праздник блуждающих огней

— Хэй, врубите погромче, — слышится крик почти у самого уха, и Артем слегка морщится, оглохнув на короткие секунды. Праздник идёт своим ходом, вип-зал арендован на двое суток с учётом тех, кто подойдёт не в сам праздник, а днём позже, как, например, двое псовых — Серафим и Глеб, одетые вместе как древнегреческий Цербер. Только из двух голов. Артем может ответственно заявить, что их на тему желательности полиаморных отношений застебала уже половина тусовки. А Юре при этом предложили стать той самой третьей головой, потому что из всей тусовки костюмом волка больше всего подходил именно он. Правда, он был в паре с Артёмом, который был одет в выпотрошенного этим самым волком барашка. В общем, все в вайбах их отношений, на тему чего стебалась оставшаяся половина народа. Артем все шутки сносил с хитрой улыбкой, потому что парный костюм ему нравился. Вся кровяка и кишки, прелесть же. Юре было не то чтобы плевать, но он без проблем пришел бы и без костюма, абсолютно не ощущая себя неловко — за этот кристаллический похуизм в том числе его и любил Артем, слишком помешанный на том, чтобы все было хотя бы относительно идеально. Тем не менее, мозги у Юры были, и он прислушался к доводам Артема и, как главный ответственный за мероприятие, ограничил количество алкоголя на человека, чтобы за двое суток никто не убился, не оказался изнасилованным, а здание элитного клуба не разрушенным в щепки. Юра, конечно, в своем решении сомневался, но благодарно-влюбленный взгляд Артема со стороны это скрасил, так что всем недовольным он махал ручкой и в сторону выхода. В общем, празднование Хэллоуина шло своим чередом. Серафим стоял у барной стойки, перекидываясь словами с Андреем, что стоял на месте отошедшего куда-то (читать как: потрахаться) бармена и профессионально крутил в руках шейкер, взбалтывая для друга… что-то. Как выразился сам Андрей — секретный рецепт, от шефа. Серафим косился слегка напряжённо, но явного недоверия не высказывал. Андрею он мог доверить многое. Может из-за их прошлых отношений, которые были продолжительными, взрывными и уютными, что до сих пор отзывалось теплом в груди при воспоминаниях, может из-за того, что Андрей сам выглядел настолько безобидно, что шейкер в его руках не выглядел как орудие убийства. Впрочем, пьяный уже мозг сейчас концентрировал Серафима на руках бывшего парня и нынешнего друга, вкидывая воспоминания о том, как эти руки хорошо сжимались на нем. — М-да, — прокомментировали остатки разума Серафима происходящие в мозгу события. — Держи, — привычно раскатал «р» Андрей, толкая к другу коктейль. Глеб ныл. Долго, нудно, как может ныть только пьяным: повиснув на локте, как репейник, и бурча при этом что-то нечленораздельное. Он все ещё хорошо помнил произошедшее в ночь с хэллоуина на первое ноября. Воспоминания правда не давали понимания абсолютно. Та самая злополучная тыква к «утро-дню» сгнила, а свеча внутри рассыпалась на большие куски, что в свою очередь осыпались мелкой крошкой, как остатки угля от костра. Посмотрев на остатки светильника, они соотнесли происходящие с Глебом странности, тот истинно-хэллоуинский дом с Хозяином тыкв и пришли к выводу, что всему виной действительно сгнившая тыква. И выкинули ее. Цитируя Серафима: «Ну нахуй этот хэллоуин в общем и тыкву в частности». Потом они, конечно, остыли, понимая, что праздник виноват, но косвенно, и на тусу всё-таки пришли, сменив, разве что, костюмы. Изначальный план на костюмы Дьявола и Джека — того самого, в честь которого и прозвали светильники, на фоне произошедшего показались… не очень хорошей идеей. Потому они выбрали Цербера, абсолютно не смущенные отсутствием третьей головы. Особенно надоедливым Глеб злобно цедил, что это место легко занять, угрожая утащить в одну из комнат и выебать — так сказать обряд посвящения в роль третьей головы. В другой ситуации это было бы смешно, но Глеб был слишком расшатан ситуацией и зол, потому ругаться с ним не торопились. Да и стоящий рядом не менее агрессивный на ту же тему Серафим мотивации не добавлял. Впрочем, серьезных конфликтов не происходило, достаточно уютная атмосфера сглаживала все углы, а угроза Юры выкинуть любого, устроившего что-то громче обычного спора — успокаивала лучше всего. А напившийся Глеб растерял весь злобный напал, повиснув на руке Юры, что поддерживал его рукой за спиной и удивительно терпеливо выслушивал, умудряясь что-то понимать и отвечать. Талант понимать пьяного Глеба — очень редкий дар, доступный только тем, кто был в отношениях с кудряшкой продолжительное время. К концу своей грустно-пьяной тирады Глеб почти сполз на пол, потому Юра подкинул его, как пёрышко, и потащил к Серафиму, что странно хлопал глазами, попивая коктейль — судя по хитрой моське рядом — авторства Андрея. Юра хохотнул, в свое время тоже попробовав этот чудо-напиток. — Это что, он умудрился договориться с кем-то и выпить больше положенного? — улыбнулся Андрей, наблюдая за разворачивающейся драмой. — Да я нормально, — достаточно здраво, насколько это вообще возможно, отозвался Глеб, отлипая от Юры. — Серафи-и-им, я скуча-а-ал. Глеб улыбнулся криво и оттого особенно мило — по мнению пьяного Серафима, конечно, — и упал в его объятия, как маленький медвежонок — коалка. Серафим прижал его к себе, поглаживая ладонями по спине. А Юра со спокойно душой оставил их нежиться, возвращаясь на свое место у стены, откуда ему было видно весь зал. Но на половине пути его остановила отнюдь не уютная идиллия, которую он оставил за спиной, а картина куда хуже, от чего в крови забурлил страшный коктейль из гнева, ревности и желания разорвать — иронично под стать его костюму. А алкоголь подкидывал в этот горящий коктейль дров. Артем, его Артем сидел на одном из кресел, что полукругом ограничивали часть зала вокруг низких столиков, а рядом вился какой-то… хер. Лицо было смутно знакомым, хотя договаривались звать общих друзей и товарищей, чтобы праздник был максимально уютным. Тем не менее, то ли парень был действительно Юре не знаком, то ли алкоголь смазывал все лица до неузнаваемости, а может быть дело было в призме ревности и гнева, через которую сейчас смотрел Юра. В общем, выкинув все остатки рассудка за дверь к тем, кто были против ограничения алкоголя, он нахохлился и почти тараном пошагал в сторону Артёма и предположительной жертвы насилия. Но буквально за метр до той точки, откуда его парень уже мог увидеть надвигающееся торнадо в лице Юры, он остановился. В пьяном мареве сознания вспыхнули большие и грустные Артемовы глаза, что каждый раз отравленными кинжалами по сердцу Юры. Артем очень не любил открытых сцен и тем более драк, особенно с участием своего парня и сильно расстраивался, когда Юра что-то импульсивно косоебил из-за него. А Юра Артема любил и старался немногочисленные задевающие его моменты сглаживать, как мог. Потому он вдохнул, заталкивая коктейль эмоций немного глубже, и подошёл к диванчикам более спокойный шагом. Артем увидел его и расплылся в такой радостной улыбке, что сердце у Юры сжалось, после начиная биться чуть быстрее. Не обращая внимания на назойливого парня, которой почти навалился ему на плечи со спины, Артем встал, когда Юра подошёл к ним в упор, и буквально впечатался телом в тело, обвивая шею руками. Юра привычно обхватил его ладонями за талию, подтягивая к себе, злобно зыркнул на незнакомого всё-таки парня, а затем гнев и ревность вновь вспыхнули внутри — назойливый парень усмехнулся слишком победоносно и зашагал в сторону, бросив которое «до встречи, сладкий» Артёму. Алкогольная пелена накрыла мозг по-новой вместе с собственничеством и злостью, Юра подхватил и почти на себе понес Артема в одну из комнат, которую занял заранее для… всяких непредвиденных ситуаций. Прямо как эта. Артем слегка недоуменно воспринял его активность, но привычно не сопротивлялся, с интересом ожидая того, что задумал парень. Одна из многочисленных комнат встретила их полумраком и синим светом лент по всему периметру. Артем с рук Юры приземлился спиной на спинку дивана и едва успел раздвинуть ноги, когда между них приземлилось чужое колено, а с двух сторон от головы — крепкие руки. А острым взглядом голубых глаз, как вишенкой на торте, завершил действие, заключив Артема между собой и диваном. Артем видел в голубых радужках плещущуюся злость, но не совсем понимал причины, или… Юра целует всегда до сбитого в хлам дыхания. Подминает своими губы Артема, кусается, между проникает языком и — по зубам, сталкивается с чужим, сплетается и все эмоции будто дает ощутить на вкус; так, что Артем даже не кусается в ответ, чувствуя, что Юре надо — показать, доказать и присвоить, хотя Артем и так только его. Рукой за подбородок и тянет выше, вслед за собой, из-за чего Артем выгибается, не хочет разрывать поцелуй — слияние губ, языков и дыхание общее на двоих, или его отсутствие — тоже на двоих; поцелуй, полнее и ближе которого только их секс — всегда со страстью и жадностью, даже когда нежно, даже когда это быстрая дрочка друг другу, даже-даже-даже… Как драже на зубах скрипит кожа дивана, потому что Артем скользит по ней — Юра до крови прикусывает его губу, а потом спускается вниз и царапает зубами кожу шеи. Руки спускаются ниже, натыкаясь на детали костюма — чужого и своего, — и Юра бесится. Артем ловит себя на мысли, что это слишком подходящее под суть костюмов, а кровь на губах лишь скрашивает и обостряет, пока он ощущает себя жертвой под напором парня — и это плавит, до безумия в крови и жмущей тесноты в штанах. Он снимает, осторожно, но быстро, как вообще может, наряды сначала с себя — позволяя касаться Юре, а потом, не без труда, уже с него — позволяя чувствовать себе. Всё. Жар крепкого тела напротив, зубы и сбитое дыхание на своей коже, потому что Юра вновь лицом в его плечах, кусает, едва зализывая следы, спускается все ниже и ниже, сжимая тело до боли и жалкого удовольствия от чувства принадлежности. Ноги сводятся на чистых рефлексах, но не до конца — мешает Юра, что кусает в оголенное бедро, оставляя наливающийся кровоподтек. А затем поднимается, вновь подминая поцелуем под собой, в этот раз рукой по шее и душит, зная, что Артема ведёт слишком сильно, что ему нравится слишком сильно — и слишком довольно ухмыляется, слыша задушенный стон прямо в поцелуй и язык, мажущий по его губам. Сильный рывок — отрывает от дивана и разворачивает, впечатывает в спинку животом и стоящим членом, что пачкает кожу в предэякулят. Артем скулит едва слышно, прогибаясь в спине — под движения горячей ладони от шеи до поясницы — чем выпячивает задницу навстречу жадному Юре. Шуршит пакетик, и вязкая смазка течет между ягодиц, вызывая табун мурашек по телу. Контрастно-горячие пальцы, три, чтобы наверняка — растягивают до легкой боли — Юра нетерпеливый, но все еще аккуратный, не переходя границы, на уровне той самой остринки, что Артёму слишком нужна. Находит простату и давит — Артема лужей, Артема в лужу, и боль смазывается от пронзающего все тело удовольствия. Насаживается на пальцы глубже сам, выгибаясь и выстанывая по буквам чужое-родное имя. Юра сам на грани, пальцы покидают нутро с грязным звуком, но им слишком плевать — Артёму пусто внутри и по всему телу, а Юра на мгновение залип на слишком красивую картину перед собой — светлая кожа на фоне темных красок комнаты, изящное и гибкое тело под отблесками огней, извивающееся от желания — жадного желания его внутри, в самой глубине, и крышу срывает, и Юра срывается. Толчок на половину и ещё один глубже — почти сливаются в один, и Артема почти выламывает оттого, как хорошо и правильно; как необходимо и горячо внутри распирает крупный и толстый член, как стенки сжимаются рефлекторно, позволяя ему ощутить каждый миллиметр, каждую выпирающую вену и головку, что впечатывается в чувствительную простату, размазывая его бессильно — упал бы, но Юра держит за талию, контролируя процесс. И выскальзывает почти полностью, оставляя ужасно-пустое ощущение, и толкается обратно до безумия плавно, на всю длину и до звезд перед глазами. Артем сжимает руками спинку дивана, в попытках удержать тело, что трясет крупной дрожью — а ведь только начали. Хотя по внешнему виду и количеству алкоголя в крови понятно, что надолго не хватит обоих. Потому срывают удовольствие и забирают каждую секунду, каждое движение и касание. Широкими ладонями по талии и бедрам, насаживая резче, грубее, глубже, крупным телом — худое и изящное в диван вжимая, и почти шепотом на красное ухо «только мой». Два слова — и внутри пожар ярче и сильнее в раза два, обжигая тело и воздух вокруг — потому что между воздуха уже нет. Только тело к телу, кожа к коже, и мелкими быстрыми толчками в самую глубину, правильно и нужно, пока стенки сжимают с силой, будто намереваясь никогда не выпускать из себя. Сливаются в одно целое, теряя личности и имена, оставаясь только желанием, жадностью и желанием забрать все. И забирают: Юра чувствует, что близко, и обхватывает чужой, до боли нуждающийся в касаниях член. Артем распален настолько, что плевать на резкие, отрывистые движения руки, чувствует близость оргазма и падает с гортанным стоном, пока Юра входит до основания, вжимая его едва ли не до хруста в диван, кусает в плечо до ослепляющей, кидающей ещё дальше боли и падает следом. Темнота вспыхивает ослепительным белым и вновь погружает в кромешную тьму, оставляя хриплые, отрывистые попытки дышать на двоих — единственным признаком жизни в схлопнувшемся к чертям мире.