Красота в глазах смотрящего

— Как же так вышло, что ты в итоге не… что-нибудь — с Ши Мэем? — этот мучающий вопрос Чу Ваньнин решается задать только еще через полторы недели, и то потому, что ему напоминают, что какой-то там Ши Мэй в принципе существует — и по заключению специалистов, мозга у него нет: его давно и безнадежно сожрали тараканы. Из тюрьмы Ши Мэй вышел бы — потертым и затасканным, а в дурке ему придется проторчать до конца жизни. Мо Жань отвлекается от замешивания теста. Е Ванси — Чу Ваньнин научился сносно разбираться в ее быстрых, почти незаметных эмоциях — бросает на него острый взгляд и возвращается к нарезанию овощей, сидя за барной стойкой. В стороне от расставленных рядком тарелок ждет своего часа мясорубка. — Это долгая и касающаяся не только меня история, — говорит Вэйюй в конце концов и пожимает плечами. — Но в коротком пересказе — я обнаружил, что он не так искренен и чист, как пытался казаться со стороны. Заглянул через плечо не вовремя, увидел знакомое имя или два, зацепил контекст — и как-то кровь от паха обратно в голову прилила. Да, так — действительно коротко, но Чу Ваньнин умел уважать чужие секреты — и уважал тех, кто сам хранит истории, не принадлежащие ему единолично. — Если ты из-за меня мнешься, то не стесняйся, — вдруг подала голос Е Ванси, и это была чуть ли не самая длинная фраза, которую Чу Ваньнин слышал от нее за все эти дни. Но быстро понял, почему: девушка стащила казавшийся кокетливым чокер с оборками, сносно подходивший к ее форме-платью, и обнажила на свет уродливый белый рубец, чудовищной медузой расползшийся прямо в ямке между ключиц. Судя по тому, как зазвучал ее голос к концу фразы — кто-то очень старался перерезать ей голосовые связки. — Тайна твоя — тебе и рассказывать, — попытался самоустраниться Мо Вэйюй, но Е Ванси со своего места кинула в него кусочек мяса, которое подготавливала для начинки. — Не раздражай, — нахмурилась девушка, похлопала себя ладонью по горлу, напоминая, и Мо Жань только вздохнул. *** О личности своей матери сирота А-Жань знал — в конце концов, та умерла у него на руках, и ее лицо до сих снилось ему не меньше раза в месяц. Он мог не знать, кем она работала, не ведал о прошлом и семье, но пятилетке позволительно было считать, что мама работает мамой. Ему этого хватало. О личности своего отца Мо Жань узнал уже практически стоя на пороге дома Сюэ Чжэнъюна и его семьи, в самолете перебрав бумажки. В свидетельстве рождения у него значился некто Наньгун Лю. В документах об усыновлении числились только умершие родители, от которых ему перепала фамилия Мо. В следующих документах об усыновлении значились Сюэ Чжэнъюн и мадам Ван. Ему было семь, и он на имя кровного отца никак не отреагировал — пожал плечами, безрадостно подумал, что он ублюдок, как и дразнили ребята в приюте, оценил отсутствие даже попыток загадочного отца промелькнуть в его жизни — и забил. У него были заботы поважнее — следовало придумать, как вписаться в новую семью. Тем более там уже был родной ребенок — технически как бы его старший брат, не менее технически Мо Жань был старше него и имел право здраво в иерархии усомниться. Сопровождавший его психолог покосилась на сопящего в кресле над бумажками мальчишку, прикинула, каковы шансы, что ребенок действительно сумеет прочитать правильно написанное, и отмахнулась: если в будущем это и доставит какие-то проблемы, то не ей лично. А на остальное можно было не обращать внимания. В новой семье Мо Жаня приняли, без шуток, как родного. Он быстро сошелся с дядей и тетей, повраждовал и примирился с Сюэ Цзымином, которого так даже родители гостям не представляли. Особенно хорошо они сошлись на почве восторга другом семьи, учителем Чу — тот появлялся в доме, словно крестная фея в жизни Золушки, разбивал напряжение, даже самое гипотетическое, своей искренностью и доверчивой наивностью, и даже дядя твердил, что такого чистого человека следует держать к себе поближе: во-первых, чтобы не обидели другие, во-вторых — чтобы напоминал, что не все вокруг неимоверные твари, есть и нормальные люди. На курсах перед поступлением Мо Вэйюй познакомился с Ши Мэем: типом нереально красивым, как коллекционная фарфоровая кукла, но мутным — впрочем, пубертатного подростка не сложности чужого характера интересовали, он прощупывал почву в другом направлении, но осторожно. Мо Жань тогда еще не умел, как дядя, решать проблемы и приковывать взгляды одним взмахом кредитки, и ловить симпатии мог только смазливым лицом. Они поступили, и все у них было бы хорошо — в духе любви дяди и тети, только для парней — если бы Мо Жань как-то не подошел неожиданно тихо, не заглянул через плечо и не увидел сообщения… — Тот самый блог, — дернул плечом Мо Жань, мрачнея. — Еще не на стадии влажных фантазий о тебе, но уже тогда грязи там хватало. Я потом нашел, конечно же, и прочитал, что за ахинею он там сочиняет. Говорить ему не стал, но где отслеживать посты — запомнил. И какая гниль под золоченым фасадом — впечатлился. Как ты понимаешь, лицемерный самообман не только другим, но и себе — тащить такое в свой дом мне быстро расхотелось, а моя первая очарованность принадлежала не Ши Мэю изначально. — И вот тут, — прокашлялась Е Ванси. — Появилась я. Моего приемного отца звали Наньгун Сюй. Чу Ваньнин уставился на парочку, оказавшуюся условными двоюродными родственниками по отцам, ошеломленным взглядом. — Ши Мэй в те дни уже был гадом, но мелким, и Е Ванси познакомилась с ним в приюте, где они оказались вместе — господин Наньгун Лю не очень торопился принимать в дом не только своих нагулянных детей, но и забирать к себе приемную дочь старшего брата, — вновь продолжил рассказ Мо Жань, игнорируя то, как легко относит себя к чужим нагулянным детям. — Скорее всего он решил, что такое сомнительное происхождение, как приютское, заслуживает того, чтобы в приюте оно и оставалось, хотя они реально были родственниками, дальними правда. Ши Мэй планировал наковырять о семье Наньгун что-нибудь такое, чтобы господин Лю вывернул перед ним карманы и устыдился своего поведения. Или хотя бы вывернул карманы. — Поэтому он писал мне, — созналась Е Ванси и уже на третьем слове стала похрипывать, вынужденная подкашливать время от времени. — А у меня с самого удочерения было одно достоинство — мое лицо очень нравилось умершему отцу, за него он меня и забрал. Знать я ничего не знала, насколько мы там родственники, но отца — любила. Мне лет восемь было, когда он меня забрал, и пятнадцать — когда он умер. — И тогда Ши Мэй решил ей угрожать, — подхватил Мо Жань. — Меня в этой истории заинтересовала семья Наньгун, потому что имя настоящего отца я не забыл. Но и подыгрывать Ши Мэю я не собирался — методы у него уже тогда выглядели сомнительно. — Шантажировать девчонку, которой до пинка из приюта осталось без году неделя — надо быть тупым. Я послала его очень быстро, — фыркнула Е Ванси, трижды прокашлявшись себе в плечо в процессе произнесения этой фразы. Чу Ваньнин с интересом следил, как она добавляет к мясу овощи и специи, а потом с глубоким чувством отправляет все это в мясорубку и нажимает на кнопку включения — наверное, так же перемалывались когда-то давно, в подростковую пору, ее чувства. — Ши Мэй не смог оставить такое без внимания — на Е Ванси открылась охота, примерно как на вас, только с последствиями, как видите, — подхватил эстафету Мо Жань, раскатывая по столу тонкое рисовое тесто и примериваясь к приготовлению первого пельменя. — Собственно, тогда я уже успел взмахом дядиной кредитки организовать себе расследование происхождения — дядя даже не спорил, мы решили, что мне надо хотя бы представлять себе на будущее, какой могла бы быть моя жизнь. И вот так, в один прекрасный субботний вечер, мы и узнали, что Е Ванси в больнице. Потому что нож в горле. Свои невеликие познания о Ши Мэе я дяде тогда не открыл; сейчас думаю, что зря, но у меня из доказательств было только то, что я что-то там видел. Но дядя вообще-то отзывчивый человек, и, в отличие от семьи Наньгун, мы решили помочь, если сможем помочь. — Поэтому, — подала голос Е Ванси. — Я вообще выжила — приютских детишек, знаете ли, по страховке не спасают. Там в лучшем случае прививки предусмотрены. И она, к ужасу Чу Ваньнина, улыбнулась. А Мо Жань молчаливо забросил в давно бурлящий острый бульон первую порцию пельменей. *** Семья Наньгун, как оказалось, состояла из острых углов: скандальная смерть патриарха, загадочная смерть управляющего, взвалившего на себя все дела под вой совета директоров, конфликт братьев за доли имущества и наследование семейного дела, последующий уход из семьи старшего, Наньгун Сюя. Договорной брак Наньгун Лю, который кончился разводом с единственным ребенком на руках — и регулярными походами отца семейства «налево» что до, что после рождения наследника. Мо Жань был итогом такого похода, и отцовство свое Наньгун Лю подтвердил то ли по принципу «да мне не жалко», то ли под давлением, угрозами и шантажом — Мо Жань в пятилетнем возрасте не вдавался в подробности того, как и почему умерла мама, но умысел вполне мог иметь место. Доказать, конечно же, никто ничего не сможет — с таким же успехом, женщина могла подорвать здоровье родами, из упрямства отказавшись делать аборт и не отдохнув ни дня. Винить в смерти безликой женщины мужчину с большим кошельком и перечнем предков, упоминаемых в императорских указах о награждении, который и сам снизошел до безродной — все равно, что винить воду в том, что она мокрая. Е Ванси дядю Лю видела один раз — жалкое зрелище, насекомое, подавленное собственной женой, которой оказалось проще развестись с бесхребетным мужем, нежели жить в круговерти его измен. Потом этот человек предпочел отказать девочке в крыше над головой и вернул в приют, ужав содержание и наследство умершего отца до символических крошек «на нитки и булавки». — Мог бы хоть в школу-пансион как в тех романах закрыть, — ворчала Е Ванси, половину слов проговаривая губами, но не произнося вслух. — Была бы китайской Джейн Эйр. — Та страшненькая была, — припомнил курс иностранной литературы Мо Жань, считав ее бубнеж с губ, и опустил взгляд обратно в кастрюлю, помешивая пельмени. — А за тобой второй год Наньгун Сы ухлестывает. Если в плане очарованности красавицами он хоть чуть-чуть напоминает своего папашу… — Который и твой папаша, — не забыл упомянуть Чу Ваньнин. — …то согласно отчетам детективов, ты — никакая не Джейн; ты концепция императорской наложницы из простолюдинок, которая оказывается благословлена небесами достаточно, чтобы суметь дожить до короны императрицы, — утешения у Мо Жаня еще хуже, чем его пошлые каламбуры, но, очевидно, Е Ванси вполне себе представляет способности Мо Вэйюя в утешении — они лежат на дне, где-то рядом с Кракеном, и останутся там на всю жизнь. — А я, — не забыл вмешательство в свой спич Мо Жань и не погнушался продолжить мысль, — с малых лет влюблен в самого красивого мужчину на земле — в учителя. Чу Ваньнин издал протестующий звук, подобравшись на своем диванчике, но Мо Жань вероломно развернулся от плиты, в два пружинящих шага покрыл расстояние между ними, и запечатал его возмущения поцелуем. Е Ванси за барной стойкой закатила глаза — и пошла ставить чайник, чтобы согреть воду. Без чашечки чая эту историю даже продолжать не хотелось. *** Е Ванси познакомилась с условным двоюродным братом Мо Жанем, когда пришла в себя после операции, мысленно обещая найти говнюка, который ей угрожал и натравил имитацию низших членов Триады, подослав тех к ней в темном переулке. От девчонки с бантиками на хвостиках жизнь не оставила ничего, только миловидное личико прикрывало боевой, запрятанный внутрь себя характер: приют научил Е Ванси выживать и не ждать доброй воли от почти несуществующего для нее родственника. Дышать самой ей предстояло еще не очень скоро, но хорошо одетая семья Сюэ приезжала каждый день, и врачи девочку разве что языками не облизывали. Мадам Ван расчесывала ей грязные, хирургами состриженные клоками волосы, а господин Сюэ обещал растрясти мерзавчика Наньгун на передачу опеки — они всегда мечтали о дочери, а он все равно и пальцем не шевельнул ради собственной племянницы — последней памяти о брате. Е Ванси лежала и ночами напролет смотрела в потолок, ощущая только огромное потрясение и неспособность принять, что ее бескорыстно могут захотеть взять хотя бы под опеку, а не держать в приюте до совершеннолетия. Трубка в горле насмешливо присвистывала, когда аппарат делал за нее вдохи и выдохи. Мо Жань — почти ровесник, ближайший из оставшихся родственников по приемному отцу, которому вдруг оказалось до нее дело — хладнокровно пересказывал ей историю своего гораздо более счастливого усыновления, и что именно он раскопал вот-вот недавно, что и позволило им успеть найти ее — и вмешаться в лечение всей силой своих финансов. Сюэ Мэн, чующий перспективу так и остаться самым младшим в семье, тянул либо на гипотетического ревнивого младшего брата, либо на повод впервые словить краш на смазливую мордашку не умеющего в социализацию говнюка — мадам Ван подарила сыну все самое лучшее, позабыв только про ангельский характер. — Но потом я познакомилась с Мэй Ханьсюэ, — губами уточнила Е Ванси, а Мо Жань озвучил. — С обоими Мэй Ханьсюэ, и критерии для краша и оценки уровня социализации у меня перекосило. Чу Ваньнин непонимающе хлопнул глазами, а Мо Жань, бросив на него взгляд, не стал ничего объяснять. Спустя три месяца реабилитации и попыток спасти ее голосовые связки, врачи признали свое неполное поражение в битве, и Е Ванси, наконец-то, выписали. Ее звонкий голосок канул в Лету — жить предстояло с приятным контральто, и то при условии, что она приспособится. Но она хотя бы могла, как и прежде, говорить со звуком. В день выписки она переоделась в купленное ей мадам Ван платье ниже колена и впервые за много недель посмотрелась в зеркало. На шее у нее был яркий рубец, который она отчасти скрыла высоким воротничком и навесила сверху чокер — эти украшения стали обязательным атрибутом ее выходов. Аккуратная, но короткая стрижка делала ее похожей на мальчишку, потому что на костлявом, измученном теле не было ни намека на женственные изгибы. — Но стоило толкнуть дверь — и она лицом к лицу столкнулась с позабытым за годы равнодушия дядей Лю и братцем Сы, которого она в глаза прежде не видела, — вместо прервавшейся Е Ванси закончил Мо Жань, профессионально формулируя реплику так, чтобы читатели статьи в газете пустили слезу — и перевернули страницу, желая узнать продолжение скандальной истории. Чу Ваньнин, не съевший из своей тарелки ни одного пельменя, слушал этот ужас с сжимающимся сердцем. Заметивший это Мо Жань подлил ему чаю и налег на свой горячий острый бульон — для него это давно было пережитым, да и они не лично ему кости перемывали, незаметно перейдя к истории девушки. Е Ванси, переживая восставшие воспоминания, сидела с поджатыми губами — еда в нее явно не лезла. — Если вы думаете, что он приехал меня увидеть и извиниться, — едва слышно прошептала Е Ванси, встрепенувшись вдруг и поймав взгляд Ваньнин. — То как бы не так: он приехал, чтобы я подписала отказ от наследства папы. В его пользу. Чу Ваньнин, конечно, не ожидал от господина Наньгун Лю ничего хорошего, но если бы вместо слов Е Ванси перед ним ударила молния, он и то вздрогнул бы не так сильно. *** — В общем-то, это развязка, — помолчав немного сказал Мо Жань. Чу Ваньнин перевел на него непонимающий взгляд, и он объяснил — коротко, как уже рассказывал прежде. — Наньгун Лю подсунул Е Ванси бумаги о передаче наследования, и стал единоличным владельцем всего семейного имущества и состояния. С поправкой на личный счет Е Ванси, но тот стал доступен ей только после совершеннолетия, и то — мы о нем случайно узнали, Наньгун Сюй не мог оставить дочь без приданного и средств к существованию, а Наньгун Лю потянулся к нему и очень громко получил по рукам. Его невеликая репутация рухнула со свистом, когда кто-то из посетителей банка рискнул записать его вопли и продать потом — вой стоял до небес. Я, кстати, тогда и понял, что работа моей мечты — это подача информации. «В выгодном ключе», — договорил за него Чу Ваньнин мысленно, и перевел взгляд на съежившуюся Е Ванси, обнявшую себя руками за плечи. — Из больницы мы забрали Е Ванси уже с бумагами о получении опеки — с диагнозом дяди получить разрешение плевое дело, с его кредиткой — еще легче, — продолжил Мо Жань, подперев голову кулаком. — И мадам тут же начала водить бедную Е Ванси по врачам, искать учителей и всячески воспитывать. То, что за ней не тянулся больше шлейф наследства семьи Наньгун, помогло вовремя отвадить несколько уродов, которые начали липнуть, едва разведав, кто она и чьей была дочерью. Через год она уже смогла говорить несколько минут в день, потом — больше. — Но я вообще не люблю говорить, — бледно улыбнулась девушка и Мо Жань кивнул. — Но она вообще не любит говорить, а еще отучилась на экономическом за границей, ни разу не засветилась, как наша с Мэн-Мэном сестра, и на последнем курсе ухитрилась влюбить в себя подсунутого в экзаменационную комиссию Наньгун Сы, который ее не узнал. И вот уже два года эта хитрая особа делает вид, что она девушка с маленьким состоянием, работающая управляющей в моем доме, — щелкнул пальцами Мо Жань. — Наньгун Лю даже не подозревает, что его состояние в опасности: стоит Е Ванси захотеть, и его сынок… — Умолкни, — мрачно одернула его разглагольствования Е Ванси. Откашлялась. — Я хочу спокойной жизни, а не бояться умереть, будучи заколотой во сне отцом своего жениха — а тот ради денег и такое сотворит. Нет жениха — нет про… — В целом, это история с хорошим концом, — перебивает ее Мо Жань, снисходительно отмахиваясь от девчачьего упрямства. — О превозмогании всякого говна — и о взаимопомощи. Ши Мэй, поняв, что шевельнул не человека, а кучу проблем, осадил назад. Те, кого он замотивировал «мстить» Е Ванси, к моменту окончания расследования уже отбывали по другим статьям. Обвинить его напрямую, опять же, было не в чем, и мне оставалось только наблюдать — и гадать, как он с дырой вместо совести живет. — Держи друзей близко, а врагов… — вздохнул Чу Ваньнин, понимая, о чем он говорит — он и сам сначала не мог поверить в вину Ши Мэя, и мог лишь беспомощно собирать доказательства, разрушившие все, что он о человеке знал. — На этом семейные посиделки предлагаю закончить, — вдруг бодро проговорил Мо Жань, бросив взгляд на часы. Чу Ваньнин, у которого от этой истории гудела голова, заторможенно кивнул. Е Ванси поднялась, чтобы собрать посуду в посудомоечную машину, и любовно одернула свое платье. Мо Жань усмехнулся. — Если тебе так нравится мучить Наньгун Сы — я и слова против не скажу, пусть мучается, что его прекрасная мечта избрала для себя труд разнорабочей вместо теплого местечка у него в кровати, но хотя бы в условно нерабочие часы переодевайся, — Мо Вэйюй молитвенно сложил руки. — Я тебе клянусь — фетиш на горничных давно не в моде… — Полотенцем хочешь? — подняла Е Ванси темную бровь, и похлопала изделием по ладони за неимением под рукой ремня. — Нет, спасибо, — Мо Жань дождался, когда Чу Ваньнин встанет на ноги и пройдет самостоятельно героические два шага, прежде чем подхватить учителя под руку. — Пойдемте, учитель, нас здесь не любят… — После того, как меня вывернули бы наизнанку с такой историей — я бы тоже тебя не любил, — буркнул Чу Ваньнин, но руку забирать не стал. Мо Жань расплылся в дурацкой улыбке, и обернулся, чтобы подмигнуть Е Ванси. Та особенно выразительно — и в очередной раз — закатила глаза. Очередной шаг к тому, чтобы учитель чувствовал себя с ними комфортно, был успешно пройден.