Красота в глазах смотрящего

Чу Ваньнин не знает, как они приходят к тому, к чему приходят, но спустя сутки они сидят в той самой беседке на озерах — и Мо Жань неустанно ловит его кисть, чтобы прижаться к ней щекой. Глядя на кружево ресниц, опущенных каждый раз, чтобы не так заметны были блестящие счастьем глаза, Чу Ваньнин хочет беспомощно оглядеться по сторонам, и спросить, неверяще тыча себе в грудь: он что, действительно вчера согласился с бухты барахты начать отношения? С собственным бывшим учеником? С почти воспитанником, чьим опекунам он приходится другом и почти родственником? С ума ли он сошел, или вдруг вчера случилось солнечное затмение, лишившее мир — света, а его — ясности ума? Кажется, в один прекрасный миг он наткнется на зеркало, посмотрится — и вместо своей головы увидит ослиную морду, прямо как в мультиках. Чувство обострения собственной глупости не отпускает, даже если вчера, во время разговора о природе симпатии, Юйхен был стопроцентно уверен, что терять ему все равно нечего, а падать ниже — уже некуда. Но новый день заталкивает его в сомнения по самые уши, и пока Мо Жань не верит в случившееся от счастья, вчера выразившееся в кружении Чу Ваньнина на руках, сам Чу Ваньнин подозревает себя в приступах слабоумия, вылившихся в то, что он добровольно дал согласие на столь сомнительную авантюру, как партнерство. С собственным боссом. А это уже служебный роман. — Через сколько писать заявление об увольнении? — спрашивает он машинально, ухватив мысль за хвост, задумчиво гоняя овощи по тарелке перед собой, и приходит в себя только когда Мо Жань рядом озадаченно интересуется: — А зачем тебе увольняться? — и да, Мо Жань все еще вынужден тратить силы, чтобы не обращаться к нему на «вы». И этот вопрос, такой прямой и бесхитростный, ставит Чу Ваньнина в ступор, напоминая о том, что их общению словами через рот на личные темы — первые сутки. И что Мо Жаня вне образа ученика, а потом начальника, да еще любимого племянника Сюэ Чжэнъюна, Юйхен не знает вовсе. Для Чу Ваньнина все логично: служебный роман, а вместе с тем репутация и доброе имя — не совместимы, и даже в одном предложении звучат дико. Но для Мо Жаня все логично с совершенно новой стороны: в конце концов, семья Сюэ привила ему привычку идти и охватывать те сферы профессии, которые еще не освоили прочие родичи. Семейный подряд — вот, что значит для него присутствие Чу Ваньнина в новом качестве, на месте, которого его никто не лишал — особенно после того, как Мо Жань оказался на больничном; а уж после того, как все вывернул и вымазал грязью Ши Мэй — вдвойне. То есть пока Чу Ваньнин рефлексировал, что ему не следует заниматься чем-то общим с Мо Жанем, ибо два повара на кухне — это к ссоре, Мо Вэйюй восторженно плавился от перспективы чувствовать поддержку партнера. Он даже собрался выделить для Чу Ваньнина долю, чтобы наверняка донести серьезность своих намерений! Ваньнин открыл рот, чтобы спросить, откуда такая наивность и готовность делиться властью — с Сун Цютун он что-то не припоминал у парня подобной сговорчивости, тот разве что огнем не дышал, когда она попыталась отсудить у него имущество по браку, — но Мо Жань объяснился быстрее: — Учитель, вы путаете желание добровольно разделить бремя власти — и попытку эту самую власть украсть. Начнем с того, что мой брак изначально строился на лжи: Сун Цютун пришла к мадам и заявила, что у нас была связь, что она ждет ребенка, и что я ее едва ли не обесчестил — и все это в свои неполные двадцать лет. Чу Ваньнин, приподнявший брови еще в начале фразы, к концу вытаращился так откровенно, что Мо Жань безрадостно ухмыльнулся. — О, так вы еще и не в курсе этой прекрасной истории. Устраивайся поудобнее, драгоценный учитель: нас ждет погружение в незабываемое дерьмо, начало которого, я уже даже не удивлюсь, вполне мог подстроить Ши Мэй — и за давностью лет позабыть свою причастность. История была стара как мир: золотая молодежь в лице Мо Жаня и Сун Цютун познакомилась на афтерпати и даже не ограничилась кивками друг дружке. Саму причину сбора Мо Жань даже не запомнил — он проспал от прибытия до закрытия, и только когда вокруг заманчиво зазвенели бокалы, открыл глаза — и оказался в мире, от серьезного мероприятия далекого. — Я к тому моменту затолкал свою сопливую влюбленность туда, куда дядя так старательно ее вбивал, — пояснил Мо Жань без толики юмора на лице. — Еще у меня зудело постоянно — с таким либидо выходить в люди противопоказано, потому что стояло у меня чуть ли не круглые сутки, только повод дай. И в ту пору, можно было бы думать, что меня опаивают, если бы не чистые анализы — а сдавать их после пеших эротических туров приходилось литрами. Но выбирая между жизнью ебливого кобеля и злобного гремлина, стремящегося сцепиться с каждым, кто просто дышит, приходилось выбирать первое — это, вроде как, простить проще. Так я тогда думал. Чу Ваньнин помянул добрым словом способность мадам Ван и ее супруга профессионально скрывать важные факты от общественности — сам он помнил только очевидную влюбленность Мо Жаня в Ши Мэя, а вот то, что Мо Жань мог кидаться на людей с поминутным переключением между идеей драки и идеей секса — как-то не припоминалось. — Было-было, даже не сомневайтесь, — отмахнулся от его сомнений Мо Жань. — Был там такой фрукт, прямо перед афтерпати, Жун Цзю — вот когда меня впервые крупно накололи на деньги и почти — на имущество. Мы с ним встретились пару раз, после чего он запудрил мне мозги своей хорошенькой мордашкой и принялся сосать деньги. К тому моменту, как я понял, в чем соль, и отделил любовь от блядства, полугодовой доход моей кредитки улетел в небытие за неделю, а вместе с ним чуть не ушла моя первая машина. Вот тогда-то я и обнаружил, что некоторых нельзя любить — их можно только трахать до полусмерти. Я даже прямо над ним и узнал, как это сделать. А потом оказалось, что все время, когда он не раздвигает передо мной ноги, он раздвигает их перед кем-то еще — ни много, ни мало, а очень неприятным типом, ровесником дяди, между прочим. Чу Ваньнин отодвинул внутренний дискомфорт подальше — он тоже был ровесником дяди Мо Жаня, между прочим, и еще час назад сам Мо Жань горячо дышал ему в шею, полыхая от возбуждения как Бетельгейзе, готовый сожрать его, стоит лишь слегка дать слабину. К счастью, Чу Ваньнин даже сидеть сам от слабости мог только ограниченное количество времени, а уж такая вещь, как лишение девственности, должна была и вовсе бросить его во второй инфаркт пинком. — Сун Цютун появилась очень уж вовремя — сразу после того, как я разобрался с Жун Цзю и слегка придавил его основного трахаля. Последнего, конечно же, додушил дядя, и я не сомневаюсь, что делал он это с большим удовольствием — очень уж мудила мешался и слишком уж к нам лез. Так что это было личным, — Мо Жань покачивает ногой, закинутой на ногу, и откидывается на спинку скамьи, раскинув по ней руки. Чу Ваньнин делает вид, что этот намек откинуться на него он не замечает, хотя позвоночник сигнализирует, что скоро ссыпется ему куда-то в трусы, если он не поменяет положение. — Мы даже оправиться не успели, как случилось афтерпати, я вернулся пьяный и злой от неудовлетворения настолько, что мало что помнил вообще. А потом случилось утро и появилась Цютун — и сразу же пала на колени перед мадам Ван. Играла, как в лучших дорамах — крокодильи слезы, хватание за руки, обещания наложить на себя руки, результаты освидетельствования — объяснить при свидетелях, что я так-то не по-девочкам, и что никакую Цютун до этого в глаза не видел, мы не смогли. — Мадам знала, что это постановка — и все равно настояла на браке? — ужаснулся Чу Ваньнин, отказывающийся в этот момент думать, что его лучший друг — редкостный жучара, и что очень многого Ваньнин о нем даже заподозрить не смог бы. Но подобного от мадам он действительно не ожидал. — У мадам, как ты теперь знаешь, пунктик на связь, которая кончилась нежданным ребенком, — криво усмехнулся Мо Жань в ответ — и тоже явно оценил, как Ваньнин оставил без комментариев радугой играющие признаки недостойного поведения не только Мо Вэйюя на пике мудацкого амплуа, но и Сюэ Чжэнъюна. — Но при этом она не дура: скандал задушила в зародыше, прости за черный каламбур. Мадам изобразила счастливые слезы от того, что я наконец-то встретил девушку по душе, до этого отвергнув всех представляемых красавиц, упала на колени перед Цютун, ворковала с гипотетическим эмбрионом — тоже как в лучших дорамах, я тетю в жизни бы не узнал, если бы за закрытыми дверями она первым делом не дала Цютун по лицу. Чу Ваньнин испытал желание передернуть плечами, когда Мо Жань добавил, добивая: — Ну, справедливости ради — мне она дала по лицу сразу после. Что ж, Чу Ваньнин определенно многое не знал о людях, с которыми дружил всю свою жизнь. Так в существовании дружбы и усомниться можно было. — Наш брачный контракт заверяли при таких свидетелях, что чуть ли не под дулами пистолетов все на всех, — продолжил Мо Жань свой нерадостный рассказ. — У меня рука ходуном ходила, когда я подписывал, и обязательства контракта справедливыми назвал бы только приговоренный к смертной казни — изменить это можно было только спустя несколько месяцев, если пробы ребенка будут генетически совместимы с моими и окажется, что я не жениться был должен, а присесть на десяток лет. — Но? — Чу Ваньнин бросил острый взгляд на рассказчика — что-то он не замечал, чтобы Мо Жань отчислял алименты вероломно брошенной бывшей жене с ребенком или имел репутацию насильника. — Но спустя еще пару недель, Цютун заработала выкидыш на ровном месте — эко творит чудеса, но небо все видит, — Мо Жань растянул губы в неприятной улыбке. — Говорить о том, что я ответственно подошел к брачным обязательствам — не буду, мне вообще вроде как полагалось бешено любить спонтанно встреченную красавицу, которая отшибла мне способность думать не членом напрочь. Описывать, какое началось веселье, когда мы открыли перспективы, что Жун Цзю таскал сперму в заднице, чтобы это удалось провернуть — тоже. Чу Ваньнин перекривился от отвращения и отодвинул от себя тарелку — неаппетитные картины в голове подначивали расстаться со съеденным не сходя с места. — Да-а, — с явным удовольствием протянул Мо Жань, заметив его реакцию. — Они реально так и сделали — убедили меня отказаться от защищенного секса, а потом использовали то, что получилось собрать. Вот только случилась накладка — эмбрион все равно оказался не моим. И это возвращает нас к тому, что у Жун Цзю даже без меня был основной источник спермы в заднице, и это было сразу после наших встреч каждый раз, как он возвращался… Не знаю, возбуждало их там что ли по растянутому сношаться, но в общем… — В общем, скоропалительность развода связана с отягчающими обстоятельствами знакомства, — вздохнул Чу Ваньнин. Мо Жань снова улыбнулся. — Меня обложили всесторонне, — поделился он доверительно. — Прямо как вас с этими историями знакомств. Чувствуется почерк? Неохотно, но Чу Ваньнин признал явное сходство — только вот с ним почему-то Ши Мэй работал без третьих лиц и гораздо более топорно. Но мало ли, что у больного человека за эти годы в голове произойти успело. А потом вспомнились все сомнительные знакомства Чу Ваньнина на его попытках в свидания — и похоже — не похожий почерк приобрел стопроцентное сходство.

***

За сотни лет истории медицины, все светила пришли к одной фундаментальной мысли: организм человека обожает скуку. И чем скучнее живется, тем здоровее будет человек. Чу Ваньнин за всю свою жизнь не мог припомнить более размеренного расписания дня: пробуждение, утренний туалет, небольшая активность — добраться до беседки в обществе Мо Жаня и Е Ванси ради совместного завтрака. Завтрак — каждый раз здоровое питание, свежий сок, свежий воздух — и никаких сигарет и кофе. По кофе Чу Ваньнин скучает очень искренне — с ним связано восприятие себя как рабочей единицы, даже если на вкус кофе — мерзость мира, и Чу Ваньнин всегда пил его по необходимости, со взаимной нелюбовью. По сигаретам — нет. Лотосы вокруг цветут — он тратит по нескольку минут между каждым кусочком пищи, во все глаза рассматривая красоту, которую прежде доводилось видеть либо на картинках, либо во время командировок. Мо Жань, заполняющий тишину какой-то болтовней, только улыбается, когда видит, что он в очередной раз не слушает его. Чу Ваньнину часто приходится извиняться перед ним, но настоящий стыд за подобную грубость так и не приходит — в конце концов, в том, что Чу Ваньнин отвлекается, есть и вина Мо Жаня. Это ведь его лотосовые озера. После завтрака они отправляются работать. Мо Жань — буквально едет в город, Чу Ваньнин устраивается в его кабинете и хмурясь зарывается в ноутбук — время его работы ограничено выданным доступом, всего пять часов, и в первые дни Чу Ваньнин устает уже через полчаса. Потом упрямо дотягивает до часа активности, еще через неделю — держится три. Е Ванси в это время хлопочет по дому — в окна он видит ее со стиркой, с готовкой, она же крутится вокруг с тряпкой и полиролью, когда Чу Ваньнин делает перерывы на отдых. Молчаливая и ответственная, Чу Ваньнин подозревает в этом Историю, но лезть в чужую, когда не успела закончиться своя — самонадеянно. Может быть, однажды потом он спросит у Мо Жаня, и решит, стоит ли любопытствовать напрямую. Он обедает, чтобы Е Ванси тут же притащила ему все таблетки, которые предстоит в себя затолкать. С глотанием таких штук у него не просто плохо, а целая трагедия — у Чу Ваньнина как будто слишком узкое для среднестатистического человека, на которого рассчитаны лекарства, горло. В нем застревают слишком крупные куски пищи и витамины, про огромные пилюли антибиотиков, шершавые по своей структуре, даже говорить нечего. Е Ванси все равно — она таскает ему воду, и пристально следит, как он справляется с напастью по одной штучке. Это самые мучительные полчаса в жизни Чу Ваньнина — горькие, с медицинским запахом и раздражающим бурлением в животе. Но благодаря этому получасу, лечение идет своим чередом, и Чу Ваньнин не пропускает приемы лекарств, зарывшись в работу по уши. При наличии такого пласта свободного послеобеденного времени, ничего удивительного, что Чу Ваньнин начинает думать. Много думать, на самом деле — про себя, про свою жизнь. Про Мо Жаня и семью Сюэ, где даже за милым мальчиком Мэн-Мэном следовало начать подозревать двойное дно характера. Про Ши Мэя и неприятности, которые он доставлял — и которые исчезли в одночасье, словно по щелчку. Он много читает — про беды, идущие из детства, и про виды отношений, и про подводные камни всей этой красоты в сочетании. Где-то в процессе размышлений о том, сколькое еще нужно успеть и сколькое предстоит сделать, теряется восприятие себя как «мне почти сорок», а взамен приходит «мне всего-то тридцать два!» И в конце концов, его многолетняя «легкая влюбленность» в Мо Жаня всплывает. В этом доме ей — самое место: ее наконец-то не душат, не давят еженощными делами и заботами. Словно тот лотос, отряхнувшись от грязи, эта самая влюбленность раскрывает лепестки — превращаясь в тихую, но очень уверенную любовь. Даже с учетом недостатков характера у объекта любви — да и у самого Чу Ваньнина. В том, что самые главные вехи жизни Мо Жаня они обговорили в первый же день, есть жирный плюс — великий учитель Чу, склонный рефлексировать по делу и без, не идеализирует его образ. Тот самый мальчик, который с сияющими глазами бросался к нему в каждый приезд и клялся в любви, остается воспоминанием — у Чу Ваньнина появляется обновленная версия с телосложением мужчины, который все еще бросается к нему с сияющими глазами и клянется в любви, но уже в режиме настоящего времени. Чу Ваньнин не сомневается, что Мо Жань может быть огромной болью в заднице — рассказывая, тот даже не думает, что ему как-то следует обелить образ того человека, за проступки которого нормальные люди пороли бы его не ремнем, а семихвостой плеткой. Но даже так — Чу Ваньнин обнаруживает, что воспринимает Мо Жаня как что-то свое. И начинает понимать, о чем ему твердили все представители семьи Сюэ и одна мадам Ван — они семья. Он принимает то, что у каждого из них есть своя собственная темная сторона — такая темная, что никто из них никогда ему ее не показывал — даже не упоминал. Но это все еще те люди, которые поддерживали его. Вытаскивали. Давали смысл вставать с колен и идти вперед, медленно и верно. Не давали утонуть в многолетнем омуте депрессии в принципе — он не удивится, если часть его проблем Сюэ Чжэнъюн решал одним взмахом кредитки еще раньше, чем Чу Ваньнин вообще узнавал, что какие-то проблемы пытались появиться. Потому что он делал точно так же, когда Чу Ваньнин о проблеме узнавал — с гиканьем ставил ему подножку, и пока он отряхивал коленки где-то позади, друг уже со сладкой улыбкой, напоминающей оскал, решал проблемы. И при этом ему вежливо давали заниматься своей личной жизнью, не контролируя каждый вздох — иначе бы о махинациях Ши Мэя Сюэ Чжэнъюн узнал бы первый, и через пару месяцев, Чу Ваньнин скорее всего посетил бы очень тихие, очень закрытые похороны маленького сироты. Сейчас такой исход — и такое решение дорогим другом проблемы — казались очень реалистичными. И даже таким, Чу Ваньнин своих друзей — и почти крестника Мэн-Мэна, про грехи которого не ведал ровным счетом ничего — любил. А сегодня он тратит очередной час, чтобы обдумать все это — и подумать еще разок, за что он любит Мо Жаня. И прерывает этот процесс тоже Мо Жань — подкравшийся со спины и тут же нанесший подлый коварный удар губами по шее, чуть ниже линии роста волос, где кожа нежная и горячая — и очень, очень, как убедился Чу Ваньнин, чувствительная. — Я дома, — пробормотал самым своим несчастным тоном этот липучий и коварный мужчина, уже заключая Юйхена в свои липучие и коварные объятия со спины. — С возвращением, — слабо улыбнулся Чу Ваньнин, и вдруг осознал, как хорошо, как правильно это ощущается — любящее приветствие друг друга, то, что Мо Жань вообще к нему возвращается. То, что Чу Ваньнин больше не один, и одиночество, незаметно точившее его годами, исчезло, как его и ни было. Даже Е Ванси уже не кажется бедной девочкой, которую два самостоятельных, но безалаберных эгоиста эксплуатируют, а приятной, ненавязчивой компаньонкой с небольшими колючками твердого характера — вот она, так любимая Чу Ваньнином субординация, как выглядит у других. Он улыбается себе под нос; Мо Жань трется о его макушку щекой, опять поймав образ большой любвеобильной собаки, и Чу Ваньнин, сам не зная, откуда черпает смелость, слегка поворачивает голову. Касание губ к чужой, слегка шершавой от щетины к вечеру щеке — легче касания крыльев бабочки; Мо Жань однако замирает и цепенеет так отчетливо, словно его парализовало ударом тока. Вот он — отчетливый раздел жизни на «до» и «после», где «до» — это сомнения и колебания Чу Ваньнина, где Мо Жань и его семья могут вежливо делать вид, что они где-то в стороне и у него есть своя личная жизнь, право иметь которую он выцарапал с боем у мира и судьбы. А «после» — это теперь, где Мо Жань смотрит на него загорающимися глазами с восхищением и любовью, и Чу Ваньнину кажется, что он слышит чужое сердце лучше своего, так громко то бьется совсем рядом. Где он позволяет касаться своих губ губами и сжимать себя в объятиях, прикрывая глаза от удовольствия, когда отдает свой поцелуй — и впервые получает от него удовольствие, а не повод для ночных кошмаров на следующие полгода. «После» — это пить грушевое вино, ровно столько, сколько получится передать из губ в губы, потому что Е Ванси с боем отобрала у них кружки и бокалы, а потом и бутылку, и угрожает напичкать углем ужин, если они не перестанут. «После» — это обнимать Мо Жаня за шею, когда не хватает сил — проклятая слабость — самому идти в спальню, все-таки поужинав и примирившись с горничной. От стыда горит лицо. «После» — это оказаться в кровати Мо Жаня, а не в своей — и позволить ему показать тот самый бесконечный голод, ставший причиной стольких бед в юности мужчины. Что ж, размер… и масштабы… впечатляют. Но сегодня Чу Ваньнину хватает смелости — и выносливости — только повернуться ко всему этому богатству спиной, обнять подушку покрепче, зажмуриться в нее — и отдать свои бедра на растерзание. Мо Жань — это пожар, который греет спину и лижет ее, буквально, перебирая языком, губами и чуточку зубами его позвонки, выцеловывая все найденные родинки — особенно ту, что за ухом. Это горячечный шепот, шлепки бедер о бедра; это руки, такие большие, что Чу Ваньнин мог бы прятаться в них, как птичка. Это темные волосы и сияющие глаза, и улыбка, влюбленная и пьяная, когда они — он, Мо Жань, потому что Чу Ваньнин и не делал ничего — заканчивают. В воздухе отчетливо пахнет сексом — Чу Ваньнин жмурится, когда Мо Жань вжимается в него и осторожно зажимает его член в кулаке. Плавные движения набирают скорость — чувствуется большая практика, а потом Чу Ваньнина скручивает; он хватает воздух губами, — а их целуют, быстро и нежно, снимая прерывистые жалобные, рыдающие звуки — и никак не комментируя. Потом Мо Жань обтирает их обоих, потому что у Чу Ваньнина до сих пор плывет в глазах и руки трясутся — он и представить не мог, что может быть вот так. Что может быть горячо в животе, а не противно; что ему в ухо могут не шептать гадости, а только стонать, низко и раскатисто, протяжно — от удовольствия, которое отзывается в животе растущим вспышкой жаром. «Потом» — это засыпать в чужих объятиях, понимая вдруг: холод, преследовавший дома в родной постели, да и здесь никуда не девавшийся — ушел. Просто потому что Мо Жань держит его в объятиях — огромный живой обогреватель, от горячего дыхания которого шея покраснела и слегка взмокла. И Чу Ваньнин выбирает вдруг — развернуться к этой большой печке лицом. Все равно по темноте видно целое ничего. И самым возмутительным образом вжаться всем телом в голую грудь — чтобы спрятаться от любого холода в горячих объятиях. Чтобы спрятаться от всего мира, если захочется. Он впервые понимает смысл выражения «как за каменной стеной» — и впервые в жизни окончательно расслабляется и перестает контролировать пространство вокруг себя, как привык с самого детства, воспоминаний о котором — лишь смутные образы и вспышки в голове, будто то — не с ним, а лишь отголоски просмотренного на старом проекторе фильма. С Мо Жанем он может больше не быть самым сильным; может не быть учителем, взрослым, — всеми теми ярлыками, которые навешивал на себя, выстраивая дистанцию между собой и миром. С Мо Жанем он может быть просто… любящим и любимым глупцом. И Чу Ваньнин позволяет себе все это — и засыпает человеком более довольным и счастливым, чем когда-либо. Ему так и не приходит в голову, что все, случившееся этим вечером, он вполне имеет право засчитать как свой первый раз.