Солдатская печаль

Открой мне дверь, и я войду

И принесу с собою осень

И, если ты меня попросишь

Тебе отдам её я всю

«Как», - было началом всех новых мыслей: «Как же болит спина!», «Как и где я?». Иногда это было частью слова: «Каким образом я тут оказался?». Конечно, не обошлось без исключений: «А нет, как больно думать этой головой, видно, дала фору спине». Активнее заработали глаза, начав бегать по незнакомому пространству, пока мозги, как вся и всё в черепной коробке глушили внимательность и возможность восприятия чего-либо нового из окружающего мира болью, которую лучше всего описывало изображение звуковых волн как тоненьких колеблющихся полосок, сейчас дополнительно подражающих ударной волне и помехам на радио или телевидении. Резкая мысль: «Красиво» приходит почему-то при конце осмотра комнаты, тогда Уэйд видит кучу рисунков над кроватью – тут скорее подходит картин, потому что все они очень красивые, за свою жизнь он не очень много видел, но как минимум лучше его – в последний раз ему говорили «даже детсадовец лучше нарисует», а ещё они выигрывали за счёт того, что были сильно выделяющимися пёстростью на фоне белых обоев с каким-то незамысловатым орнаментом, под произведениями искусства храпел мужчина, еле умещающийся на постели. Сейчас это совсем не кстати: хотелось любым способом уменьшить шум, казалось, пенопласт по стеклу и то лучше. «Как хорошо бы было, умей люди миром управлять словно телевизором: нажал «mute» и готово!». Обстановка не давала никаких прояснений, даже малейших намёков, только непонятную эмоцию, которая сбивала дыхание, оно становилось прерывистым, а в груди – видимо, в лёгких покалывало – не очень приятно. Прошлый вечер был одним большим пятном света, жёлтого цвета. Его передёрнуло – да, точно, тигр. Кого в этот раз? Кто новое животное? На него пристально смотрели в ответ. Он задумался, а глаза, хоть и перестали видеть, но глядели на Хоулетта – так, это, наверное, к лучшему, как минимум, он со знакомым человеком. «Я в его квартире?» - мысль шпарит. «Нет, точно нет», - внутри он толи фыркает, толи давиться нервным смешком: с какой стати его повели в чужой дом? «Дом – крепость, куда вхож только близкий, тот, кому доверяют», - говорил Уилсону мудрый, как многие считали, потому что видавший виды и почти пожилой, как он тогда считали, будучи юными. Сейчас сорок пять – достаточно близкая цифра, но всё ещё большая. Что ждёт Уэйда в его сорок пять? Учитывая новые перспективы, он может и упиться до момента, когда есть шанс утонуть в самой малой луже – их, кстати, пруд пруди в этом районе. Или его поймают в подворотне. Или посреди улицы, потому как появляется сильнейшее сомнение при мысли о уменьшении преступности на этих самых улицах, как минимум, в ближайший десяток лет. Уехать, понятно дело, денег пока не хватает, возможно до конца жизни не хватит, если не учитывать возможность умереть, не дожив до пятидесяти. Какой-нибудь кредит он брать не намерен, ибо наслышался, как у чьего-то брата дяди маминой сестры или как-то так его выплачивать будут, в лучшем случае – в лучшем! -, внуки, а то и правнуки. На другую работу, скорее всего, бывшего военного не возьмут, а доучиваться – очень спорное действие, которое стоит денег, при этом, за частую, не малых. Плюс, в его возрасте учиться разве не сложнее? Да он и базовой информации мало помнит! Несчастливое, одним словом, бедующее. Ириска! Надо и о настоящем заботиться, а эта кошка, ужасно злая кошка, сейчас у него в квартире. Незапертой квартире. Или он закрывал замок? Даже не известно, какой вариант хуже: запертая кошка или незапертая квартира. Красть у него, вроде, нечего, а вот кошка без еды и воды одна. За день, конечно, умереть не должна, но живая же, жалко её, заразу. В кокой-то момент он откликается на щелчки перед лицом, хочется поскорее прекратить шум, Уэйд подтягивает одеяло, которое просто лежало рядом из-за не надобности – он и так почти в полном комплекте одежды, а в комнате не настолько холодно, накрывает им голову и часть тела, мыча что-то не очень довольное. Звук вышел сильно хриплым, жутко хотелось пить, нет, скорее хлебать, хлебать литрами. Создавалось ощущение будто он пожевал песка и соли, разве что на зубах ничего не скрипело. Голова не унималась, в ней не находилось места ничему иному кроме боли, все немногочисленные мысли кружились вокруг неё стаей облезлых и страшных грифов или кучкой смоляно-чёрных воронов, а может стаей леопардов, только таких, размером с ежа… С ежа? Какая разница, кто или что это было, боль сама закрывала на всё глаза и другим тоже закрывала. Разница отсутствовала. -Почти полдень, - чужой голос не отдавал бодростью или весельем, Джеймс прокашлялся, послышались шаги и журчание воды, то, как она ударяется каждую секунду о металлическое дно раковины, на несколько секунд звук немного менялся. Под одеялом было душно, а потом накатило тошнотой, Уилсон сжался в позыве, лёгкие и грудь в этот момент будто сдавило прессом, скидывает одеяло, начинает дышать через рот, его дерёт от сухости. Благо, дальше ничего нового не происходит. Руки еле держат, во всём теле слабость, будто он – плюшевая игрушка, в которую даже набивку не положили. Хотелось распластаться на любой относительно ровной поверхности и лежать до тех пор, пока это всё не кончиться, возможно, до смерти. В этот момент он думал, что на большее и не способен сейчас. С трудом шагая, опирается на стены, идёт на звук воды, движимый только жаждой и усилием воли, которое подпитывалось не желанием долго отлёживаться в чужом постели в чужом доме, потому что всё чужое, а у всех есть придел гостеприимности, и опасениями что-либо запачкать или испортить в таком состоянии. Виниловые обои без особых рисунков, сплошные и ровные – интересно, а у слепых они с объёмными элементами ли такие же? А почему его волнуют обои у слабовидящих людей? На кухне интересная картина: хозяин квартиры, видимо, тоже замученный жаждой, с кружкой в руке, которая норовит выскользнуть из пальцев, склонился над раковиной и пьёт воду прямо из-под брызжущего крана, вместе с тем моча лицо и часть волос. Поворачивается на Уилсона, лицо у Джеймса выглядит получше, похоже, ему вообще получше. Подставляет кружку под кран и протягивает Уэйду. Тот пьёт жадно, ему хватает трёх глотков, сухость от них не уходит, а лишь сильнее начинает действовать, потому он сам подходит, повторяет обряд с кружкой пару раз, пока не решает повторить за коллегой. Джеймс, в свою очередь, пару раз несильно хлопает того по спине пока направляется в ванную, рука после последнего хлопка остаётся на чужой спине и, следуя за остальным телом, получается некое поглаживание. Он сейчас понимает, как другу плохо, и максимально сочувствует ему, припоминая себя в похмелье, а у него, возможно, такое впервые, если судить по их первой встрече в баре, когда солдат – солдат! У него на памяти такое впервые. - пил очень неумело. Солдат, конечно, мог оставаться у него – он, что, зверь какой, чтобы человека, которому плохо выдворять? Но, с другой стороны, перед сестрой будет не удобно – она никогда не приводила своих друзей, он тоже, потому дом успел стать местом только для них двоих, местом, где нет «внешнего мира» за пределами квартиры. Время ещё есть, Лора должна прийти не позже полутора часа после полудня. За это время надо и самому в чувства прийти и друга привести, что на порядок сложнее. Зачем-то проверяет наличие холодной воды, как будто он её на кухне не пил. Чистит зубы, задумываясь: «У нас же была гостевая щётка?». Если и была, то явно не пользовалась какой-либо популярностью, но по результатам поиска решил, что предоставит Уэйду свою на время – это, конечно, не есть хорошо, но он обязательно потом купит себе новую, да и время уже обновлять – вот, дополнительный повод будет. Делает очередное бесполезное действие: плещет холодной водой себе в лицо, будто на кухне не намочил. Возвращается в тот момент, когда ручку крана выкручивают и звук льющейся жидкости прекращается. -Холодный душ прими, поможет. Щётку зубную можешь взять зелёную. – И указывает пальцем в сторону нужного дверного проёма. Бывший солдат рукой собирает излишки влаги с кончиков волос, идёт более уверенно, вода не полностью утолила жажду, но больше выпить он не мог. Его окончательно перестало мутить, головная боль перестала так сильно терроризировать, появлялось всё больше отвлечённых от неё мыслей, появлялись воспоминания, например: обе постели были уже расстелены, значит в этой квартире живёт ещё кто-то или вчера были гости с ночёвкой, и постель не успели убрать. Сомнения пропадают, когда он видит две щётки, одна из которых сухая, а та, которой ему предлагали воспользоваться – мокрая. Будь одна из них гостевой, ему бы предложили взять сухую. От понимания, что сейчас он как бы на месте другого человека, живущего здесь – или систры, или девушки, он так и не узнал точно, желание уйти как можно скорее возрастало всё быстрее и быстрее. Своё лицо в зеркале выглядит ужасно помято, ощущение, будто его вчера били, при чём группой и исключительно в лицо. Уставший мозг решает, что это достаточно забавно, поэтому он издаёт смешок и улыбается отражению. Что ж, бывало и хуже. Обливание холодной водой возвращает в армейские времена, когда у них однажды достаточно долго не было возможности пользоваться горячей водой, а потом и в подростковый возраст, когда горячую воду часто и надолго отключали за неуплату. Им тогда много что отключали за неуплату: свет, газ, холодную воду и всё остальное, подачу чего они могли приостановить. Раньше было психологически тяжело мыться под холодной, сейчас же стало более безразлично – вода и вода, хорошо если есть. Капли стучали по коже, по ванне, по плитке и шторке, остудили всё, до чего могли дотронуться, чем-то было похоже на прикосновение когтей, тело немного заныло от смены температуры, посылая сигналы, что пора бы вернуть её нормальному значению, согреться. Уэйд старательно игнорирует глас разума, только сильнее подставляясь раздражителю. Сейчас он максимально умиротворён, в голове ни единой мысли, абсолютная тишина и пустота, понимание времени остановилось на конкретном «сейчас», которое расплывалось и только казалось конкретным: это «сейчас» медленно перетекало в прошлое, отдавая эстафету новому «сейчас», и так по кругу; вместе с этим загадочное «сейчас» оставалось относительно статичным, ничего не менялось, кроме падающих капель, которые подобно странному понятию заменялись и уходили, уходили и заменялись такими же. Счёт времени, пока он был сконцентрирован на тайной и непостижимой отметке, потерялся с концами. Возможно, прошло пятнадцать минут, может, полчаса, может быть, час или больше, но данного отрезка времени хватило, чтобы начать переживать за его здоровье: -Ты там не утопился? – Кричит Хоулетт из-за двери, перекрикивая шум в ванной. Уилсон, конечно, отвечает: «Нет», – хотя тут можно было бы ответить любым словом, ведь если отвечает — значит живой. Рассудив, что коли у него начали спрашивать всё ли нормально, то простоял в душе он достаточно долго и пора выходить и уходить. Вроде тщательно вытирается, а одежда всё равно липнет к телу. Надеется, что не простудиться пока будет идти с сырыми волосами по улице, на которой давно уже не июнь. А, кстати, где он вообще? Ясно дело, в квартире Джеймса, но на какой улице этот дом расположен? Как пройти к его дому или, как минимум, к зданию склада? -На какой мы сейчас улице? – Выходит и сразу спрашивает. Волосы мокроваты, оставляют на воротнике сзади небольшое пятно, которое немного раздражает. Ему отвечают чётко и ясно, Уэйд прикидывает, что это не сильно далеко и идти чуть дальше, чем до места работы. -А ты уже собрался уходить? – В голосе сквозит скептичность и, чтобы, так сказать, добить, задаёт дополнительны вопрос. - С мокрой головой? – С его стороны кажется дикостью отпустить друга сейчас, потому как этот поступок сулит возможным заболеванием, а это уже может и жизни грозить и он, наверное, на пару дней потеряет напарника, пока тот будет сидеть дома и лечиться. В дополнение к этому он будет чувствовать себя виноватым в чужой болезни. Уэйд так и понял, что никуда его не пустят, хотя он может уйти и никто не в праве его останавливать, ведь удержание человека силой будет караться законом. Но он посидит тут ещё чуть-чуть, ему же лучше, будет здоровее. Бывший солдат смотрит на улицу, отмечая, что сейчас они на достаточно высоком этаже, по соседнему дому считает – седьмой. Облокачивается копчиком об подоконник и смотрит на Хоулетта, в котором будто что-то переменилось, но понять, что именно изменилось или, хотя бы, какого рода изменение не получается. Наклоняет голову вбок, как делают иногда собаки – авось поможет. Оба поворачивают головы на звук хлопка двери, слышится, как вешают звонкие ключи на гвоздик, как неизвестный для Уэйда вешает куртку и как летит неаккуратно снятый ботинок. Джеймс выглядит немного растерянным и напуганным, будто родитель вернулся раньше, чем предполагалось, с родительского собрания и он ещё не успел убрать все поверхности в доме. Или вспомнил про курицу, которую надо было достать из морозилки. Пытается судорожно найти решение проблемы, которого, похоже нет: даже несуществующий родственник расхаживает в задумчивости с одним лишь решением, которое не годиться - оставить как есть. Придумать что получше не успевает: Лора входит на кухню, ставит пакет на стол и с приподнятыми бровями говорит дружелюбно: -О, у нас гости? – Она пристально смотрит на Уилсона, разглядывает его, пока Хоулетт пытается сделать вид, словно его тут нет. Девушка подходит к солдатику, которого грех сейчас так не назвать, потому что вытянулся по стойке «смирно», - Мы же встречались в баре, да? Я – Лора, - и протягивает руку, — Это ты новый напарник моего брата? – Сколько же вопросов, а у него мозги еле работают. -Да. Я Уэйд, - он решил, что простого «да» на всё хватит, пожимает руку в ответ. Джеймс, хоть всё ещё нервно себя чувствует, рад, что сестра, как минимум, не показывает своей злобы. – А ты его сестра? – Задаёт он вопрос в ответ, только потом осознавая, насколько он глуп – она только что сказала «брат»! -Да, - она покосилась на Хоулетта, с прищуром - он не сказал? - Уэйд пожал плечами, потому что мог запросто забыть, особенно, если учитывать вчерашний вечер. Лора же махнула на братца рукой, начиная разбирать продукты. Когда дело дошло до апельсинов во втором, она задумчиво опустила их на стол, медленно повернула голову в сторону солдата, потом, из вернувшись почти как сова, похлопала ресницами, смотря на Джеймса, и ошарашенным шёпотом спросила, - Стоп, - тут Джеймс, на которого до сих пор смотрели, отчётливо понял, что сухим из воды не выйдет. Сестра перевела взгляд опять на Уилсона, продолжая после небольшой паузы, - ты привёл гостей? - Последнее слово было произнесено иначе, более шумно, обоим показалось, что на грани истерики, её голос над ломился в какой-то громкой неразборчивой интонации, которая на самом деле означает высшую степень удивления, казалось, глаза залезли не то, что на лоб - забрались на темя. Её нелюдимый брат, казалось, не знавший других людей кроме семьи и пары парней из баров, где он задерживайся особо долго, да прошлого коллегу по работе, именно он, не она, учащаясь в университете с кучей новых друзей и товарищей, пригласил в первого на её памяти гостя. Сомнений, что чем-то этот парень с мокрой шевелюрой выделился, не было. Но чём же? Она опять пошарила по Уэйду взглядом, тому казалось его досматривают на канадской границе - на каких-либо других он не был. Все в маленькой кухоньке застыли, в том числе и планировавший побег со стола апельсин. Лора сделала пару шагов к новому знакомому, теперь они стояли почти в плотную, Уэйду хотелось вступит, (но там был подоконник), потому что чужое лицо в моменте выглядело зло - на самом деле на лице непроизвольно скорчилась рожица, пока девушка пыталась осознать произошедшее и переварить потрясение. Объятия настигают неожиданно, Уилсон, если быть честными, сильно растерян - представьте, на вас, кажется, только что смотрят с гневом и вы чуть не становитесь причиной чужой истерики, а вас за это обнимают. Хоулетт, вновь попытавшийся стать предметом декора, если быть уж совсем откровенными, чуть ли не в ступор впасть готов, с его стороны всё ещё страннее, в его представлении Лора тоже должна была метать гром и молнии, а не обнимашки, которые, стоит упомянуть, с жутким запозданием, но принимаются. - Уэйд, да? - Она отходит, берёт чужую руку, с силой трясёт её, что и солдата потряхивает. «И откуда она такая сильная?». - Добро пожаловать, чувствуй себя как дома. Так... ты видел, наверное, но там - она указывает на ближайший проём, где до сих пор горит лампочка, - у нас ванная. Ты там был, да? Тут кухня, - она проводит ладонью по воздуху в направлении стола и гарнитуры, - Ты голодный? Нет... Устал? Если хочешь прилечь, - указывает в сторону коридора, - там спальня, можешь на его диване полежать, Джеймс не будет против. - Лора опять машет ладонью на брата, который приложил усилия для отображения надписи у себя на лице: «А меня спросить нет, не хотите?». - Точно не будет. - Почти шепча, чтобы брат не услышал и что-нибудь не сказал. -Я уже идти собирался, - Уилсон наклоняется немного вбок, смотрит с тоской на входную дверь, переливающуюся бликами, понимает, что по-хорошему он не уйдёт с всё ещё мокрой головой. Незакономерно со временем стало темнее, ещё чуть-чуть и потёмки, надо лампочку включать и мотать энергию - жить без солнца расточительно. -Да ну, оставайся, - Лора отступила, давай солдату выдохнуть полной грудью, и рассудила, что напугала гостя своим появлением вместе поведением. Ей жутко не хотелось бы стать причиной некого разлад между братом и, повторять это она никогда не устанет, первым гостем с его стороны. Неудобно будет: итак живёт с ним, хоть могла и в начале заселиться в общежитие, а вдобавок мешает ему заводить друзей, вливаться в общество сильнее. Потому в план дня был экстренно вписан пункт: «поскорее уйти с кухни», по её мнению, это должно помочь. Уэйд немного глуповато продолжает стоять у окна, будто Лора никуда и не отходила, а по-прежнему стоит рядом с ним, что вызывает смешок у Джеймса, но как только сестра поворачивает голову посмотреть, чего же там такого смешного, лицо вновь принимает нейтральное выражение, даже немного хмурое. Она вновь принимается за своё дело, как и тот самый апельсин, почувствовав спад накала ситуации, подобно Лоре, вновь принимается за своё дело. Шлёпнуться на пол этому фрукту не позволяют, зато пара краснобоких яблок под шумок рассыпается по полу, чем помогают людям отмереть для их сбора, во время которого слышится громкий хруст, а взоры семейства приковываются к солдату, который сам становиться по цвету как бунтующие яблоки. Сестра Хоулетта заливается смехом, через который еле проговаривает, - чувствуешь себя как дома? - После её слов улыбка на лице её брата тоже перетекает в смех, которым заражается и виновник веселья. Реакция хозяев квартиры не отменяет чувства смущения: «Ну как же так? Ладно, подумаешь, яблоко, я, если нужно было б, заплатил. Оно и ударенное сильно было...». По подоконнику забарабанило: две-три капельки, а через пару секунд уже сотни, если не десятки сотен - кто знает, считать их никто не собрался. Вот и причина потемнения - огромные тучи, словно громады промышленного серого дыма посылали на людей своё малое бедствие, кару, в надежде затопить те предприятия, фабрики, заводы, машины, что низвергнули их в этот мир. -Получается, ты остаёшься ну ужин? - Лора выглядывает из-за спины помогающего с продуктами брата, смотрит на пейзаж за окном, фраза звучит риторически. Да и Уилсон не сильно горел желанием намокать где либо, кроме ванной комнаты, так что ничего в протест не говорит, хоть ощущение лишнего, инородного не проходит, будто он мешается. Джеймс, в свою очередь, просто спускает ситуацию на рельсы: сестре он перечить не собирается, как минимум, пока это не касается чего-то сверхважного и проблематичного - солдатик, хоть и показал умение вызывать мелкие трудности, проблемой не считался, да не ставил собой вопросы жизни и смерти. Началось особо активное действие на кухне, связанное с приближение времени обеда. Уэйд окончательно почувствовал себя не в своей тарелке, стоило Лоре взяться за сковороду, а её брату за упаковку фарша - «сработанная команда», - подумал он тогда, решив удалиться в другую комнату, где пробежался взглядом по рисункам и отдавая большую часть внимания окну, подойдя к которому раздвигает пальцами пару полосок жалюзи на уровне глаз для лучшего обзора: люди бегут под козырьки, спешат по домам, некоторые, те, что с зонтиками, спешат по расчистившейся улице, но не так быстро как те, у кого зонтиком не имеется. Особенно быстро бегут люди без капюшонов или сумок, чтобы прикрыть голову - Уилсону никогда не нравилось, как дождевые капли бьют по голове, это было менее приятно, чем капли из душа, можно даже сказать, немного больно. Когда в ямках асфальта начали набираться приличные лужицы - а это произошло очень быстро, почти мгновенно откуда-то появились дети в резиновых сапожках и дождевиках, которые радостно принялись прыгать в грязь. Удержать лёгкую улыбку стало почему-то сложно, он обычно не улыбался, смотря на ребят в дождевой воде - не то, чтобы он видел много ребят плещущихся в дождевой воде на улице, но бывший солдат в принципе немного улыбался в своей жизни. От этого стало даже веселее, теперь он чуть ли не потянул пару мышц на лице, так сильно растянулась его губы в улыбке. Думать, что же произошло и происходит по сию минуту не хотелось - пока жизнь предоставляет место на солнцепёке грех не позагорать, а о плате будет думать потом, сейчас хотелось хоть раз не бежать от лучников в страхе обжечься. Да и что с того, если обожжётся? Сейчас хотелось зубами вырывать из чужих лап, рук и пастей с ртами нагретое место, и какое-то чувство подстёгивало на проявление всей это инициативы. Какое же? На кухне всё кипело, в прямом и переносном смысле: с крепенькой, пузатой кастрюли капала бурлившая до пены вода, заливная харкающую огнём конфорку; на соседней начинали подгорать овощи в фарше, потому что мешать пока никто не успел, аромат служил тому подсказкой. Лора оставила нож в покое, не дорезав зелень, кинулась к плите, выключая огонь и пытаясь не запутаться с чужими руками, делающим тоже самое. Сестра возвращается к доске, пока Джеймс старается почистить яйца, снять с них всю тоненькую плёночку и следить за фаршем, в нужное время добавить к нему картошки, которую должна успеть почистить и нарезать Лора. Когда всё становиться более или менее стабильно, всё под контролем и никакой продукт не пытается превратиться в угли или другим способом оказаться в мусорке, под восклик: «Забыли!» Хоулетт принимается выискивать забытые специи, а Лора сыпать в нужные продукты, из-за спешки, правда, содержимое пакетика «Для жаренного мяса» отправляется за место соли в миску к зелени и порезанным яйцам. Когда на столе появляется венец современной кулинарии по версии двух людей: жаренный фарш с картошкой, морковкой, грибами, варёными яйцами, зеленью и несильно выраженным собственно придавленным соусом, то стало заметно, что ушло не мало времени на готовку и гостя не видно было до сих пор, а это, как минимум, не культурно – гостя самого на себя оставлять, потому Лора отправляет брата за Уилсоном: «Лучше бы с ним поседел, поговорил, повеселился, а я сама бы справилась». Трепет. Бывший солдат испытывал трепет, но был уверен, это не то загадочное побуждающее чувство, оно лишь сопутствовало эмоции Х. Его не выгнали при первой же возможности, тем более после всего, что с ним было – будь Уилсон на месте Джеймса, то взашей бы гнал прочь из своего дома парня, с которым он знаком не больше четырёх дней, у которого прослеживаются очень странные эмоциональные состояния – как-то Уэйда сильно потрясло чужое заявление, мол, он – псих, после чего он время от времени серьёзно задумывался об этом, но после вспоминал чьи-то слова, что все в этом мире нездоровы или просто забивал, увлечённый новым поручением и работой, только потом поняв насколько некоторые люди любят кидаться в других подобными оскорблениями. Да и просто ему, Хоулетту, наверное, было бы приятнее пообедать только со своей сестрой, без новоиспечённого коллеги и, видимо, ещё собутыльника. Но вместо этого его усадили за обеденный стол, достаточно долго, настолько насколько это возможно в однушке, перед этим ища третий стул – не поленились же! -, поставили тарелку перед носом с едой, таким же как у них, то есть, приготовили порцию и для него, а после, в добавок ко всему, время от времени вовлекали его в разговор, обращались к нему – не стали молчать или изображать вид, будто солдата нет – так иногда поступали сослуживцы, стоило ему угодить в новый коллектив. Кажется, с этими людьми будущее не будет столь жестоким и ужасным. Но пить больше не надо в любом случае. -Уэйд, как тебе на работе? Джеймс говорил, что без напарника сильно тяжко, даже уволиться хотел, - Лора взглядом скачет в тарелку на секунду, а потом опять возвращает к гостю. Брат, как и раньше, старается не мешать. Он выглядит немного недовольным, потому что пока не определился с тем, как относиться к происходящему, а быть немного недовольным – универсальная реакция. В основном, все увлечены горячим обедом, об который солдат обжог язык и теперь немного шипит и пытается как-то дуть на него, охладить, сестра Хоулетта тихо хихикает, когда замечает, иногда сидящие перекидываются парой вопросов и простых фраз. -Да, всё хорошо, готовимся к зачёту, скоро будет. Уэйд, раз уж речь об университете, где ты учился? – Тарелки почти пусты, люди за столом больше разговаривают, чем едят - теперь это скорее дополнение к беседе, но нет-нет да кто-нибудь зашкрябает по тарелке вилкой. Ведутся беседы на тему прошедших дней, особое внимание уделяется вчерашнему, Лора рассказывает про проект, Джеймс красноречиво молчит большую часть времени, лениво в пару слов описывая вчера, умолчав об походе в бар – Уилсон поступает так же, под вопросами скомкано рассказывает о службе, Лора почему-то на его рассказ говорит, что «это очень грустно и даже печально», а потом добавляет: «Заходи к нам почаще, мы, - взглядом она будто пытается убедить брата, если он так не думает, в правоте своих слов, - будем рады». С рассказами и углубившейся беседой на столе как-то образуется чай, а грязные и пустые тарелки покидают его. Уэйд отвечает тем же хихиканьем, когда уже Лора обжигается горячим напитком. Разговоры становятся более тихими и спокойными, ленивыми, словно тоже уставшими, языки говорящих волочились гораздо медленнее, а темы, на которые можно было бы поговорить начинали кончаться, хотя, казалось, столько всего и обсудить, и спросить, и рассказать можно. И, вот, тот момент, когда Уилсону действительно пора и домой к себе возвращаться, но уже сам не хочет. Уходить не хотелось – остаться с ними тут, жить с ними, но он, конечно, отверг эту мысль: квартирка очень уж небольшая, они и без него еле-еле умещаются, да и он им чужой, по мнению солдата, потому не оставят в доме – будь он на месте этой семьи, то, как говорилось ранее, погнал себя прочь как можно дальше. Так что хотелось просто их присутствия в его жизни – на большее дерзости не хватит. И всё же, Уэйд идёт по темнеющей улице – в гостях он задерживался всеми правдами и не правдами. Поход в сумерках к дому не вызывал никаких чувств, ни беспокойства из прошлого, ни отвращения от вида некоторых людей, весь он поглощён мыслями, что полюбил этих людей. Не обращает внимание как идёт по лужам, намочив ноги, как кто-то окрикивает его с просьбой подойти под погасшим фонарём или подкинуть деньжат, пока идёт по части небольшого сквера с облезшими деревьями и такими же котами, как лает на него собака случайного прохожего, делая выпады в его сторону. «Полюбил» это что значит вообще? Он не любит их как любил родителей когда-то в детстве, но общее есть. Не как Арчи, но, похоже ближе. Чувства к Лоре были больше похоже на близкую дружбу, но с ней он знаком не больше дня – пара фраз в баре не считается. А что её брат? Сказать сложнее. Это самое «полюбил» и есть загадочное чувство? Единственное, на что он обратил внимание – та самая женщина у фикуса, он с ней здоровается и в голове появляется идея. Дома никого, может и не было никакой кошки? Дверь прикрыта заботливо прикрыта соседкой сверху, о чём он узнал от тётки у цветка. Ничего из его скромных пожитков не пропало на удивление, или он не обнаружил потерь. На его взгляд квартира осталась точно такой же, как её оставляли, казалось, такое отвратное место существует вне времени с конца счастливой жизни, оставаясь ужасным и гнетущим во век, чтобы нельзя изменить было никогда. Разве что из холодильника начало попахивать – Уилсон не решился открыть и посмотреть, ибо при одной лишь мысли подойти ближе, чем на три шага появлялось чувство будто дверка распахнётся с той стороны и ему помашут, почувствовав приближение живого существа. Он обязательно разберётся с этим, но не сейчас. Ночью покоя ему нет, сон не идёт, мысли занимают эту дорогу в мозгу, подступаются с разных сторон: «А что если они меня тоже полюбили?», «Да я им чужой, без сомнений», «Они считают меня другом, не более», «Эта была напускная вежливость, уйду с работы – забудут», «Джеймс был добрым, потому что ему меня жалел», «Джеймс был добрым, потому что я ему тоже правился», «Лора задавала так много вопросов, вдруг она передумает насчёт меня? А вдруг и Джеймс передумает?». Рассудок как на зло начал подкидывать больше и больше вариаций с плохим исходом, где он остаётся один никому не нужный, где его посылают и называют психом – все они похожи, исход один и тот же, но путь, по которому идти к концу разный. «А не подписал ли я себе смертный приговор?» - вопрос уже появлялся, и ответ тогда был стойкий и положительный, так что, если он не ошибся, то, возможно, сам себе вырыл могилу и сам, по своей воле, ступил на эшафот – всё публично, без сомнений, ибо хуже всего. Сон выходит рваным, Уилсон просыпался пару раз с ошалевшими глазами, сбившимся дыханием, словно от кошмара и весь липкий от пота, хотя в квартире было скорее прохладно, чем жарко, а скомканное одеяло покоилось наполовину на боку кровати и на другу половину на полу. Потому проснулся он сильно помятым, невыспавшимся, но спать больше не хотелось. Вставать особого желания не было, но и в кровати оставаться ничего не заставляло, решение принималось в связи с нуждой идти и выполнить вчерашнюю безумную мысль, которая не давала ему покоя, чесалась и зудела, а не поддаться этому искушению - выше его сил. Не завтракает, акцентируя внимание на скорости, первым препятствием встаёт выбор наиболее парадной одежды, выбирает вторую в списке, потому что старая форма не подойдёт, хотя было бы символично. Покрасивее причёсывается, выбирая, как не самые длинные волосы будут смотреться лучше, в итоге психует, взъерошивает до состояния гнезда и делает как обычно. Поправляет ворот чуток короткой рубашки – он в ней школу оканчивал и, видимо, с тех пор немного удлинился, заправляет её в брюки с той же историей, по объективным причинам подтягивает их повыше, что выглядит немного глупо, довершает образ водолазкой, после которой все предыдущие действия немного теряют смысл: вновь поправляет воротник, поправляет причёску, но по соображениям перфекциониста с брюками ничего не делает, теперь не так заметно что те натянуты почти до рёбер. Накидывает куртку, идя к выходу, в этот раз запирает дверь, быстрым шагом несётся вниз, то и дело перепрыгивая ступеньку другую, еле разбирая эти самые ступеньки в сумраке. На душе и радостно, и беспокойно, из-за него хочется развернуться, пойти обратно в дом и забиться в самый дальний угол, залезть под одеяло полностью и остаться навечно в том углу. Уэйд давно так весело не топал по лужам, шёл по грязной дороге среди грустных лиц спешащих и не очень спешащих людей, которым не по вкусу погодка. По пути какая-то девушка, такая же радостная в компании двух подружек улыбнулась ему, а позже и продавщица небольшого магазинчика на углу улицы, где велось относительно района в целом оживлённое движение: ревел громким криком чей-то мотор, не затихая вдали, водители сигналили друг другу, по ощущениям, каждую минуту, а на светофор, который уже почти и не показывал красный свет – тот горел очень тускло, все забили болты, которые, по иронии, почти все скрутили, потому конструкция держалась на общей вере в неё. Каким образом на углу этих улиц сумел выжить больше дня цветочный магазин? Не сказать, что он любил цветы – в его жизни их было немного, в основном только те, которые в особо памятные дни выдавали для возложения на очередной монумент или могилу, не всегда даже говорили чему или кому посвящён памятник: «Просто положите их побыстрее и вернёмся обратно в часть». Стойкий аромат кучи разношёрстных цветов ударил в ноздри, на секунду от непривычки закружилась голова. Продавщица, девушка лет на пять моложе него помахала рукой с другого конца, отвлекаясь от проноса добротных деревянных ящиков с растениями, подошла к нему, пока солдат растерянно озирался на огромное множество разноцветных бутонов. «Вам что-нибудь подсказать?», - она заметила замешательство клиента, который в ответ закивал. После нескольких уточняющих вопросов: «Интересует что-то определённое или вам подсказать?», «Кому выбираем цветы?» и «Какой ценовой категории», на второй он затруднился ответить, не говорить же: «Мужчине и, наверное, его сестре, которых я знаю меньше недели после общего ужина после пьянки с её братом. Вы не подумайте лишнего, его сестра мне только как друг нравиться, а тот мужчина – ещё не понял как кто. Они, возможно меня даже как знакомого не воспринимают – просто как какого-то странного чувака, прилипшего к ним»? Потому не было границ его признательности и благодарности, когда из его мямленья про друга, которому он благодарен она смогла выцепить нужную ей для работы информацию, принявшись рассказывать про цветы и букеты. Давно, конечно, его не нагружали таким объёмом знаний, которые, казалось, больше никогда не пригодятся в жизни – особенно если какой-нибудь из плохих исходов воплотиться в жизнь. Выходил он ещё более нервным, чем входил и с простеньким, но изящным букетиком без роз – сами по себе красивые, но в «цветочной композиции» брали на себя много внимания. На улице некоторые прохожие немного косились на него: куда или откуда он несёт такой букет? Кому? Или кто подарил мужчине цветы? Другой мужчина? От мысли, что люди об этом подумают становилось стыдновато: а так можно? Так принято? Он не видел своими глазами ни разу подобных отношений – и от этого становилось тревожнее. Ежели так не приято, то, что подумает Джеймс? Что он тогда сделает с Уэйдом? С подарком? Выкинет? При нём? Кинет на грозный пол подъезда и затопчет эту красоту у него на глазах? Оборвёт все лепестки, разорвёт на мелкие кусочки? Может быть, кинет их обратно ему, притом в морду? «Соберись, Уэйд, это просто грёбанные цветы, их же не только в отношениях дарят. Подумаешь, другу подарит, а ему запрошено что ли? Законом не регулируется». Особой жестокости за ним не наблюдалось, хотя вначале могло так показаться на примере с Ириской, но не спустит же он в конце концов его с лестницы, по которой он поднимается. Мужчина под сорок лет, спускающийся и увидевший его, заулыбался, кивнул головой в приободряющем жесте, мол: «Жену нашёл? Молодец, хорошее это дело». Ну, как минимум, Уилсону так показалось, от чего желание взять и развернуться, не стучать в эту дверь прямо перед собой возросло – далеко не невесту он посещает, с какой стороны не посмотри. Ведь так? Да и что сказать? «Привет, я тут тебе цветы принёс, замечательно вчера поседели» или «Здравствуй, это тебе», а потом вручить? Лучше уж молча передать. Но что-то подсказывало: слова с тебя потребуют. Решает, что сейчас вот откроют ему и слова сами полезут. «Помни. Ты был готов драться и выгрызать себе место под солнцем. Ты и сейчас готов. И потом будешь готов. Давай, первый бой». Дверь отпирают, смотрят ожидающе, а слова убежали ещё дальше вопреки всему – догнать их не смог бы и лучший атлет мира, потому скромно умолчим о его тщетных попытках. -Привет, ты чего тут? – По счастливому случаю открывший ему Джеймс сильнее облокотился о косяк, немного вываливаясь на лестничную клетку, освещая остатками света из домашних окон. Солдат немного мнётся, - Ну? – его торопят. На свой страх и риск Уэйд протягивает ранее заведённую за спину руку с букетом, лицо потревоженного искажает выражение непонимания и смятения, на секунду брови сводятся в гневной эмоции, но быстро возвращаются к спокойствию, глаза смотрят выжидающе, ожидаемо Хоулетту нужны пояснения. – Это…? – Уилсон было открывает рот, издаёт какой-то кряхтящий звук и закрывает. – Я что, так страшно по утрам выгляжу? – Шутка работает, как и планировалось: снижает градус нервозности и переживаний, Уэйд на некоторое время улыбнулся, пока не начал отвечать: -Ну, вот, короче, вчера хорошо время провели, спасибо за ужин и всё остальное хотел тебе сказать, - чужая бровь вопросительно изгибается, прося уточнений. «Ты готов бороться, помнишь?», - а что? Тебе и Лоре, но всё же по большей части тебе. Ты ж вытерпел меня, балбеса, с кошкой той, с бара не постеснялся забрать к себе. Нормально же всё? – Джеймс кивает, ведёт себя чуток отстранённо, благодарит тихо в ответ, произнеся что-то еле разборчивое и закрывает дверь. «Победа?». Сердце не отпускает, оно ухает сильно, а на душе опять два состояния: и гора с плеч упала, от того, что смог, и непонятный осадок появился: это вот что значило? Как расценивать его реакцию? С надеждами на лучшее, как минимум, они завтра встретятся на работе, если, конечно, Хоулетт не решит взять больничный отпуск или провернуть что-то типа того, покидает подъезд, выходя вновь встречается взглядом с тем мужчиной, когда они проходят мимо друг друга он, видя подавленное состояние Уэйда и прибавляя скорый уход, спрашивает: «Отказали тебе?». Если бы он сам знал!