Сгорай

      Жизнь — всего лишь тонкая струна музыкального инструмента, выдающего самое разнообразное и поражающее слух звучание до того момента, пока одно-единственное событие не заставит её небрежно повиснуть вниз или натянуться до крайнего предела, предвещая свой скорый конец, оборвавшись на две части.       Мы любим говорить и думать о стабильности, потому что это даёт нам надёжность, полное понимание того, что данная мелодия будет двигаться по воздуху ещё долгие года.       Люди, потерявшие всё, не боятся лишиться слуха и великолепной музыки собственной жизни. Они живут одним днём, отбирая у коротких минут любую возможность сполна выделиться напоследок.       Я не боюсь умереть. В этом нет ничего ужасающего. Мне страшны мысли о том, что не удастся посмотреть всё то, что так хотелось. Где-то есть красивое, вдохновляющее глубоким бирюзовым оттенком море с созданиями, так не похожими на нас. Они не боятся, не испытывают мук. Просто живут, едят, выживают и дают потомство. Это их главная цель. Никакой мечты. Никаких лишних размышлений. Только человек способен испытывать столь широчайший спектр эмоций и успешно пользоваться этим фактом в своих чёрных делах.       Радость приносит зависть. Зависть вызывает сомнения. Слёзы боли и крики способны доставить настоящее пылающее удовольствие, а страдания говорят про самую главную слабость человека — терпеть. Инстинкты правят этим миром, и потому на поднесённую горящую свечу ты моментально отдёрнешь руку. Это основа, заложенная природой в каждом из нас. Монумент, который никогда не удастся сдвинуть.       Я думал об этом и понимал, что по сути человек находится не так далеко от того, чтобы стать главным кошмаром для всех окружающих. Всего-то надо отказаться от самого себя. Стать никем, игнорировать инстинкты своего тела, не чувствовать эмоций и не бояться что-то потерять. До этой цели легко дотянуться, но по-настоящему мучительно пройти сам процесс подобного варварства над своим мозгом. Хотя в этом что-то есть. Такой человек не испугался бы ночи с тремя мужчинами лишь из-за какого-то глупого воспоминания. Не пострашился бы открыто заявить о войне против преступной группы.       Именно поэтому я обычная мышь, запертая в клетке с ключом, лежащим за пределами её досягаемости. Быть может и умный, но чертовски пуглив. Опасаюсь попасться и продолжить план только из-за того, что меня лишь раз чуть не поймали у столь желанного кусочка.       Мне хотелось остановить всё. Не потому, что страшны последствия в виде подстерегающей меня угрозы смерти, а потому что могут пострадать все те, кто хоть раз чем-то мне помог. Таких людей сейчас уже не так мало, чтобы одним неверным шагом зачёркивать их жизни красным маркером. Лучше прекратить, чем так рисковать.       Я лежал в кровати, отсыпаясь после ужасной ночи и уткнувшись лицом в подушку. Рич тихо зашёл в спальню, провёл рукой по моим оголённым плечам и поставил тарелку на прикроватную тумбу.       По воздуху донёсся яркий сладкий аромат шоколада. Я открыл глаза и взглянул через плечо на Калисто, который уверенно сидел подле меня, прижав своим весом значительную часть одеяла.       — Доброе утро.       — Что это?.. — в горле пересохло, а голос сел, напоминая о достаточном потреблении алкоголя сразу после моего возвращения в квартиру, снятую Дюруа.       — Великолепный брауни. Помочь тебе встать?       Я приподнялся и завис, распределив вес половины тела на согнутые локти. Тяжело. Боль стала значительнее, нежели вчера. Всё же наличие спирта в организме неплохо притупляет неприятные физические ощущения. Руки всё ещё трясутся, а бёдра сводит. Моё тело уже не так уж и выносливо, несмотря на юный возраст.       Сквозь сильную боль в спине сесть всё же, с трудом, но удалось.       На стеклянной тарелке уютно и одиноко лежало шоколадное пирожное. Подступивший ком в горле поначалу не вызвал никакой тяги к сладкому. Однако всего один небольшой кусочек сумел пробудить столько эмоций, что я и сам не заметил, как дал своим глазам возможность пропустить слабые следы влаги, испытав столь желанное чувство приятной тёплой радости от любимого вкуса сладкого.       — Ты чего? — видимо, скрыть мокрого блеска в глазах не удалось.       — Не помню, когда последний раз ел что-то сладкое.       С каких-то пор мои обеды превратились в сухое бесчувственное потребление еды. С таким успехом мог бы даже картон есть, и разницы бы не было.       Я вернул тарелку с недоеденным десертом на прежнее место и упал в кровать. Рич лёг рядом, прижался к моему телу и начать целовать кожу, покалеченную укусами трёх разных мужчин среднего возраста.       — Смог достать?       Конечно, его интересовал успех от прошедшей ночи, итогом которой пока что стали только мои крики сквозь слёзы, тянущиеся долгими часами.       Моё вчерашнее возвращение стало единой причиной для того, чтобы Рич внезапно захотел угостить меня чем-то вкусным, а Томас был вынужден убираться в гостиной, скрывая следы моей изломанной психики.       Страх быть пойманным сложился в одно целое с эмоциями, преследующими любую жертву после недобровольного секса. Его невозможно заглушить надолго. Такому состоянию нужен сильный выброс скопившегося адреналина, иначе он будет сотрясать твоё тело бесконечно. Именно это происходило со мной всё то время, пока мы уезжали от Дюруа обратно домой. В машине я сидел молча и плакал, не издавая ни звука. Водитель всё видел и потому не стал ничего спрашивать.       Но, как только ноги пересекли порог квартиры и дверь закрылась, крик вырвался сам собой. А вместе с ним и эмоции, заставившие меня разбить почти всю посуду и бить кулаками в стены. Единственное, что оказалось способно успокоить эту бурю, — усталость. Но даже с ней до первого тёплого света от восхода солнца я просидел в слезах, обняв ноги и запрокинув голову назад на гладкую поверхность стены.       Жаль, весь этот бетонный слой из множества этажей не способен был стать прозрачным и показать широкий обзор на звёзды ночного неба. А пусть и так, их всё равно было бы не видно от ярких огней мегаполиса.       Получится ли проходить через весь этот ад каждый раз по новой ради наивной победы в гонке с самым настоящим адом? Столько людей страдает каждый день, а я с такой охотой занимаюсь собственным уничтожением, будто в этом есть что-то крайне сладкое и приятное, что отключаю любые инстинкты, скрывая себя от цунами надвигающегося ужаса.       Подобные приступы эмоционального срыва логичны и имеют существенный вес, если подумать о том, как долго мне приходилось игнорировать собственные чувства и сигналы своего тела о срочной необходимости прекратить всё немедленно. Но будучи запертым там, за белой дверью, это было невозможно. А если мной допускались хоть какие-то слёзы и неприятный вид, меня тут же били.       Место, в котором никто не нанесёт удар, не повысит голос и не схватит за волосы, стало моим моральным спасением. Можно разнести всю квартиру в щепки, и никто ничего не скажет против. Именно так моё сознание почувствовало свободу, и на замену бесконечному напряжению и сдержанным эмоциям пришли нервные срывы. Однако на то количество скованных чувств понадобилось бы слишком много таких, и они всё равно не имели бы заметного успеха, широкими шагами доводя меня до депрессии. Так что, когда после долгого сна мои глаза открылись, моим последним выбором стало вернуться к тому самому состоянию, в котором я пребывал, находясь в особняке. Порой пустота в голове открывает широкие возможности. И это именно то, что мне сейчас так требовалось. Я позволил себе быть таким слабым вчера, чтобы после с огромным трудом отказаться от подобного столь лёгкого вымещения моральной боли.       Я выдал тяжёлый вздох, вытащил из-под подушки флешку и протянул на согнутой руке вверх, оставив на весу в одном положении перед лицом Калисто, пока тот её не забрал.       — Тут копии всех видеозаписей, купленных Дюруа.       — Как ты это сделал?       Ланс надменно заставлял меня смотреть все видео одно за другим, вбирая в себя наслаждение от ощущения содрогающихся плеч под его широкими ладонями. Он прекрасно осознавал, до какого состояния доводит предмет своей траты денег, и хотел вызвать во мне стальные мысли о чужой принадлежности, которые уже никогда не смогут рассыпаться под натиском сладких желаний о свободе.       — Смотри и помни, чья ты вещь, — и успешно закреплял результат, подначивая мой слух подходящими фразами.       Бокалы с алкоголем опустошались так быстро, что вскоре ему понадобилась ещё одна бутылка. А следом за ней ещё. Он смог самостоятельно без чужой помощи довести себя до состояния пьяного беспамятства и по окончании просмотра, покачиваясь, удалился в дальнюю спальню первого этажа своего пентхауса.       Готов поспорить, Ланс сделал всё это специально. Словно понимания мои истинные намерения, он назначил свою, но уже не материальную стоимость за копию данных видео. Я остался один на один с распароленным ноутбуком и открытым доступом ко всем его файлам. И со слезами, которые безэмоционально стекали по щекам, а потом небрежно срывались с подбородка на чёрную ткань брюк.       Мне было обидно не от того, что всё это кто-то смотрит и получает удовольствие; не от того, что это было снято против моей воли; и даже не из-за того, что я был заперт в особняке так долго. Я плакал от мыслей о том, что это не моя жизнь. Всё это неправильно. Человек не должен переживать подобные события и искать мельчайшую вещь, способную удержать его от широкого шага с моста, вниз на замёрзшую реку. Это неправильно. Разве я был настолько плохим человеком? За что всё это?       — Повезло.       Это был единственно-верный ответ, способный избавить меня от лишних вопросов.       Минувшая ночь помогла понять новую столь простую истину: многие просто обожают чувство власти и готовы вложить целые годы в то, чтобы заполучить её, пусть даже самую небольшую часть. Но как только твоя жизнь перестаёт зависеть от тебя самого, попав под полный контроль совершенно другого человека, в ней теряется всякий смысл.       Осознание этого дало мне сразу две отправные точки.       Первой из которых стала сильнейшая тревожность, пугающая буквально до ощущения твёрдости собственных костей. Она мешала спать, раздувая мысли в голове до немыслимых масштабов. Любой мельчайший страх за то, что Дюруа уже всё понял и прямо сейчас думает о том, как поудачнее вернуть меня в прежнее заточение к прошлым хозяевам, становился физической болью и дрожью, с которой спокойствие стремительно забывалось.       А второй... Второй отправной точкой стало решительное желание что-то делать. Что угодно, лишь бы это не было чужим решением или приказом.       Работа всё же мешала Лансу видеться со мной постоянно. И делал он это обычно не чаще четырёх раз в неделю.       Книги легко заполняли пустое время и вполне успешно могли отвлечь мой мозг от той тревоги, с которой организм вновь приближался к моральному истощению.       Волнение, способное перекрыть глаза белой пеленой, может довести до состояния потери рассудка. Я стал бояться потерять всё. Всего за несколько дней это чувство настолько усилилось, что уже не давало смыкать глаз по ночам и спокойно вникать в смысл строк любого из стоящих здесь романов. Мне давно не удавалось наслаждаться жизнью, но ужас, сковывающий страхом от мысли о том, что я могу всё испортить, потерять эту квартиру, возможность общаться с людьми, утратить чувство настоящего комфорта и безопасности, повторно упасть в чёрную глубину похоти и порока, сжигающих тебя изнутри... Делал мой взгляд всё более пустым и неподвижным.       Если бы у меня был хоть какой-то выбор, я бы сбежал. В любой город, любой штат, район и место. Но вместо этого сижу здесь, целыми днями гляжу в окно с книгой в руках, ожидая того, что вот-вот с моим охранником свяжется Ланс. Снова скажет ехать к нему или прикажет ждать здесь.       Есть чувства похуже постоянной тревожности. Но именно она с лёгкостью доведёт тебя до самого противного морального состояния, вызывая жгучее ощущение волнения в груди, не давая отдыхать и думать о чём-либо другом.       Я боялся. По-настоящему боялся снова сделать какой-то шаг. Мне было комфортно находиться в таких условиях. Всё это не так уж плохо, как если бы моё тело прямо сейчас до сих пор лежало в особняке. Всё же лучше один человек, чем множество тех, кто ежедневно желает видеть тебя и готов платить любые деньги, лишь бы вкусить глоток от ощущения твоей боли. Какие-то жалкие несколько раз в неделю никогда не сравнятся с десятком часов, которые там заставляли терпеть ежедневно.       В ещё один из долгих дней, когда моё тело уже полностью пришло в норму, а Ланс был крайне увлечён своей работой, я вдруг поймал себя на мысли, что уже который раз не могу сосредоточиться на прочтении даже каких-то обычных трёх строк из книги. Вместо этого в голову лезла мысль, никак не дающая мне покоя: я настолько много времени потерял, сидя запертым в особняке после того похищения, что уже даже не могу представить себе никаких других дел, кроме чтения и бесконечного сидения на кровати и у окна.       За спиной возник Томас. Он принёс из магазина очередную коробку какао, без которого я теперь не представлял свой день. Казалось, если за целые сутки мной не будет выпита хотя бы одна порция, значит я точно потеряю любые остатки своего столь шаткого хорошего настроения.       Ланс, должно быть, уже смирился с тем, что его верный подчинённый, назначенный мне в качестве сурового охранника, по итогу оказался со мной в довольно дружелюбных отношениях. Он не боялся моего побега по одной простой причине: наличие огромного количества денег. Какие-то бумажки могли сделать поиск одного человека в большом городе простой и быстро выполнимой задачей. Я понимал это и потому не совершил ни одной попытки сбежать или обратиться в органы. В обоих вариантах неувязку со мной удалось бы решить солидной суммой, уверенно написанной ручкой на клочке бумаги.       Бумага... Ручка.       — Томас, а далеко отсюда до Статуи Свободы? — я обернулся на него, совершенно позабыв про книгу, но боясь потерять из виду моё мгновенно возникшее желание в голове, свою спонтанную прихоть.       Впервые за долгое время я решил, что хочу порисовать. Но не просто, сидя в четырёх стенах и чувствуя, как ровный белый потолок вот-вот раздавит меня. Нет, я сидел на камнях у самой воды, вглядываясь вдаль на волны, бьющие столь неприметную размерами, но известную своим названием статую женщины, олицетворяющую свободу, надежду и мужество. Символ независимости, подаренный Францией Соединённым штатам в знак дружбы между двумя народами.       Мне доводилось читать про неё несколько раз. Но из всей информации больше всего запомнились разбитые оковы, брошенные у её ног. Оковы, ставшие знаковой памятью про освобождение Америки от тирании и угнетения. Напоминание о дне, когда страна стала свободна от Великобритании.       Так странно осознавать столь высокую значимость этих цепей, учитывая весь ужас, творящийся внутри штатов. В законах США нет ни строчки о запрете деятельности, связанной с сексуальной торговлей людьми. Неужели эта страна оказалась настолько гнилой изнутри, лишь прикрывающей себя красивой картинкой перед туристами? В чём смысл такой величественной статуи, если правительство не принимает никаких мер, чтобы ей соответствовать?       Во время всех этих мыслей я рисовал католический собор. Так неуклюже, но, пожалуй, вся задумка была сейчас не в результате, а самом процессе. В том, что мои пальцы всё ещё способны были выводить нужные линии и создавать объёмные тени на белом листе. В том, что тело ещё было способно наслаждаться звуками и запахом воды.       Но кое-что изменилось. Теперь я уже не мог видеть направления потоков ветра и чувствовать, как волны залива разбиваются на мельчайшие осколки капель. Всё это осталось где-то очень глубоко у меня в голове. Где-то в тени, где прятался и образ того парня, посетившего мой сон.       Теперь я мог лишь смотреть, слушать и вдыхать. И это было тяжело: учиться смотреть по сторонам и не игнорировать шум окружающего мира. Раньше всё было иначе.       В первые месяцы в интернате не было ни дня, чтобы из моего горла не сошёл крик. Пронзительный и громкий. Его болезненный след усиливали слёзы, которые лились круглыми сутками по родителям, которых мне было больше никогда не увидеть.       Но несмотря на всю тяжесть трагедии маленького ребёнка, меня заставляли быть как все. Били по пальцам, чтобы перо всегда лежало в правой руке, а буквы были ровные и тонкие. Даже самый маленький рисунок в углу тетради приводил преподавателей в ярость, от чего те очень громко и долго орали, принуждая переписывать всё заново.       Будущие опекуны других детей часто приносили им чистые большие листы бумаги, на которые я не мог смотреть без чувства зависти. Мне так хотелось получить хотя бы один такой же. Белоснежный и чистый. Полностью свободный для любого воплощения моих мыслей.       Но у меня была лишь тетрадь. Тонкая, единственная, в линейку.       Годы сменяли друг друга, и чем выше был класс, тем больше тетрадей у меня становилось. Я научился писать так мелко и аккуратно, что под конец года оставалось ещё больше трети чистых листов. И уже тогда моя рука хваталась за любой первый карандаш в сильном желании изрисовать каждый доступный уголок.       Я не умел сдерживать свои эмоции и часто получал за это от воспитателей. Так все мои чувства начали всё сильнее уходить внутрь, заменяя себя на глубокое восприятие любой мельчайшей детали. Будь то крошка снега, снежинка или капля воды. Мне удавалось увидеть в них целые миры. Почувствовать температуру и представить весь их пройденный путь.       В моих глазах ветви дерева становились яркими вспышками сухой грозы, снег на карнизе окна мог быть отвесными снежными скалами с воющим ветром, а разделённые капельки воды несли в себе историю эволюции от самой первой жизни на планете.       Теперь всё было пустым. Слишком простым и не таким интересным, глубоким, как до этого. Плеск волн не превращался в сверкающие, блестящие на свету солнца фейерверки, а слабый ветер постоянно заставлял поправлять волосы и мешал спокойно рисовать.       Я знал, что что-то изменилось. Ощущения притухли. Но не мог до конца понять причину данного явления и потому лишь пусто и беспрерывно стучал пальцами по бумаге, оставляя грязные следы пальцев, вымазанных в грифеле карандаша.       Постукивал и думал. Думал, сидя у пристани на камнях.       И думал, сидя на полу у кровати, с которой до этого так небрежно сполз от бессилия, лишь бы только не видеть перед собой лицо довольного полностью обеспеченного мужчины, с живыми родителями, постоянной работой и удобной дыркой по вызову под боком.       — Устал?       Кожу обдало холодным порывом. Дюруа поднялся с кровати и скинул к ногам тяжёлое мятое одеяло. Я сгрёб его рукой и тут же накинул на плечи, целиком закрыв своё обнажённое тело от любого сквозняка и надменного, но уже привычного мужского взгляда.       Он стоял у дверей шкафа из тёмного массива и неспешно выбирал с полок самую гладкую и чистую одежду, отлично подходившую к его высокой должности. Прочую он откидывал на пол, а ту в свою очередь подбирала домработница, приходившая сюда ежедневно к восьми утра без единого опоздания.       — Нет.       — Задумался? О чём?       — Тогда в особняке... Вы сказали, что я могу вам наскучить. Вы ведь врали?       — Я никогда не лгу. Но пока что ты мне не надоел. Однако, если продолжишь постоянно зажиматься, изображая из себя нетронутую девственницу вместо того, чтобы спокойно раздвигать ноги как было при наших встречах в «доме», то наши отношения перейдут на уровень, который тебе не понравится. Не забывай, что у меня всегда найдётся несколько доз отличного наркотика, который насильно заставит тебя стонать до утра. Надеюсь, это понятно?       От напоминания про запрещённые препараты бёдра непроизвольно вздрогнули. Ланс перестал использовать их, спуская всё на мою податливость, вбитую в голову Лионелем.       Он развернулся ко мне, застёгивая пуговицы рубашки цвета ванили и ожидая любого слабого движения, которое можно было бы счесть за положительный ответ. На нём не было нижнего белья и брюк, которые прикрыли бы обзор на его широкий член, опущенный вниз, всё ещё выдающий остатки эрекции.       Я отвернулся, сдерживая позыв тошноты и одновременно проигрывая в этой битве взглядов. Этот ответ его устроил.       — За деньги, которые вы платите за меня, вы могли ежедневно покупать несколько элитных проституток. Зачем я вам? — я заглянул ему в лицо, намеренно не опуская глаз вниз и минуя тем самым область ниже пояса. — Почему вы согласились?       — Не каждый день появляется возможность купить человека с подобной фамилией. Готов поспорить, что большинство согласных отдавать такие бабки ради одного визита к тебе представляли, как имеют корону Франции. Несмотря на поразительную глупость окружающих, ты всё ещё очень важен в политическом плане. Не все это понимают. Поэтому ты торчишь здесь, подставляя свою задницу мне. Ты будешь делать всё, что я скажу, и тем самым окажешься очень полезным в переговорах с теми, кому понравится иметь наследника вековой истории, — эти слова эхом повторялись у меня в голове под звон бляшки ремня, свисающей с брюк, которые он так усердно на себя натягивал.       — Мне не нравится этот ответ... Получается, что вы не продаёте меня, а хотите совершать обмен ради выгодной сделки.       — А ты думал, что я просто скажу про твою красоту? Ум? Нет, — он застегнул ремень резким грубым жестом. Таким же движением Ланс всегда затягивал его на моих руках. Я дёрнулся. — Красивых и умных людей хватает. И некоторые из них с радостью бы встали на твоё место.       — Но они не на моём месте.       Он замер и больше ничего не добавил. А перед своим уходом оповестил о том, что хочет вечером встретиться со мной в ресторане. Дюруа был из тех, для кого наличие «свиданий» является неким ритуалом. Так он закреплял свою власть надо мной.       Я вновь остался один. Одеяло больше не грело.       В дверь комнаты постучала домработница, а затем легонько её открыла, проверяя, можно ли ей зайти. За несколько лет работы здесь она на многого успела насмотреться в спальне у Ланса. Так что, когда я банально сидел на полу без одежды, но с одеялом, она молча проходила в комнату, а потом складывала возле меня чистую одежду, которую я мог надеть, чтобы потом уехать к себе.       Было ли стыдно? Несомненно. Но и сил, чтобы мгновенно встать и убежать в ванную, у меня не было.       Я лёг боком на пол, провалившись в приятную усталость от отсутствия хозяина квартиры. Пока в комнате велась уборка, женщина успела аккуратно подложить мне подушку под голову. Тяжёлое одеяло, мягкая подушка, плотное ковровое покрытие из высокого ворса позволили мне вздремнуть три раза по полчаса.       Позже Томас всё же смог выдернуть меня из пентхауса. Сначала он набирал мой телефон, а потом стал звонить на тот, что был установлен в квартире Ланса.       — Что случилось? — спросил водитель, как только я сел в машину.       — Уснул.       — Вам надо больше спать.       На экране смартфона висело несколько пропущенных от Томаса и ещё одного человека — Рика Уокера. Того самого, чьё внимание мне так удачно удалось зацепить на себе в одном из местных кафе. Он стал названивать мне сразу после моего ухода. Прошло около двух недель, но мужчина так и не планировал сдаваться.       С того самого дня, когда моё тело оказалось запертым в особняке, спокойный беспрерывный сон стал роскошью, которой у меня больше не было возможности насладиться.       Отсутствие напряжения от ожидания следующего посетителя и белой двери перед глазами никак не повлияло на мои уже слишком привычные вздрагивания каждые двадцать-тридцать минут. Иногда я подскакивал и садился, чтобы потом ещё некоторое время в страхе оглядывать комнату, а порой просто резко открывал глаза и чуть позже спокойно засыпал обратно. В основном на это могла повлиять только физическая усталость, так что я добивал свой организм до такого состояния, пока не начинал засыпать прям стоя. Только тогда удавалось полноценно отдохнуть без постоянных пробуждений целых несколько часов.       — ...летки?       Я дёрнулся, когда понял, что Томас смотрит на меня и ждёт какого-то ответа.       — Простите, что?       — Вы очень плохо выглядите. Пробовали пить для сна какие-то таблетки?       — Нет. С некоторых пор стал не выносить даже само их упоминание. Но в том месте один врач давал мне какие-то лекарства, когда со сном были проб... А? — вот оно! Я уставился на своего водителя и раскрыл рот в изумлении от собственного озарения. — Томас, боже. О, господи... Я знаю, куда мы едем.       Всё это время мне нужен был лишь один человек — добрый пожилой мужчина, который неоднократно умудрялся поставить меня на ноги даже после самых ужасных вещей, происходивших в особняке. Даже несмотря на свою низкую должность в пределах порочного дома, он был полезен и многое знал о том месте. Именно к нему мне хотелось съездить ещё в самый первый день после своего крайне долгожданного выхода.       То утро было для меня на редкость эмоциональным. Как только ноги ступили за пределы многоквартирного дома, а тело обдало слабым дыханием прохладного ветра, я забыл дышать. Смотрел на трясущиеся руки, пытался справиться с дрожью в ногах и не мог поверить, что теперь меня не будут окружать те ненавистные светлые стены. Хотел бы расплакаться, но не вышло. Мне было приятно чувствовать природный холод, слышать разговоры людей и шум от машин, ощущать под ногами твёрдый асфальт и видеть небо.       Дюруа обладал отменным талантом портить настроение даже в столь запоминающееся событие. После визита к нему, я очень быстро перестал думать про окружающий меня мир и из всего, что мне так сильно требовалось, будучи взаперти, вспомнил лишь про того нанятого врача, который неоднократно приезжал в особняк по первому же телефонному звонку от Деша или Лионеля.       В одной из тех ситуаций, когда я снова лежал в отключке несколько дней, он постоянно нарезал круги вокруг моей кровати и крайне взволнованно шёпотом говорил с кем-то по телефону. Тогда им был упомянут магазинчик на Стори-авеню. Этого оказалось достаточно, чтобы понять примерную область его проживания. Так что сейчас мы направились именно туда.       Конечно, разница округов почувствовалась сразу.       В области, где жил Ланс, где он снимал мне квартиру, везде были одни небоскрёбы, тянущиеся множеством этажей к облакам и закрывающие своими широкими каркасами весь зрительный обзор.       Тут же всё было иначе: улицу с обеих сторон украшали узкие двухэтажные кирпичные частные дома с маленькими крыльцами. Ни у одного из них не было гаража, так что все автомобили стояли припаркованными по обеим сторонам вдоль дороги, по которой из-за этого теперь приходилось ехать аккуратно, чтобы не сбить чьё-нибудь боковое зеркало.       — Можно остановиться здесь.       Нет разницы где парковать машину, если всё равно придётся обходить по меньшей мере больше десятков домов, расспрашивая их жителей про человека, чьё местоположение сейчас меня особо интересовало.       Я поднимался на каждое крыльцо, звонил и стучал в дверь, задавая при этом всего один вопрос:       — Вы не знаете, где здесь живёт пожилой врач?       Никто не знал, так что меня либо тут же прогоняли, либо задумчиво мотали головой. До тех пор, пока одно светлое дверное полотно не оказалось открыто маленькой девочкой около восьми лет.       Она уверенно вела взглядом вдоль всего моего роста, начиная от самой обуви, пока не закончила на лице и не спросила:       — Дядя?       При виде детских глаз меня накрыло тёплым чувством.       Я присел перед ней, чтобы оказаться на одном уровне. Было страшно осознавать весь риск подобной ситуации, когда ребёнок открывает дверь совершенно незнакомому человеку. Хорошо, если после подобного просто ограбят, но, судя по моему опыту, такие дети впоследствии оставались сиротами, которые позже попадали на чёрный рынок в качестве расходного материала.       — Твои родители дома?       Улыбнулся ей и мельком обернулся, дабы убедиться в том, что Томас не последует прямо сейчас в моём направлении, тем самым напугав девочку. Пусть он и был добрым человеком, но нервная сфера работы наградила его устрашающим выражением лица с хмурым взглядом и ровными каменными губами без единого намёка на радость.       Позади ребёнка появилась молодая женщина, которая мгновенно подхватила её на руки и начала возмущённо роптать:       — Что я тебе говорила? Нельзя никому открывать дверь, — а потом повернулась ко мне: — Что вам нужно? Вы наш сосед?       Можно было прямо сейчас спросить то же, что и у прочих, но во мне засела тревога от того факта, что в этом доме подобное открывание двери происходит не в первый раз. Любой из таких дней может оказаться последним в жизни этой семьи, стоит лишь одному плохому человеку обратить на это место свой пропитанный пороками взгляд.       — Вы недавно переехали?       Это было лишь предположение, но интуиция подсказывала, что в верном направлении.       — Да, всё верно. Вот никак не могу научить её, что нельзя открывать дверь незнакомым. Всё ждёт, что наш папа с работы приедет, — она поглаживала девочку по светлым волосам, постоянно укладывая их в разных положениях.       — Могу ли я дать совет? — в ответ на мой вопрос девушка кивнула. — Поменяйте дверь на ту, что со стеклом, чтобы у неё была возможность смотреть на того, кто стоит снаружи. Она не видит человека, поэтому, должно быть, всегда считает, что это её отец.       — Вы правы, но... — она спустила девочку с рук. — Мы сейчас не в том положении, чтобы что-то менять. Все деньги ушли на переезд, — с её губ сошла неловкая улыбка.       Мы оба проследили взглядами за тем, как девочка убегает в соседнюю комнату.       — Так что вы хотели?       Особого смысла спрашивать у новых жителей улицы про их соседей не было, поэтому я просто помотал головой и достал из кармана пальто чёрный кожаный лонгер, а затем протянул девушке несколько бумажных купюр.       — Этого должно хватить на замену двери.       — Вы с ума сошли, — она оторопела.       — Возьмите, пожалуйста. С ними всё в порядке, правда. Не меченые и не подделка.       Мать маленькой девочки неуверенно согласилась забрать деньги, а перед моим уходом в машину громко окликнула:       — Юноша! Неужели я не могу вам чем-то помочь? Я повернул голову в её сторону, зависнув у открытой двери автомобиля.       — Вряд ли. Просто искал одного врача, который живёт где-то здесь.       — Врача? — она указала на дом с серой крышей через дорогу от неё. — Там живёт мистер Говард Барнет. Он приходил к нашей малышке, чтобы помочь вылечить кашель. Вроде бы работал врачом.       Из всей авеню это был пока что единственный дом, у которого существовал свой отдельный гараж и две машины, припаркованные на придомовую территорию. Очевидно, у меня с самого начала было неверное направление для поисков.       — Спасибо, — я кивнул ей и показал Томасу жестом, чтобы он следовал за мной, а потом закрыл дверь авто и направился в нужном направлении.       Меня встретила маленькая белая металлическая ограда, невероятных размеров дерево, растущее на территории, и сам дом: широкий двухэтажный кирпичный с высоким крыльцом, американскими флагами по обеим сторонам от него и тёмной кровельной крышей. Создалось чёткое представление, будто здесь живёт какой-то местный мэр.       После звонка в дверь у входа за стеклом двери показалось знакомое лицо. Его глаза мгновенно считали меня в своей памяти, вызвав резкое вздрагивание тела.       — Говард Барнет?       Этого оказалось достаточно, чтобы внутренний обзор был перекрыт плотной тканью жалюзи, а внутри помещения раздались громкие звуки отдаляющихся шагов.       — Уходите!       Прямо сейчас мне хотелось сделать только одно — громко выругаться. Мой организм был вымотан, утро не задалось, а вечером меня ждала встреча с, пожалуй, одним из самых неприятных людей в моей жизни. Несколько долгих часов поисков добили моё терпение, которое до этого и так едва удерживалось на прозрачной нити надежды найти нужного человека и заполучить всю необходимую информацию, которой тот обладает.       Я тяжело вздохнул и недовольно щёлкнул языком, ловя себя на неприкрытой злости, отошёл в сторону и кивнул Томасу на входную дверь. Меньше, чем через минуту ручка с замком была выломана грубым ударом с помощью одного из пустых цветочных горшков, стоящих на крыльце.       Мы вошли в гостиную. Пожилой мужчина сидел на дальнем кресле и без остановки нервно дёргал ногой. Бежать не стал.       — Вам нельзя быть здесь. Уходите, — страх выдавал себя дрожью во всём его теле.       — Вы боитесь меня? — я прошёл по комнате и остановился у неработающего камина.       — Если они узнают, что вы здесь...       — Я не сбегал, — этот ответ убрал заметное напряжение в его плечах. Видимо, он уже был готов отбиваться, если к нему приблизятся ещё сильнее. — Меня выкупили, — его взгляд безотрывно смотрел на кобуру Томаса. — Но вы об этом и сами догадывались.       — Догадывался? — он вздохнул. — Те, кому больше не требуется моя помощь, обычно либо мертвы, либо проданы в место похуже. Но вы неплохо одеты и обзавелись охраной, — его взгляд столкнулся с моим лицом. — Тогда что случилось с вами?       — Это имеет значение?       — Имеет, если вы теперь часть этой организации.       Я помотал головой. Мой взгляд ощутимо поменялся, стал тяжёлым.       — Надо поговорить.