга, но с очень ревнивым парнем – его, кстати, Джеймсу доводилось видеть, когда ему показывали общую фотографию с первого курса по случаю какого-то праздника университета – юбилей со дня основания? Такие моменты Хоулетт ценил, потому что в остальное время Лора была не очень разговорчива. Он упомянул, не сильно вдаваясь в подробности, о появившемся напарнике спустя долгое время. -Напарник – это хорошо, только если это не Джек. Помнишь его? Я с ним теперь работаю в том баре, на днях ещё рассказывала. Моей подруге с ним в паре нужно делать какой-то доклад, она мне на него постоянно жалуется! Говорит, материться как сапожник, да и принципе он не очень-то и добрый. А мне с ним завтра на смену, как вспомню – глаз дергается. -Не нравиться с ним работать, так уволься, тебе же не обязательно работать, - и вот они снова тут. Зачем ей работать? Кто и что ей такого сказал, что она в голову себе вбила необходимость тоже нести деньги в семью? Ей же не обязательно, может освободить время для чего-то более полезного. Кто бы Джеймсу сейчас предложил не работать и жить за чужой счёт с полным согласием обеих сторон… Хотя да, звучит не очень: «жить за чужой счёт». Может, Лора тоже так подумала? – Или мне нужно что-то сделать с этим Джеком? – Уже веселее сказал он, пытаясь разогнать тяжёлую атмосферу и чуть-чуть рассмешить сестру. Оба посмеялись после небольшой паузы, и вскоре их пути разошлись. Прогулка длилась не больше пяти минут – работа была прям у дома, Хоулетту оставалось повернуть налево и пройти несколько метров. Он шёл неспешно, ожидая, что Уэйд опять опоздает, но увидя того на ступенях, подрагивающего и обнявшего себя за колени, остаток пути пробежал трусцой. Взгляд, упёртый в никуда и направленный вперёд себя, Уилсон не поднял, пока Джеймс не встал прямо перед ним. Смесь непонимания и некого страха читались в них. Он вопросительно смотрел на напуганного, возвышаясь огромной горой. Чужое состояние пробуждало три реакции: растерянность: «И что мне с этим делать?», раздражение: «Ну и какого чёрта он делает?» и сочувствие с жалостью: «Что могло произойти, чтобы довести до такого состояния военного?». Уэйд молчит. Хоулетт вспоминает, как отец иногда его «допрашивал»: становился перед ним точно так же, вызывая иррациональный страх, спрашивал интересующую информацию и отпускал, а если ответа не поступало, то постепенно, повышая голос, переходил на крик и часто кидался фразами: «Тебе что, кошка язык отгрызла?». Он поморщился от воспоминаний и похлопал напарника по плечу: -Пойдём, нечего на улице мёрзнуть. – В ответ кивнули. Дверь открывается ключом, Джеймс ждёт и пропускает вперёд Уилсона, находясь всё ещё в растерянности, не понимая, что следует предпринимать в сложившейся ситуации, а времени на решение всё меньше и меньше. Уэйд идёт медленно, нервно шарахаясь от каждой тени. В будке неуверенно садиться на диванчик, чуток успокаивается, находит плед и накидывает на плечи – хоть провёл всего ничего на улице, но успел замёрзнуть. Что сказать, осень. Хорошо, что дождь не пошёл. «Почему я должен что-то делать?» - спрашивал себя Хоулетт, пытаясь найти причины и правильный путь. Наблюдая, как напротив него солдатик потирает руки в розовых бинтах, вспоминаются события вчерашнего дня – тогда он не вмешался и всё стало хуже, значит, в этот раз нужно вмешаться? Сознание, обретя форму призрачного родственника подначивало: «Он же тебе уже почти не чужой. Ему плохо, помоги. Ты – не человек, а значит можешь быть лучше, действуй, брат». Ставит табуретку рядом, сбоку: -Что-то случилось? – «Да, - отвечает он сам себе и услышав самого себя злиться, - а тупее вопроса не мог подобрать?». Уилсон еле заметно кивает, всё ещё немного отрешённый, находясь где-то глубоко у себя в мыслях, гоняющих кошмар по кругу: «Ты виноват», такие реалистичные чужие застывшие глаза и ужас, вновь появляющийся, нагоняемый монстром, стоит только появиться в памяти кусочку изменчивого тела: тяжёлой лапе с острыми когтями, хвосту, хлестающем бока и режущем воздух взмахами, клыкастой пасти, искажённой оскалом или просто одной полосочке, точечке. – Что же? – На него переводят взгляд: -Кошмар, - Джеймс половину слышит, половину читает по губам. Ответ приводит его в ярость, чувствует, как левый глаз дёргается: «Кошмар? Кошмар, блять! Он вообще кто? – представляет, как от души пинает табуретку, на которой сидит, - ребёнок, сука, или кто?» – коморка в мыслях раскурочивается, повсюду щепки, доски, всё раскидано, а он пыхтит. Нет, пыхтит уже в жизни, кажется, вот-вот и как у быков из мультиков из ноздрей пар повалит. -Кошмар? – Кажется, у него сейчас начнётся истерика. «Да как этот человек смог дожить до сегодня?! В грёбанной армии!». Звук собственного вопроса доходит с опозданием, Хоулетт с трудом узнаёт в нём свой. Он никогда не понимал, как люди по мнению писателей могли рычать, но сейчас в нём появилось понимание – а вот так, как сейчас. Уэйд ёжиться, рычание в который раз напоминает ужасный сон, и всё же кивает, получается как-то очень резко, чувство, словно сознание привязано ниточкой к голове и не поспевает за движением. Джеймс издаёт какой-то задавленный звук, отдалённо напоминающий усмешку. В мыслях продолжает рушить всё вокруг под чьим-то взглядом, не выражающего ни призыва к остановке, ни одобрения, просто наблюдает. -Старый, - язык еле шевелиться, говорить почему-то очень сложно, будто что-то мешает, останавливает. Дышит неровно, воздух поступает порциями, появляется ощущение придушенности, хочется вдохнуть больше, - изменился, - Уилсон сглатывает, это тоже даётся с трудом. Он помнит, как в детстве его терзал этот же монстр, мать его им пугала, стоило только Уэйду однажды рассказать ей об плохом сне: «А теперь шуруй к себе или тигр выпустит кому-нибудь кишки опять!» - в любой другой момент он бы только горько посмеялся над тем, какой интересной женщиной она была, рассказывая маленькому мальчику про выпущенные кишки, но сейчас он словно вернулся в то время, вспоминая, как было раньше. Они сидели на кухне, всей семьёй: он, мать и отец. Обедали ненавистной Уэйду кашей, которая казалась в тот момент самой вкусной едой на планете – он вновь видел папу, а весь мрак казался лишь плохим сном, ужасно плохим сном, о котором в миг забывал, вновь увидя его, он, казалось, может обо всём промолчать и забыть, радуясь сбору семьи. Но, идиллия исчезала в мгновения ока. Птицы переставали щебетать, солнце обращалось луной, а в окно, перед котором они ели, влетал рыжий ужас. Он светил своими жёлтыми парами глаз, крушил всё позади хвостом, навалившись всей тушей на отца. Во тьме засверкали уродливые клыки желтоватого цвета, запахло зловонием из пасти, вместо ароматной каши, лапа поднялась в замахе с выставленными когтями. С лаем на чудище напитывается до смешного кажущийся маленьким в сравнении Арчи. Мать смотрит, не предпринимая никаких действий, выражая пассивное согласие и словно разрешая творить огромному чудищу своё дело. Одно движение убийственной конечности в мягком меху – и перед глазами встаёт картина с убитыми голубями. Старые, глубоко зарытые воспоминания поднимались из могил, таща за собой поборотый страх, скованный с ними железной цепью. Фокусирует взгляд, смотрит на Джеймса, кажется, злого, кажется, желающего его ударить физически или словесно. Хочется поскорее оправиться от противного состояния, вновь выкинуть из головы всю труху, мешающую сейчас находиться полностью в реальном мире, не отвлекаться на другой, придуманный его сознанием. Хоулетт пытается отпустить раздражение, подкинуть бензина в огонь другим эмоциям, так что получается какая-то смесь, а может, он просто вымотался – вздыхает, медленно, ритуально достаёт сигарету, зажимает между зубов, нащупывает в карманах зажигалку, чиркает и закуривает прямо в помещении, надеясь, что пожарную сигнализацию ещё не починили. Вдыхает дым, выдыхает дым в сторону, что-то дёргает, и он протягивает руку к чужому лицу, предлагая затянуться. Уилсона окатывает волной безразличного спокойствия от такого жеста, считываемого им как доверительного, тигр тонет в пелене никотинового тумана вместе с трупом, все мозги, кажется тонут в нём, а когда дым рассеивается, проявляется живое и очень усталое лицо Джеймса. -Успокоился? – Хоулетт убирает руку, немного недовольный дымом в лицо, но от чего-то вымученно радостный от перемены чужого настроения. Чужие глаза смотрят на него, он вновь вдыхает и, отвернувшись, выдыхает. Сигарету тушит о металлическую ножку табурета, пепел рассыпал по полу – хорошо, что не поскупились на плитку. Уэйд, прислушиваясь к себе, неуверенно кивает который раз за утро. -На осмотр пора, - часы, ничем не заинтересованные, бежали вперёд, циферблат указывал на опоздание с обходом, - так уж и быть, схожу я, - выходит из коморки и шутит, пытаясь показать, что всё вернулось на круги своя, всё в норме. Но показать кому? Себе, Уэйду или миру? Ему не очень-то и надо, «выходит, опять за своё, да?». Нет, нет, есть же ещё напарник. А зачем ему распинаться перед чужим человеком? Так он же не чужой, да! Он теперь его друг, Хоулетт с ним поседел – «помог» -, они теперь работают вместе, значит так и есть. Друзьям помогать можно, с ними и спорить можно, и доказывать всякое. «Что с тобой, Уилсон?» - задаётся вопросом, не постеснявшись помянуть отца. «Что с тобой происходит? Ты, взрослый лоб, испугался какого-то кошмара? Тебе двадцать девять, чёрт тебя дери, а ты пугаешься кошмара, так? Ну и что с того, какой он – повторяющийся или единичный? Ты смог в своём возрасте добиться сержанта первого класса! Почему же ты так струсил перед плохим сном?!» - казалось, всё происходящее – не больше, чем затянувшийся кошмар: он вернулся домой, вышвырнутый из армии, запил, а теперь такое. Да как он теперь за свою проявленную слабость будет отдуваться? И не соврать же, что показалось – другой человек, его же возраста, мужчина, увидел Уэйда в самом уязвимом состоянии. А вот если бы он был врагом, ты подумал? Какие были бы последствия! Стоп. Почему он – не враг? Мудрый противник прикинуться другом, подло ударя исподтишка. Но на то не похоже, да и зачем? Он уже на дне, для чего ещё дальше топить. Хоулетт мог давно нанести удар. Не враг, как минимум, пока. Временный союзник, допустим. Опять, это не освобождает от последствий проявления своей слабины. «Ты же взрослый, ты теперь камень, без уязвимостей». Это не должно повториться. Не зря же всю жизнь его учили, что слабость равносильна смерти? Нервно гоняет мысли, желая под землю провалиться или сбежать – не принимать последствий, не отвечать за собственную глупую изнанку, показанную из-за столь же глупой причины. Ходит кругами по комнате, чувствуя себя даже хуже – лучше бы его не успокаивали, в бреду под впечатлением было проще, там нету неизвестного – чужой реакции. Да, в целом, была, но она не интересовала бывшего военного тогда, а сейчас все мысли заняты перебором вариантов, что же произойдёт, когда Джеймс вернётся. Сию минутная радость от осознания реальности, где лишней смерти не произошло, растворилась. Теперь Уилсон с паническим ожиданием бросает взгляды, выискивая силуэты в мониторах, служащих для защиты здания – сейчас, впрочем, тоже, но защищая человека. «Должен же быть подвох. Где же кнут? Где? Когда жизнь ударит по спине?» -Прибывание в армии не казалось раем, даже просто ночью в плешивом отеле с клопами, но жилось легче, чем дома раньше. Жизнь всегда даёт отдохнуть перед следующим своим ходом, и сейчас время, проведённое в ротах и частях, представлялось затянувшимся отдыхом. Отдых от жизни не может обходиться без мелких, по сравнению с обычными, страданий и трудностей, ведь так? Потому и ожидалась начало нового акта насилия. В голове Уэйда уже был объявлен палач, за каких-то пятнадцать минут в коморке в одиночке он это понял, - Джеймс. Кто же ещё? Бывший солдат перед ним чуть ли не плакал, тот видел его раненым. Но он же помог тогда обработать раны, не на ругал. «Конечно! Всё это было просто отложено, чтобы свалить на твою дурью башку сразу гору твоих промахов, вспомни, так же делали все: твоя мать, генерал в части, тот майор! Слышал, что история любит повторяться?». Во время обхода Хоулетта терзало всё тоже непонимание ситуации: что ему делать? Что делать не надо? Плюсом идёт скручивающийся узел стыда за недалёкое прошлое – что это ты, блять, сделал? Зачем, ну вот зачем он протянул руку к чужому лицу? Это было не слишком? «Было.» - считает он. Корит себя за странный порыв, он же никогда ничего подобного даже не видел, откуда взялось в созании мысль о подобном? Его новый друг, наверное, как только придёт в себя будет в бешенстве. Курить с чужих рук! Сцена для какого-то бульварного романа, не для жизни, а уж тем более, не для его жизни. Для людей, может, пожалуйста – не для него. Тогда же солдатик просто не сильно отдавал себе отчёта в действиях, да? Хотелось схватиться за голову, от осознания, какую глупость он сотворил – нет, ну тут постараться надо такое вытворить! Отец бы за такое по голове не погладил – он в целом почти никогда сына по голове не гладил, наверное, скорее ударил бы, но, слава богам, ничего подобного в его семье не происходило. Чтобы сказал Лора? Всё что угодно, но что-то внутри, бурля, шептало: «ничего хорошего». Но она же не узнает? Не должна. Теперь это тайна, получается. «Представь на секунду, что это – самая главная проблема твой жизни», - главная проблема? Так мудрый «брат» считает? Да никогда она такой не была! «Тогда почему тебя это так беспокоит?». Почему? Джеймс замирает, перед ним стеллаж, полный коробок. Ну было и было, что тут страшного – главное же не это, а эффект от действия. Главное то, что помогло. Значит, поступок ещё и добрый, хороший. Почему ему стыдно за добро? Странное проявление, конечно, но на это же можно закрыть глаза. Ещё Уэйд теперь его друг – «А сам Уэйд что на это думает?». Хоулетт планировал, как это обычно и бывает, сходить в бар после смены, почему бы не пригласить солдата? У него мало друзей, да и теперь они вместе работают – полезно наладить отношения с напарником, теперь у них будет много времени, проведённого вместе. Двух зайцев! И у Уилсона, наверное, друзей не больше – трёх! Да он прирождённый охотник, надо, может, хотя бы на рыбалку сходить в своей жизни? Интересно, Лоре бы понравилось? Она, наверное, ходила со своим отцом – они-то на ферме жили. Какая была бы у него жизнь, если бы они жили на ферме? Мать не ушла бы? Если так, он узнал бы брата, настоящего. Отец был бы добрее, мама же дома. Отвечая на вопрос – счастливой. Но ведь не в этом дело, да? «Да», - едко говорит со дна, шипя и рыча кто-то. Ничего не изменилось, живи они в другом месте, вся вина не в городе, а в нём – мутант, от которого сбежали родные. Собственная мать отреклась, а отец немного спятил. С годами, проведёнными за осознанием этой темы, говорить о своём изъяне все легче и легче, а сейчас, будучи вымотанным утренним происшествием – так вообще. Остался только налёт отвращения и привкус осознания несправедливости – повезло же с генами, победитель. Дверь скрипуче открывается, «Надо смазать», - в момент думает Хоулетт, почти сразу забывая, видит солдата, наворачивающего круги по комнате, тот через пару секунд застывает, смотрит как-то недобро, нехорошо, сдаться на диванчик, руку кладёт на подлокотник, вторую себе на колено. «Злой? Обиделся? Недовольный? Ждёт извинений?» - думает Джеймс, непроизвольно слегка хмуриться, застряв в дверях. «Ну, ну, когда? Сейчас? Сейчас», - ждёт Уилсон, не оставляя мыслям, что ничего не будет и малейшего места – ну не может быть такого, ему ничего не будет. Он ждёт, когда чужой серьёзный взгляд окончательно омрачит какое-нибудь презрение, брови изогнуться вместе с губами, а в глазах огонёк, как у ночного кошмара – он сдался ему давным-давно и теперь терпит его нападки от людских воплощений, у всех у них глаза бегали, как у монстра во сне, светились гневом. Стоило только ему склонить голову, как ирбисы, тигры, львы, ягуары изнутри распарывали кожу людям, выбираясь наружу, показывая свои уродливые клыки и когти, длиннющие хвосты и оскаленные морды – сейчас всё должно начаться. Стоящий перед ним ничем же не отличается? Что за вздор, почему он думает об этом с колебанием? Не отличается. Такой же. Одинаковый, под копирку. Все такие. Вот, уже хмурый, осталось ещё чуть-чуть. Хоулетт двигает табуретку, чуть отдаляясь от Уэйда, давая тому больше личного пространства, но всё ещё достаточно близко для диалога. Замечает, как у солдата нервно начинает подёргиваться нога, а вместе с ней рука, ему его жалко – наверняка же от того ужаса ещё не оправился просто. Или так страшно зол. Джеймс, ссутулившись, кладёт на свои бёдра локти, пальцы сжимает в замок, большим пальцем потирая кожу на другой. Уилсон ожидает приговора, в его понимании палач уже готовиться занести топор. В странноватой позе, конечно, - отчитывать будет или что? «Серьёзный разговор»? -Слушай, - и вот что ему сейчас говорить? Извиняться в лоб? За что – он сделал доброе дело. Да, секунду назад он был готов признать, что палку переломил – но где? Покурит дал? Нет, ну серьёзно? Его новый друг мог отказаться. И что в этом такого? Ну подумаешь, с чужих рук затяжка. Если Уэйд на это обиделся, то зачем такие друзья? Он же тогда идиот – да, толерантность ко всем, личные границы, но… Да какого хуя это имеет значение? – пойдёшь выпить вечером? – Вырывается первое несвязанное с утром. Хоулетт сам себя хвалит за находчивость. А про инцидент с курением забыли. Там ничего такого не было, а раз так, то данный эпизод его жизни не имеет значения. Минута тишины наступает, оба замирают. Уилсон неверяще глядит на ситуацию – помилования не может быть. Никогда до этого не было, почему сейчас должно? Он не спешит радоваться: «Где-то тут подвох». О! Ну как же он сразу не понял? Просто откладывается, хотя, скорее нет, намечается. Он успел ощутить, как под действием алкоголя легче всё делать, совесть становиться почти немой, падает в спячку, мораль превращается в самый необязательный и ненужный закон, стыд умирает, за его счёт растёт решимость, каждая мысль кажется гениальной, требующей незамедлительного исполнения. Но и ему будет проще. Интересно: это выйдет смягчающим или отяжеляющим элементом приговора? А пока можно выдохнуть, немного расслабиться – только немного, жизнь отучила терять бдительность даже в самое глухое затишье – особенно в самое глухое затишье, обычно это значит, что он в центре смерча. -Да. – Джеймсу чужой ответ как гора с плеч: если согласился, значит не обиделся или, как минимум, не подаёт виду, или, что кажется более вероятным, всё ещё отходит. Потому он решает лишний раз не дёргать друга. Уилсон расценивает чужое отношение, как набор решимости перед вечером и дачу времени ему на подготовку. За время он успевает вспомнить один похожий случай. Это произошло после первой и последней вылазки на хоть какое-то опасное дело. Ирбис, матёрый зверь с парой шрамов, с толстенной шкурой и мехом терзал ею тогда. На месте битвы, где только выпавшие снежинки таяли в красных лужах. Он врывался посреди боя, всё стихало. Клыками рвал сокомаандников, кидал на встречу чужим пулям, когтями вспарывал им животы и глотки, обходя стороной его, приковывая своей магией взгляд к себе. Пух от тёплых одежд летел, как хлопья снега с чужими частями. В части бывалый майор в пуховике долго отсчитывал его, мешая с грязью, помниться, он даже был согласен с некоторыми высказываниями, например: «Было бы лучше, умри ты с ними». В этот день почти ничего не происходит - оба ждали вечера, были лишь небольшие курьёзы по поводу обходов, когда Уэйд, ближе к концу собравшись, начал испытывать стыд из-за того, что ходит на них только Хоулетт, который и утром от него натерпелся – и ещё одна причина к недовольству им -, и работу всю выполняет почти в одиночку – бывший солдат даже не сильно-то в мониторы смотрел, всё ещё погружённый в себя, занятый обдумыванием возможных исходов похода в бар. Потому и происходит заминка, когда Уилсон подрывается идти, вставая под вопросительный взгляд Джеймса, который и не надеялся на помощь от напарника сегодня. «Если он решил работать, - рассуждал Хоулетт, — значит, отошёл наконец? Кажется, это к лучшему». Вечером чуток теплее, чем утром. Джеймс, как и Уэйд, чётко ощущает разницу – он даже покурить сегодня не выходил. К Уилсону возвращается его нервозность – она сегодня его верная спутница, он сегодня словно наэлектризованный, заряженный буйной и бушующей энергией, что так и есть – всё последствия встречи со старыми друзьями-зверями. Потоки людей бредут по улице, болтая о своём, они молчат. У входа Хоулетт по-джентельменски держит дверь перед другом, пропуская вперёд. Уэйд воспринимает это как не добрый знак – доброта перед жестокостью? Людей в помещении не сильно больше, чем в их первую встречу. Они странно смотрят на почти постоянного посетителя в сопровождении недавно появившегося лица, но быстро забывают, переключаясь на свои дела, проблемы, выпивку. Двое садятся за стойку поодаль от других посетителей настолько, насколько позволяет заполненность – выходит опять походе на первую встречу. Джеймс заказывает какую-то выпивку – Уилсон не разобрался во всём многообразии названий – у бармена, похожего по описанию Лоры на того ужасного Джека, надеется, что после пары стаканов кулаки у него не зачешутся, а то проблем ему не избежать, да и Лора может не оценить – двоюродный брат побил какого-то парня, о котором она плохо отзывалась. После такого она, наверное, ни единого слова ни о ком плохо не скажет, опасаясь за других – она очень добрая. А о нём что подумать может: брат – ненормальный, колотит людей за пустяки? Ох, ему стоит пить по меньше. К тому же, возвращаться сильно пьяным к сестре не хотелось – и так запоздает, не хватало ещё что б за него начали переживать, мол, с работы домой не дошёл, а у нас район такой плохой. Уэйд молча жестом просит тоже, что и Хоулетт, доверяя чужому выбору. Первые стаканы с энтузиазмом быстро выпиваются. Парнишка по ту сторону стойки услужливо повторяет почти сразу. Солдат ждёт, когда же обрушится на него чужой гнев, задумывается: позовут ли его выйти и обговорить всё на улице или разборки произойдут не отходя от кассы? С каждым глотком никуда выходить не хочется, а, как кажется, неизбежное принимается более холодно, начинает меньше волновать. Джеймс, как и планировал, пьёт медленнее, чем обычно, пытаясь определиться, на каком стакане стоить остановиться. Постепенно его начинает раздражать тишина – с тем же успехом он мог пойти один. Но не знает, как начать диалог и о чём говорить. Алкоголь в организме помогает определиться с выбором. -А где лучше: в армии или на гражданке? – Уэйд не ожидает вопросов подобного характера, потому тупит в деревянную столешницу, на которой кто-то выцарапал улыбающуюся рожицу. Хоулетт не сильно задумывается над тем, что спрашивать – главное, не связанное с утром, - и надеется на быстрый ответ. Уилсон не даёт его, задумываясь над вопросом, хотя вроде недавно решил, что в армии жилось полегче – но лучше ли? Дома свобода, о которой так любят говорить люди: куда хочешь, туда и иди, только если денег хватит. В армии свободы по минимуму, как минимум, Уэйду так хотелось – свобода страшная, пугающая и неопределённая: куда ему иди, кто скажет? На этом уже можно было закончить раздумья, смысл которых не очень ясен, но в голове всплывали воспоминания из светлых дней со всей семьёй. -Смотря с кем, - неожиданная мудрость сразу сорвалась с языка, с опозданием доходя до мозгов. С матерью ему было плохо, с всеми этими генералами и майорами, и капитанами терпимо, за исключением приключений в снегах с сильно противным майором, с отцом и Арчи – хорошо. А с Джеймсом? «Брось, он же не близкий человек, не твой начальник». «Но ты с ним работаешь, а сейчас выпиваешь». Уилсон тянется рукой к стакану, Хоулетт наблюдает, смотрит на так и не поменянные бинты, ему думается, что солдату если и хорошо было в жизни без армии, то именно «было» - он, как всегда, портит жизнь окружающим, он же сказал сходить за животным, а мог сам. -С кем, - повторяет кто-то рядом, передразнивая. Лора была права, он Джеймсу уже не нравиться. – очень расплывчатое понятие, а расплывчато говорят, когда не хотят честно отвечать, а так поступают скрытные мудаки. - он поворачивается в сторону Хоулетта, - о, это ты приходил с Л… Ли…? Ла…? Ло...? – начинает перебор, надеясь на чужую помощь, потому что уверен – он. У Джеймса что-то сводит внутри, хочется сказать «нет», чтобы отстали, но вместо этого мысленно сжимает зубы. Весь он молчит, всё внутри раздражённо трепещет. И как с ним работала и будет продолжать Лора? – А может и не ты? Да не, точно ты. Рожа ещё у тебя такая, - Джеймс не смотрит на него, но Джек подкрепляет своё описание неопределённым жестом, - будто… - где-то справа в заведении слышится звон и ругань, сотрудник бара указывает в их сторону пальцем, кричит, уходя к ним, - Эй! ЭЙ, хватит, подраться и на улице можно! -Какой противный, - говорит Хоулетт, поворачивая голову к Уэйду, который ожидает продолжения вроде: «Прям как ты сегодня утром», но собеседник молчит. -Не сильно, - хочется сказать, что даже нормальный, но так докапываться до людей… -Чего он вообще хотел? – Джеймс озвучивает, видимо, их общий вопрос, Уилсон давиться смешком, вспоминая чужие слова, потому отвечает, передразнивая: -Подкатить к ней захотел? – Теперь оба тихо посмеиваются, пока Хоулетт не осознаёт: так-то не очень смешно, если это когда-нибудь станет правдой. Его сестра, конечно, взрослая, и он, будучи двоюродным братом не имеет права мешать ей выстраивать свою личную жизнь как ей угодно, но он будет против такого избранника, да и сама Лора, судя по всему, против него. А что если этому парню не хватит простого «нет»? Лора-то сможет сказать, а вот сможет ли этот понять – вопрос. – Не смешно, да? – Уэйд видит, как поменялось чужое настроение, ему всегда говорили, на сколько он и умение шутить существуют порознь, потому было немного обидно, когда немногочисленные попытки не увенчивались успехом, а сейчас уж точно – кого он хочет насмешить? -Смешно, просто задумался. – Ясно, шутка просто не удачная, впрочем, какая разница? Он, похоже, забывает обрисованные долгими годами правила жизни. Джеймс старается не зацикливаться над печальными теориями о будущем и сконцентрироваться на относительно радостном сейчас, пока всё относительно хорошо и спокойно. -А она всё же твоя сестра? – На Уэйда косятся, смотрят с прищуром, ожидая пояснений к вопросу, а спустя пару секунд просят напрямую: -А тебе зачем? – Уилсон одновременно понимает и не понимает, почему ему нельзя ответить сразу, но он не находит каких-либо весомых причин кроме «интересно», потому отвечает первым, что пришло в голову: -Подкатить к ней захотел, - и смеётся, ведь хорошая же шутка? Не отдаёт себе отчёта в том, как его могут понять и подумать, будто он действительно захотел. Но Джеймс просто подхватывает веселье, не воспринимая кое-как произнесённые от алкоголя слова всерьёз, да и сам он не полностью трезв. Если что – разберутся уже завтра. Уилсон успевает выпить уже на два стакана больше, Хоулетт начинает раздумывать, что пора бы и уходить и новому другу посоветовать того же. Сам Уилсон пару раз теряет понимание мира, уходя куда-то глубоко в сознание, забыть, зачем и с кем он тут, напомнить себе, что ждёт последствий, начинает сомневаться в их существовании, пока его не хлопают по плечу, привлекая внимание. -Уже поздно, мне домой пора, тебе, думаю, тоже. - собирается вставать, чуть раньше расплатившись, но солдат немного тянет за край одежды, заставляя остановить всю деятельность и уставиться вопросительно. -Погоди, - язык волочится нехотя, пара звуков «глотается», пара просто изменяют своё произношение, и становиться трудновато понимать чужую речь. «Никогда не вести переговоры пьяным», - думают оба, а Джеймс добавляет пункт просто не быть пьяным. – Допью, - хочет вместе прогуляться в походе домой? Вроде ничего страшного, плюсом останется чуть дольше в тёплом помещении. Когда Уилсон пытается встать, то почти падает – ноги не держат, но его успевают подхватить. В этот раз даже твёрдо стоять, оперившись об что-то не выходит, руки тоже потеряли желание слушаться. Больше он столько пить не будет – обещает сам себе. Зато в мозгу полный штиль, никакой тревоги, простые мысли не задерживаются, а более сложные и не появляются. Чтобы дальше не произошло, он готов. На улицу он выходит не без чужой помощи, его ведут под руку, на улице холодно и темнее, а ещё, кажется, хотят что-то спросить: -Ты где живёшь? – Уэйд не до конца понимает вопрос и его суть, потому для него его поверяют пару раз, немного перефразируя, - Куда тебя вести? -Не домой, - единственное, что произносит Уилсон. Ему не хочется туда идти, возвращаться к одному из логов чудища. «И куда мне его?» - домой к себе Хоулетт тащить его не хочет, там всё же Лора, но куда девать ещё? На работу – не вариант, не хватало ещё, чтобы что-то там разгромил. Куда его ведут, бывший солдат не понимает, глаза слепят жёлтые фонари, похожие на кошачьи глаза, удумавшие спрыгнуть на него для атаки, но почему-то сейчас у Уэйда есть стойкая уверенность, что сейчас те не посмеют спускаться, наверное, даже звери боятся палача. А ему сейчас вполне спокойно, как же забавно. Домой Джеймс приходит с заснувшим по пути другом, до сих пор не зная, как и что говорить по этому поводу сестре, которая уже спит? В квартире темно, он усаживает проснувшегося пьяницу – вон до чего допился, – на табуретку у входа, проходит в обуви, широкими шагами заглядывает в каждую комнату, не находя Лоры. Где она, поздно же. Возвращается, снимает сапоги и верхнюю одежду с обоих, укладывает ничего не понимающего Уилсона на свою постель ногами к подушке, тот сразу начинает ворочаться, притупленным взглядом смотрит на него, немного раздражённого таким весёлым вечером, в котором Хоулетту очевидно же не хватало кого-то ещё в квартиру! Глаза слипаются, но Уэйд сопротивляется, фокусирует взгляд на человеке, выполнившим его просьбу в некий ущерб себе, не веря, что такой он добрый может существовать – раз потерпеть оно ладно, два редко, но возможно, а этот? Почти незнакомого солдата принёс домой после похода в бар, куда позвал после утреннего происшествия и непослушания. Ему хочется остаться с ним, пускай даже если потом это ему аукнется. Возможно, он просто Уэйду направиться или даже Уэйд его любит. «Люблю?» — вот интересно, как же это? У него не то, чтобы было время для любви, а потом армия. Он любит отца. А это что за узоры на стенке? Ещё и движутся… Так, но то же разное, по чужим словам, так точно. Уилсон снова на секунду смотрит в чужое лицо с непонятной эмоцией: он что-то сказал вслух? Сказал о любви к человеку в его присутствии? Лишь бы не так, тогда, кажется, его точно растерзают – от него и так проблем куча, а он ещё признается – а Уэйд видел и читал, как такое бывает: она приходит к нему, а он ей «нет», «не с тобой». С десяток историй и только в одной было написано «да», но тогда сослуживцы сказали: то, что он читает – бульварный роман, а бульварный роман априори не может быть книгой хорошей, и вручили ему другу, где девушка повесилась, а её возлюбленный даже не узнал о смерти. Уилсон и не заметил, как Джеймс ушёл на кухню за обедом и стаканом воды. Подогрел себе тарелку супа, поставил на стол и только тогда заметил записку: «Я буду у подруги, не хотела побеспокоить на работе. Позвони, когда будешь дома. Лора». Позвонить! Он успел и забыть, что телефон снова с ним. Пробежался по строчкам ещё раз, «не хотела побеспокоить» - она, конечно, заботливая, но это уже слишком, важнее же, что она не дома будет. «Так, Джеймс, ты не её родитель, будь проще, будь спокойнее». -А чего ты так поздно? – Голос уставший-уставший. Он надеется, что не разбудил. – Мы спать собирались уже. – Молчит, и брат знает по мычанию, она сейчас, как всегда, трёт глаза, - Проект сделали, пообедали, её мама готовит очень вкусную запеканку, мне с собой дадут. -Хорошо, рад за тебя. У нас гости сейчас, - он косится на дверной проём, за которым коридор и вход в спальню. – мой напарник с работы. На ночь останется. Я вот, есть собирался суп. – Улыбается, потому что разговорить с Лорой приятнее чем с кем-либо другим, да и не то, чтобы он много с кем общался, но с ней можно было вести беседы часами. -Ага, спокойной ночи тогда? – Она зевает, на фоне слышится шебаршение, похоже, кого-то разбудили. -Да, спокойной. – Сбрасывает звонок с желанием ещё и обнять. Смотрит в тарелку, где на поверхности бульона выделяется пара капель жира. Крутит ложкой, перемешивая – от чего-то пропал аппетит, а на душе как-то печально и неспокойно. Смотрит в окно, машина проехала, посветив дальними огнями фар. Ему ещё завтра отправлять домой солдатика, который давно уже спокойно спит, ожидая прихода нового дня, и дышит ровно, ни о чём не беспокоясь – возможно, это алкоголь, возможно общая усталость, возможно что-то ещё, но это сейчас не важно.