праздник блуждающих огней

— Сима, смотри какой череп! — заливистый смех Глеба отражается от стекол, химозных леденцов, страшных масок и звенит — звенит среди колокольчиков, декоративных ламп и в сердце Серафима. Кудрявый парниша держит и вертит в руках кривоватого вида череп, который, кажется, должен был быть ужасающе страшным, и честно признаться, Серафиму он не очень-то приглянулся, но Глеб… Глеб всегда умел смотреть на вещи под другим, Серафиму неясным и, видимо, без помощи парня недоступным углом. Под его обезоруживающим смехом несуразная и странная черепушка вдруг показалась Серафиму действительно безумно смешной, а то, как Глеб морщил и кривил лицо, пытаясь спародировать декорацию, заставили его хвататься за живот в сдерживаемом хохоте. — Жалкая копия и неповторимый оригинал — с тебя лепили, да? — сквозь попытки отдышаться хрипловато комментирует Серафим, на что парень надувается, напоминая теперь «страшный» шарик из ларька напротив, и Серафим вновь заходится в хохоте. А затем давится и начинает кашлять, согнувшись пополам. Глеб закатывает глаза, ставит несчастный обсмеянный череп на место под не очень довольным взглядом хозяина лавки и начинает стучать по спине Серафима, нарочно чуть агрессивнее, чем стоило бы. Затем они шляются в поисках хоть какой-нибудь простой воды, но накануне праздника все ларьки на Хэллоуинской аллее забиты всем приторно-сладким, ярко-цветным, ужасающе-кислым и мерзко-липким. С трудом найдя что-то хоть немного обыкновенное, а именно: воду со вкусом лимона и энергетики в halloween vibes банках, они продолжают похождения по аллее. Рюкзак Глеба уже забит разными разностями для создания атмосферы праздника в их уютном жилище, а Серафим увешан пакетами, но тем не менее они продолжают ходить и скупать всякую ересь. В самом конце улицы как-то обособленно стоит ларёк. Он с виду схож с тем многообразием, которое они видели до этого, но чем-то неуловимо отличается. Как-будто все те ларьки слишком искусственны, созданы, что естественно, для недели Хэллоуина, а этот… Действительно старый, потрёпанный, увешанный страшными декорациями сам по себе, годы напролет, а не лишь на сегодня, лишь ради денег. Он будто вылез из сказки, изнутри лучится атмосферой страха и обнимает истинным настроением хэллоуина, отталкивает и манит к себе. Глеб тут же отвлекается от диалога со своим парнем и тащится туда, как намагниченный. Дверь открывается с легким сопротивлением, деревянные половицы скрипят под ярко-красной подошвой, а на полке по правую руку сидит и встречает их, по всем канонам, иссиня-черный кот. Глеб видит его яркие голубые глаза и удивляется тому, как они похожи на радужки Серафима. Почему-то здесь шуметь не хочется, и странно-тихий Глеб проходит вглубь. Слегка растерянный Серафим следует за ним, ощущая на себе странно-осязаемый взгляд кота. Внутри ларек очень схож с тем, что они видели до, и Глеб расслабляется. Он размышляет о том, что хозяин этого места видимо очень фанатичен и любит хэллоуин, раз смог создать атмосферу, такую настоящую, проникающую под кожу и в кровь. Он рассматривает ряды декораций, не замечая, что внутри ларек аномально большой. Черепа-лампы, черепа-свечи, игрушки: мышки и крыски, уж очень реалистичные змеи, гирлянды-скелетики, разнообразные чаи и сладости. За действительно потертым прилавком стоит среднего роста Хозяин лавки, больше смахивающий на дедушку, чем на мужчину. — С мессой всех святых, — заменяя «день» на старо-искаженное «месса» шелестит он приветствие, когда парни подходят ближе. Глеб кивает, не решаясь сказать что-либо в ответ, а затем осматривает полки рядом с прилавком. Они все забиты тыквами Джека, разных размеров и даже форм, и что удивительно — с настоящими свечами внутри. Из тех светильников, что они видели, подавляющее большинство были с искусственным светом, что, естественно, удобнее и практичнее. Серафим берет ладонь парня в свою и, словив чужой взгляд, кивает на выход, безмолвно спрашивая, закончил ли он осмотр. Глеб слегка медлит, а затем берет в свободную руку небольшую тыковку с большой черной свечой внутри. Серафим залезает в карман, чтобы купить ему светильник, несмотря на то, что у них уже есть около 6 разных тыков. — Вам приглянулась одна из моих тыков? Серафим замечает, что «одна из моих» звучит так, будто это действительно принадлежащие ему, не продающиеся тыквы, а сам голос будто раздается со всех сторон одновременно. Он чувствует, что атмосфера праздника как-то сгустилась внутри, начиная поднимать характерную больше для Глеба паранойю. Встряхнувшись, он кивает в ответ на вопрос и ждёт озвучивания цены. Хозяин лавки впервые за все время поднимает на них взгляд. Серафима передёргивает. Пустая серая радужка окружает сузившийся зрачок. Мужчина обхватывает двумя руками тыкву, которую Глеб положил перед ним, и нежно гладит её подушечками огрубевших пальцев. — Хорошая. Вам подходит, — неожиданно заявляет он и протягивает светильник обратно Глебу. Тот берет ее и зажимает между грудью и предплечьем. Серафим удивляется его спокойствию и надеется, что Глеб слишком вымотался, чтобы замечать странности и параноить. Наконец они покидают странный ларёк и общим решением отправляются домой. Глеб быстро оттаивает, начиная, как и до крайнего ларька, шутить, улыбаться и лезть к Серафиму с поцелуями. Только не выпускает из рук тыковку Джека, что вполне оправдывается отсутствием места в рюкзаке и пакетах. Домой они заваливаются уставшими, но довольными, странное наваждение и неприятные ощущения от ларька, черного кота и Хозяина тыквенных светильников быстро размываются и стираются в памяти. Глеб блинчиком, то есть тыковкой, на кровати валяется, пока Серафим раскладывает продукты. Украшать они договорились вместе, потому он ждёт, когда Глеб отдохнёт. Дом медленно покрывается символами Дня всех святых — черными плюшевыми пауками, статуэтками черных котов, гирляндами-скелетиками, мрачными плакатами и тыквами, тыквами, тыквами… Серафим выкладывает на стол лёгкий ужин, пока Глеб раскладывает последние элементы декора и критично осматривает всю их работу, поворачивая на пол градуса статуэтки, двигая на два миллиметра свечки и поправляя плакаты на стенах. Тыковку с черной свечой внутри он ставит на тумбочку у кровати и осторожно поджигает фитилёк. Лёгкая радостная улыбка озаряет его лицо, и он уходит туда, где его ждёт любимые Серафим и еда. — Уже завтра все призраки выйдут, мухаха, — злобно хихикает Глеб, прыгая на своего парня со спины. — Страшно? — Очень, аж поджилки трясутся, веришь? — не поворачивая головы, отвечает Серафим. — Салатик будешь? — Буду, — роняет свою задницу на стул и притягивает к себе тарелку с хлебцами. Серафим ставит рядом тарелку цезаря и садится на соседний стул. Хэллоуин уже завтра, а Глебу не терпится начать уже сегодня, и он едва не прыгает со стула, перевозбужденный. То и дело отвлекается от еды, рассматривая украшения, которые развесил его парень, и довольно улыбается. Серафим целует его в висок, забирая уже пустые тарелки. Он сгружает их в посудомойку и утаскивает Глеба в спальню. — А прикинь, занимаемся мы… чем-то интересным, — лукаво улыбается Глеб, что лежит на уровне груди Серафима и вырисовывает на ней паучка пальцем, — а призраки смотрят и дрочат. Фу. — Спи давай, хлебушек, — ласково отвечает Серафим, игнорируя уже десятую шутку в этой теме. Глеб ворча сопротивляется, хотя глаза закрываются сами. Серафим притягивает его ближе, кладет подбородок на макушку и шепчет что-то, что сонный мозг Глеба уже не в состоянии переварить. А в темном кошмаре его пытается сожрать и переварить большая страшная Тыква Джека. Глеб падает в ее раскрытую, жуткую зубастую пасть и резко просыпается. Сердце выпрыгивает из груди и норовит отказать в следующую же секунду. Крепкие руки душат в объятиях, и Глеб бьется, как рыба на суше, пытаясь вырваться и вдохнуть. Серафим сквозь сон недовольно его отпускает, обвивая руками свою подушку. Глеб продолжает изображать рыбу, часто и резко вдыхая через рот. Чуткий Серафим наконец открывает глаза и привстает. Видя состояние, близкое к истерике, он вытирает голову и шею мокрого от страха Глеба первой попавшейся под руку тряпкой (читать как: собственной футболкой), укрывает плотнее пледом и шепчет, как мантру, его имя и «все хорошо; сон, это просто сон, я рядом». Заснуть Глеб оказывается уже не в состоянии, он закидывает часть своего пледа на Серафима, ползет через него под одеяло парня и обвивает его тело, как коала, руками-ногами, обещая прилипнуть к нему с концами. Серафим, тем не менее, засыпает, и Глеб считает его вдохи-выдохи следующие два часа, пока тот не просыпается вновь. Утро выходит скомканным, ещё с мерзким осадком от сна, но Серафима быстро втягивает Глеба в бытовые дела, чтобы отвлечь и вернуть настрой Хэллоуина. Глеб ответственно на все поручения отвечает, бегает с помощью, и Серафим даже допускает его до кухни, но только до базовых мероприятий, типа нарезки овощей. Внешне Глеб выглядит уже намного лучше, радостнее и «праздничнее». Приглашение на общее празднование от Андрея они игнорируют, обещая, впрочем, присоединиться к ним завтра, и весь день лениво готовят праздничный ужин, успевая при этом опробовать все, и Глеб задаёт закономерный вопрос: зачем им ужин, если они уже все поели? Серафима выдает ему подзатыльник, напоминая, кто вообще первым придумал праздновать чертов Хэллоуин. Глеб бурчит на «абьюз» и дуется, получив по рукам за попытку залезть в очередной салат. — Иди пока, принеси тыквенные свитеры из шкафчика, — Серафим кладет на стол последнюю пиалочку с виноградом. Глеб успевает умыкнуть одну гроздь и лопает ее по дороге в спальню. А затем она оказывается безбожно рассыпанной по полу на пороге комнаты. Глеб восковой статуей замирает, взглядом затравленного зверя глядя вглубь спальни. В его глазах там расплывается черный туман, он кажется живым и голодным, пуская короткие и длинные протуберанцы в сторону выхода, в сторону Глеба, желая его поймать, захватить, поглотить, сожрать. Паника, казалось, вросла в него ветвистыми корнями, обвила мышцы, вены и органы, а сам он, этими самыми корнями врос в пол, не в состоянии двинуться, закричать, закрыть глаза, перестать существовать. Обвившие его поперек живота крепкие руки и привычное прикосновение губ к виску стали маяком, вернувшим его из вакуума панического ужаса и черных протуберанцев. — Глеб. Глебушек, котёнок мой, — звал его все громче Серафим, — слышишь меня? Это я, я рядом. Пожалуйста, маленький, смотри на меня. Глеб смотрел на жадно бурлящую тьму в глубине самого теплого места в доме. Он слышал Серафима, но тело будто онемело, а затем резко, бесконтрольно дернулось в сторону спальни. Серафим наконец, понял, в чем проблема, и с оглушительным грохотом захлопнул дверь в комнату. Глеба почти сразу отпустило. Тело обмякло, он повернул голову и молча упал в подставленные объятия. Серафим осторожно, но крепко обнимал его поперек спины. Глеб не любил лишних движений в объятиях, но сейчас, сквозь странное марево в голове, был безумно благодарен тому, что Серафим постоянно гладил его по спине и бесконечно целовал в макушку, ни на секунду не давая забыть, что он рядом. — Как ты, Глеб? — осторожно, но настойчиво спросил Серафим, чуть отодвигая парня от своей груди. — Я… — не знает, что ответить и как объяснить происходящее, чтобы его не сдали в психушку, — мне… лучше. Пойдем, пойдем… на кухню. Серафим не стал настаивать, отвел парня на кухню, посадил на стул и вернулся обратно, сам не понимая, для чего конкретно: принести уже злосчастные свитеры, которые Глеб сам выбирал, или посмотреть и понять, что вызвало такую реакцию. Спальня была все такой же, какой они оставили ее с утра. Стены украшены в бумажные гирлянды из летучих мышей, на полках статуэтки, а на кровати беспорядок из пледа и одеяла. Серафим не понимал, что же так напугало Глеба, но решил не задерживаться, чтобы парня одного на кухне не схватил инфаркт. Отрыв два свитера с тыквами, он прикрыл дверь в спальню и вернулся к Глебу. Тот уже пришел в себя и почти лежал в тарелке со сладостями. Серафим натянул на него черно-рыжий свитер, сам успевший облачиться в символ праздника по дороге от спальни до кухни. Глеб парню сесть на стул сразу не дал. Кряхтя, он притянул стул к себе, усевшись сразу на два, а затем соорудил такую же конструкция рядом — для Серафима, и усадил его туда. Пока Серафим ворчал на причуды любимого парня, тот выбрал и поставил на плазму страшный, атмосферный фильм, несмотря на то, что беспокоящийся за его нестабильное состояние Серафим предлагал заменить страшное на что-нибудь приятное и спокойное. Глеб в ответ на это молча отобрал пульт и сел искать фильм. Тяжело вздохнув, Серафим придвинул свои два стула ближе к двум Глеба и позволил ему на себя прислониться. Вечер проходил спокойно. Правда, какие-то дети успели до смерти напугать Серафима, постучавшись в окно, а не дверь, за сладостями. Отсыпав каждому по горсти, Серафим готов был выключить везде свет, дабы отогнать других детей, но Глеб рассудительно пояснил, что в страхе и неожиданностях и скрыта вся суть Хэллоуина. А потом добавил, что отсутствие света детей не остановит. Серафиму пришлось согласиться и продолжить просмотр фильма, что уже вышел на финишную прямую. Они успели смести половину стола, испачкаться в тыквенном пироге, который зачем-то купили, хотя оба и не любили, облить пол липко-сладкой жижей и разбить одну из тыков. Глеб сопротивлялся уборке в день праздника, но Серафим всё-таки заставил его помочь прибрать засранную кухню. К концу уборки Глеб надулся, как ребенок, сам не понимая, что его так выводит из себя. Желание беситься и ругаться на всё вокруг было достаточно привычным для него, но что-то неприятное «скребло на сердце». Тяжко вздохнув, он взял в ладонь руку Серафима и потащил за собой. В ванной они закинули в стирку все, обо что приложился несчастный тыквенный пирог. А затем Глеб завалился в душ, скромно попросив Серафима подождать за дверью. Тот закатил глаза и вышел, позаботившись, впрочем, о том, чтобы принести кудряшке полотенце. Пока Глеб плескался, Серафим привел в адекватный вид их спальное место и выключил свет, оставив многочисленным свечам и гирлянде обеспечивать уютный полумрак. Глеб приполз в спальню в одном полотенце и завалился на середину кровати, разведя руки в стороны. Серафим легко шлепнул его по оголенной заднице, словно обещая веселое продолжение ночи, и утопал в душ. Парень остался один в окружении огней ночи всех святых. Серафим чаще всего принимал быстрый душ, в отличие от Глеба, что нежился под горячими струями целую вечность, потому ходили туда они именно в такой очередности. Если Серафим будет помытый ждать Глеба, то просто уснет, расслабившись после душа. Так Глеб и лежал, со временем свернувшись в клубочек на кровати, как яйцо в гнезде. Странное ощущение на периферии жгло едва-едва, но обращало на себя внимание, не давая сконцентрироваться на чем-либо другом. Как человек, наученный опытом, чувствует надвигающуюся мигрень, так и Глеб ощущал, что на него надвигается какая-то волна; как-будто из-за темного угла выглядывают страшные тени, чьи-то липкие, хваткие руки, что норовят схватить и утащить в никуда. Глеб попытался прийти в себя, начать понимать, что вообще не так, встряхнув головой, но сознание будто затуманилось. Между извилин затекла одна из тех липких гадостей в цветных бутылках, что отличались особенным разнообразием на полках ларьков. Ему казалось, что он сам тонет в сладкой жиже, тыквенном рагу, которое вместе по приколу попробовали с Серафимом. Серафим. Имя зарябило перед глазами, будто слегка сдергивая пелену с мозга, и взгляд Глеба на секунду прояснился, как гениального ученого озаряет решением трудной задачи. Но и имя размылось, как Глеб расплылся по кровати. Он извернулся, как уж, по простыням, тяжело вздохнул, перебудив этим наверное весь мир, положил голову на свои руки и сделал главную ошибку — посмотрел в зеркало. В углу комнаты клубилась тьма. Та самая, которой он испугался не так давно. Маленьким живым комком она резвилась в углу между стенами и полом, за спиной Глеба, а затем резко выросла вдвое, начиная бурлить будто в агрессии. Глеб вновь застыл, завороженно глядя на то, как она стремительно растет, заполняя собой все больше пространства. Липкий страх проник под кожу, заставляя замереть в одной позе, и Глеб с животным ужасом осознал, что не может даже пошевелиться. Только смотреть, как на него медленно двигается собственная смерть. Ужас заполз в самые недра, затвердел внутри сердца, и Глеб все не понимал, почему оно ещё не остановилось, почему не позволило ему закрыть глаза и перестать видеть-слышать, безропотно ждать, пока тьма его поглотит. Он не услышал привычных шагов по полу, не сразу ощутил ещё мокрое, горячее тело над собой. Глаза были прикованы к клубу тьмы, что своими волнообразными лапами ласкал ножки кровати, подбираясь к нему все ближе, почти касался его ног, свисающих с кровати. Крепкие руки притянули его на середину кровати, широкая ладонь упала на глаза, перекрывая вид на что-либо, кроме черной слепоты, и Серафим буквально подмял его под себя, резким движением укрывая с одеялом. Глеб затрясся осенним листком под ними, сжимая себя руками в дрожащих объятиях. Серафим явно что-то говорил, Глеб понимал это, но не слышал ничего, кроме судорожных ударов собственного сердца, что разгоняло кровать по телу, а вместе с ней и адреналин, и холодный ужас, медленно замораживающий его изнутри. А жар, почти плавящий воздух вокруг, не помогал никак. Совсем. Глеб казался самому себе замертво застывшей сосулькой, что лёгким звоном раздается на округу, стоит лишь щелкнуть по ней пальцами. В момент, когда оледенение вдруг отпустило, Глеб взмолился, чтобы оно вернулось обратно, потому что в ту же секунду его накрыло жесточайшей истерикой. Слезы текли беспрерывно, грязно-мокрым морем по щекам, шее, впитываясь в подушку и часть одеяла, а когда Серафим прижал его ближе в объятия — ему на крепкую грудь и в простыни. Его било крупной дрожью, а сознание, казалось, расщепилось на миллион осколков, потому что он чувствовал слишком много и сразу: все ещё текущий по венам мерзкий, раздирающий страх, бесконечную тоску, боль и где-то на периферии — вину за все происходящее. Хотелось отключиться, но не получалось. Как всегда. У него никогда ничего не получалось. Слабый, беспомощный и бездарный, жалкий и во всем виноватый. А затем в его сознание пробился первый звук, принадлежащий не ему. Глеб двинул головой, как кошки ушами-анализаторами на звуки вокруг. Он услышал свое имя, произнесенное не злыми голосами в голове, а… Серафимом. Слезы текли, не спрашивая у Глеба его мнения, и он молча поднял голову, в темноте одеяла не различая ничего более силуэтов. Серафим догадливо скинул его с их голов, тут же беря лицо парня в свои руки. На него смотрели зареванные карие глаза, почти черные из-за расширенных от страха и темноты зрачков. Из глубин их будто билась судорожная просьба помочь, спасти, и Серафим прижался к нему вновь, целуя в лоб. — Глеб, Глебушек, скажи мне, что с тобой, как тебе помочь? — его дрожащий от напряжения голос стал почти маяком для теряющего себя полностью Глеба. — Н-не зна-аю, — раза с пятого разлепив слипшиеся губы, прошелестел Глеб, вновь вжимаясь Серафиму в грудь. Тот вздохнул, а затем, помогая себе руками, положил Глеба на себя верхом вместе с одеялом, пока он продолжал беззвучно плакать, обвив его руками на манер коалы. Глеб не терял чувство времени, оно отсутствовало у него совсем. Он не помнил, день сейчас или ночь, даже близко не предполагал, сколько сейчас времени. Слезы наконец-то перестали течь, казалось, что он вырыдал трёхгодовой запас за один вечер. Страх пропал, сердце билось размеренно, но внутри будто проделали дыру, вырвали оттуда все и оставили так жить. Ужасающая пустота, ощущение безнадёжности и тоска казались не лучше того, что он испытал до. Обессиленный, потерянный и убитый он полусполз с Серафима и полез к нему с поцелуями, вжимаясь кожа к коже так, будто хотел слиться с ним в единое целое, как расплавленными слитками. Серафим находился в ощутимом шоке, но послушно подставлялся под тонкие губы, а затем целовал в ответ, каждый миллиметр, ни на секунду не выпуская Глеба из рук. Казалось, что они нежились так целую вечность, и Глебу полегчало. Слезы засохли на щеках, въевшись в кожу. Глаза могло бы жечь от света, но Серафим слишком чутко выключил его, оставив лишь звёздочки пламени и гирлянд. Тяжесть от истерики осела на стенках лёгких, мешая спокойно функционировать. В какой-то момент, который не успел осознать и поймать, Глеб оказался снизу, подмятым под Серафима, без полотенца и одеяла, что осталось под ним, создавая мягкий уют вокруг. Поцелуи парня стали настойчивее и глубже, язык исследовал рот, а руки ползли по коже, вызывая дрожь и обжигая несмотря на и так высокую температуру тела. Жар, уже вполне себе характерный, затлел внизу живота, а когда Серафим оторвался от губ и ощутимо прикусил кожу на шее — вспыхнул красивым неконтролируемым огнем внутри. Глеб ничего более бесконечных объятий и не планировал, но у Серафима было свои планы, в которые планы другого не входили. Горячие ладони скользнули вниз, настойчиво, но мягко раздвигая ноги в стороны, пока губы ни на секунду не отрывались от губ, целуя, покусывая и ласкаясь языками. Серафим привычно дотянулся рукой до тумбочки, разлил смазку по пальцам, но Глеб осознал из этого только неприятно-прохладное и влажное ощущение фаланг, осторожно проникнувших внутрь. Мышцы легко поддавались из-за активной половой жизни, потому Серафиму не нужно было много времени. Однако, он не спешил, бесконечно покрывал поцелуями лицо Глеба, что откинул голову и негромко постанывал, рукой свободной водил по наэлектризованной коже — от плеч до талии, и пальцами внутри растягивал долго и настолько осторожно-ласково, что у Глеба защемило внутри от слишком теплых чувств к парню. Сверхдолгий парад нежности и тактильности втягивал Глеба в большой, теплый, уютный и полный любви кокон, и он опускался туда без страха и паники, доверяя Серафиму не только тело, но и всю жизнь, доверяя больше, чем себе. И это было видно в глубине карих глаз сквозь прикрытые от удовольствия веки. И Серафим отвечал ему твердым, непоколебимым взглядом, что светилось обещанием всего, надеждой и любовью. И в этом мареве Глеб не сразу ощутил первый, осторожный до умопомрачения, крохотный толчок внутрь, что запустил по телу лёгкую волну жара. Головка скользнула по влажным от смазки стенкам туда-обратно, настойчиво раздвигая стенки, что сжимались рефлекторно вокруг. Глеб гортанно простонал, когда она вжалась в чувствительную простату, пуская искорки удовольствия по телу. Серафим отстранился, затем притянул к себе Глеба за бедра, насаживая до упора вновь, и взял умеренный темп, не забывая целовать выразительные скулы, нос и тонкие губы, так манящие к себе при каждом взгляде. Он гладил парня по бедрами, пальцами нежно водил по поджарому животу и просто любил. Парень двигался ритмичными толчками, но медленно и тягуче, нежно, не переставая касаться везде и сразу, создавая мир из вечной ласки для своей кареглазой любви. Глеб чувствовал его руки везде, в каждом кусочке худого, разгоряченного и особенно чувствительного тела. Ощущал нежные поцелуи по лицу, жадные касания губ к губам и горячие игры языками, лёгкие укусы, почти сразу стирающиеся с кожи. Чувствовал сводящие с ума толчки, что с определенного момента попадали только точно по простате, доводя до беспрерывных стонов и судорожного «Сима-Сим-Серафи-и-им…». Глеб притянул к себе Серафима за шею, слепо впечатавшись искусанными губами в его губы, целуя как в последний раз, пока лёгкие не сгорели к чертям и призракам от нехватки кислорода. Серафим же вжал его своим телом в кровать, больше не выходя ни на секунду, и мелкими, быстрыми толчками бросил за край, даже ни разу не коснувшись истекающего члена парня. Глеб закусил кожу на его плече, глуша протяжный стон и разрываясь на части, буквально разрушился на атомы, умирая под эйфорией сносящего сознание оргазма. Он не ощутил, как следом за ним за край от слишком сильно сжавших член стенок упал и Серафим, изливаясь в презерватив внутри него. Зато почувствовал, как уютно-тяжелое одеяло накрыло с головой, как на грудь привычно легла родная рука, а к виску в поцелуе длинною в вечность прижались теплые сухие губы. И сознание распалось на осколки, унося в долгожданную, обволакивающую все и вся тьму. Черная свеча внутри настоящей тыквы резко потухла, будто от порыва чьего-то резкого дыхания, и потухли ее страшные глаза, так пристально наблюдавшие за Глебом с самого начала их встречи. И только свет праздника блуждающих огней освещал самое теплое место в их доме.