Сгорай

      Я был глуп. Они и правда могли меня убить, но мой статус и известность среди этого чёрного бизнеса была им важна. Ровно до того момента, пока меня ещё можно было контролировать. И на сей раз мне чётко дали понять, что больше шанса не будет. Слова, что сошли с языка Калисто, такие жестокие и бездушные, были настоящей правдой. Он не врал и реально мог осуществить всё, что озвучил.       Честно, я даже не могу описать уровень ощущения той предательской ненависти, обращённой на Калисто. Таких слов просто нет.       В то же время где-то глубоко оставались те прежние чувства к нему. Вернее, к тому человеку, которым он был до всего этого. Приятным, тёплым, заботливым. Тяжело донести до себя, что всё это оказалось профессиональной маской. На самом деле ему всё это время было плевать на меня.       Одного я не понимал: что там делал Томас. Он так кричал, а я совершенно ничего не мог сделать из-за своего состояния. Хотелось искренне верить, что сейчас с ним всё в порядке. Он-то им точно был не нужен.       Никогда бы не подумал, что сам по собственной воле лягу на эту кровать. Но болезнь свалила меня с ног. Врача никто не вызывал, либо его уже и не было, чего я боялся больше всего. Мне было страшно осознавать, что какие-то люди могли пострадать из-за моих поступков.       Сутки летели. Легче не становилось. Время пролетало вокруг меня, словно кровать выполняла нескончаемо быстрые обороты вокруг своей оси.       Мне казалось, что как только моё тело снова окажется в этом месте, начнётся самый настоящий аукцион за то, кто какое место займёт в очереди на столь долгожданный визит. Но наступила тишина. Не лёгкая, а по-настоящему убийственная. Было непонятно, когда стоит начинать готовиться морально к данному растерзанию. Но открытая дверь больше не пугала, стало как-то безразлично. Дверное полотно, что раньше заставляло постоянно жить в напряжении от страха, практически без сна и отдыха, вдруг стало пустышкой. Я знал, что успел сделать всё, что от меня требовалось. И теперь итог моей судьбы стал не так уж и важен. Пришло смирение, после которого люди теряют последнюю мотивацию для борьбы за жизнь. Наверное, это даже неплохо. Просто уснуть тут навсегда от какой-то дурацкой болезни.       Даже если умру, мой адвокат уже получила нужный набор документов с моей подписью и согласием на то, что в отсутствие своего клиента она имеет полное право на продолжение дела в суде, как только в штатах появится нужный закон. За его создание, впрочем, она тоже уже взялась. То было только начало, маленькая звезда, извергающая из себя все остатки непогибшей надежды.       Так что я мог только посмеяться в лицо Калисто, который даже под самыми изрядными пытками не вытянет из меня информацию про то, кто именно стал моим адвокатом. Как же хорошо, что именно в таких фирмах, в отличие от полиции, невозможно никого купить. Любая попытка взятки обернётся против них самих. По крайней мере мне хотелось в это верить.       Дверь открылась и со скрипом перекрыла проход на этаж. Калисто зашёл в очередной раз. Создалось впечатление, будто теперь он ответственный за меня и эту комнату.       — Пить будешь? — он остановился со стороны моего лица и сел на корточки, начал гладить волосы. Теперь очевидно: ему была приятна моя слабость, и он впитывал её словно наркотик.       — Я больше ничего из твоих рук не возьму.       У меня было несколько дней, чтобы догадаться, что в тот раз был не просто кофе. Если бы не напиток, моя реакция бы не замедлилась, а состояние не усугубилось бы насколько стремительно. Рич прекрасно знал, что, когда человек находится на грани, его поступки непредсказуемы. Подмешав таблетки в кофе, он тем самым обезопасил себя и облегчил задачу с моей поимкой.       — Какая досада.       Он выпрямился, насел на меня сверху, скрутил руки между собой и начал держать. Второй рукой начал насильно заливать воду в горло.       Тело перестало принадлежать мне. Прошло несколько суток, а я по-прежнему не мог пошевелиться, чувствовал болезненное онемение во всём теле. И что хуже всего, моё состояние ухудшалось. Появились подозрения, что ежедневно по несколько раз мне дают не просто воду, а буквально один из самых надёжных способов обездвижить человека.       Я стал до ужаса бояться прикосновений Калисто, потому что понимал, что он может сделать со мной вообще всё, что угодно, а у меня всё равно не получится дать хоть какой-то отпор. Что со мной сделают сегодня, завтра? А через неделю? Наживую лишат зрения, сделают инвалидом без конечностей? Избавят от возможности говорить? И вот мысли об этом во время того, как твоё тело сковано душащим онемением, реально вызывают чужое ледяное присутствие. Истинный глубокий страх собственной скорой погибели, мучительной долгой смерти, нескончаемых мук.       — Может, забрать тебя к себе? — Рич лежал рядом и перебирал пальцы моей бездвижной руки. Я готовился к тому, что в какой-то момент он просто схватит их и сломает в обратную сторону, и от того забывал дышать. — Эдакое дорогое украшение дома.       Я сглотнул вязкую горькую слюну и зажмурился. Калисто заметил это и замер, а потом приподнялся и навис надо мной, создав тень, ощутимую даже сквозь закрытые веки.       — Почему ты просто не начал снова продавать меня?       — Потому что ты... Тц, — Рич взял меня за шею, захотел сжать её, но всё же одёрнул руку. — Грохнул одного важного клиента, из-за чего вся наша репутация пошла по пизде. У тебя в списке желающих остались только постоянники.       — Какая прелесть. Кто бы знал, надо было раньше это сделать.       Он вернулся к шее и на сей раз с приличной силой сдавил пальцы.       — Спрос всё равно большой, потому что тебя давненько здесь не было. Придётся перейти на индивидуальные заказы, отказавшись от потока.       — Но похоже, кто-то даже туда меня отпускать боится, раз всё никак дозу не сократит.       — Придётся пойти навстречу друг другу, если ты не хочешь до конца жизни пялиться здесь в потолок и принимать в себя мужчин, будто овощ.       — Навстречу тебе? Ха, — я помотал головой. — Лучше полежу и подожду, пока «папаша» не накажет тебя за плохое поведение. Это ведь ты допустил мой побег. Проверим, кого из нас грохнут раньше.       В его глазах читалась гневная растерянность. Будто вот-вот замахнётся и ударит, но всё же понимал, что от этого не будет толку.       Я сместил взгляд вбок на белую дверь, за которой в этот самый момент мог стоять кто угодно. Может, Лионель. А может, очередь из больных психопатов, которые уж точно спустя несколько визитов сделают из меня инвалида. И тогда я уже больше никогда не встану с этой кровати, не увижу небо и не пройдусь собственными ногами.       Меня вновь оставили одного. Веки больше не поднимались, всё кружилось. Температура ломала тело в разные стороны, изгибая кости и заставляя мучиться. Я хватался за голову, смахивал испарину и не переставал обнимать подушку, сжимать её ткань пальцами.       Раз договориться со мной не получилось, Рич пошёл своим путём. Он оставил наркотики, чтобы те совместно с плохим самочувствием добивали меня и не давали никакой возможности отмахнуться даже от самого ненастойчивого клиента.       Пространство было отуманено, перестало иметь чёткие очертания. Даже, когда ко мне кто-то заходил и поднимал мои ноги себе на плечи, чтобы войти, я уже ничего не видел. Мне было так плохо, что моё тело только и могло, что бездушно лежать под чужой силой и неприятными прикосновениями. Когда я выставлял в воздух руку, чтобы защититься, её просто отталкивали, либо прижимали к кровати.       Головой понимал, что со мной уже успели побывать разные люди, но тело отрицало, твердило об обратном. Время перестало иметь точные границы. Один акт мог длиться неделями, хотя на деле проходило не больше пары часов.       Я терял сознание, лежал без капли сил под тяжестью болезни и препаратов, засыпал, иногда плакал, несвязно просил всё это прекратить. И совершенно запутался в собственном восприятии действительности. Реальность стала одной сплошной пеленой, в которой сквозь размытость порой проступали тёмные образы незнакомых людей без лиц, нависающих сверху. Они все что-то говорили, застревая эхом спутанных слов в голове. Их было не разобрать, не различить голосов.       Это конец. Так люди умирают. Уходят, ничего не осознавая перед смертью. А может уже умер, и это лишь остаточные мысли, проносящиеся в голове перед настоящим финалом, вердиктом данной жизни. Нет, выживания.       Моё тело сгорало, пеклось под той температурой, которая его настигла. А я просто ждал финала, ничего не чувствовал, не видел и дожидался мига, когда сознание потухнет и начнётся непроглядная тьма, убаюкивающая уставший организм, вслед за которой придут новые тёплые образы. Хотелось вновь увидеть родителей. Сказать им, что у меня получилось, но немного не хватило сил, чтобы увидеть всё лично. Узреть, как всех жестоких людей садят в тюрьму, как ломаются их жизни, их будущее.       Как хорошо, что последними моими словами стали не какие-то жалкие просьбы и унижения.       По выгнутой спине вдоль всего позвоночника прошлась чья-то широкая и тёплая рука. Тело поддалось и выпустило из себя выдох. Пожалуй, чересчур приятное чувство перед такой жалкой смертью.       Но когда мне захотелось хотя бы на секунду приподнять веки, увидеть очередной размытый тёмный силуэт, тьма не отступила. Я испугался и резко вздрогнул. Выжгли глаза, вырвали их. Хотелось коснуться лица, проверить лично. Руки оказались связаны за спиной.       Губы задрожали, я заныл себе под нос, пуская слёзы и тихое хныканье. Капли скопились, начали сползать по холодной коже. Захотелось проморгаться. Ресницы несколько раз задели что-то поверх глаз.       «Повязка. Просто повязка», — подумал я и расслабился, бессильно выдохнул и положил голову набок, не переставая плакать.       Пальцы всё той же тёплой руки ненадолго зависли у ног, а затем проникли внутрь. Я подогнул колени к себе, совершая попытку сдвинуться подальше от этих ощущений.       Кто-то закинул одну ногу себе на плечо, начал целовать кожу на внутренней стороне бедра, иногда слабо её покусывая. На меня легли сверху, чужие пальцы оказались внутри. Шеи коснулось горячее дыхание и поцелуи. Попытался отвернуться и сам же привёл себя к тому, что человек переключился на уши. Я сотрясся всем телом, сжал пальцы на ногах и перестал дышать. Чувства ударили жаром в голову, снова лишив меня возможности двигаться. Ноги обмякли, легко отдавшись чужим действиям. Я кусал губы, пытался взять ощущения под контроль, но в конечном итоге всё равно оставался в проигравших.       — Не хочу.       — Тебе ведь приятно, — с непосильным трудом удалось разобрать, что мне говорят. Дыхание било горячим потоком в ухо. Я едва мог от этого дышать.       — Не надо... — голос задрожал и оборвался.       Я заплакал от непринятия собственных чувств, отклика тела всему этому. Мне стало обидно и больно. Хотелось сбежать, всё это закончить. Попросту не мог себе позволить испытывать что-то столь приятное, чтобы позже вновь принять на себя удар от чужой силы, несущей лишь боль и грубость.       Чужие руки ненадолго остановились, но немного погодя продолжили трогать тело, гладить кожу, пока наконец не коснулись члена.       — Не надо, пожалуйста, — теперь я говорил сквозь слёзы и практически сдался. Посмотреть бы на человека этим умоляющим взглядом, пропитанным отчаянием, смирением с собственной скорой гибелью.       Но вдруг человек замер и убрал руки с моего тела. Будто почувствовал мощный удар эмоций этого взора даже сквозь повязку на глазах. Я практически потерял сознание, почувствовал, как падаю, несмотря на лежачее положение. На место приятным ощущениям вернулась ломка тела от температуры. Оказалось, кожа всё это время была покрыта холодным потом. Становилось то холодно, то ужасно жарко. Слёзы продолжали литься, не переставая. Но на сей раз уже от тяжести болезни, от этого состояния организма, своей беспомощности.       — Ты должен потерпеть ещё немного. Совсем чуть-чуть.       Спина выгнулась под чужими движениями. Снизу появилось давление, которое мгновенно преодолело порог терпимой боли.       — Акх! Хватит!.. — я зарыдал. — Зачем вы опять делаете мне больно?!       Ответа не последовало. Либо мне уже не удалось его услышать от собственного крика.       Мои воспоминания оборвались. Перешли за грань темноты и остались там, избавив от необходимости проживать это снова, думать об этом и видеть в кошмарах.       Пик болезни прошёл. С того момента, как воспоминания оборвались, прошло несколько дней. Я всё ещё не мог встать с кровати, но теперь уже способен был спокойно открывать глаза и видеть мир чётко, как и прежде.       Страшно знать, что за это время успели со мной сделать, так что, наверное, даже хорошо, что я был не в себе и почти всё пропустил куда-то мимо себя.       Как только ко мне вернулась способность самостоятельно стоять на своих ногах, Рич отвёз меня в квартиру Дюруа. Передал второму хозяину, чтобы тот избавил меня от возможности жить отдельно и опрометчиво придумывать свои планы.       У меня больше не было отдельной квартиры. Единственные перемещения, которые остались мне доступны — это сопровождение Ланса всё в те же рестораны, где я теперь отказывался практически от любой еды и до работы, на которой с первого взгляда будто бы никто и не удивился моему внезапному отсутствию на такой приличный срок. Скорее всего заслуга Дюруа. Вероятнее всего сказал про некий больничный.       Первая встреча с ним оказалась не очень приятной.       Я не спал всю ночь, просидел на диване у окна, подогнув ноги к груди и практически опустошив себя морально. Дюруа зашёл в квартиру тихо, дошёл до меня и дождался, пока мои глаза его заметят. Как только голова повернулась в его сторону, он нанёс удар по лицу.       Никогда не забуду тот взгляд свысока: переполненный ненависти, осуждающий и разочарованный. Он смотрел на меня так, будто я был его сыном, который бросил учёбу в престижном универе и вернулся домой под шумок, не оповестив о своём поступке родителей.       Я в свою очередь ответил ему не менее проигрышным взглядом, за что он пользовался мной потом почти четыре часа, намеренно причиняя боль во время процесса. Но из меня не вышла ни одна эмоция. Корчился молча, терпел и дожидался завершения.       Мысли были жестокими. В них я корил себя за то, что не умер там на той кровати, не обратился в пепел и не исчез.       Самобичевание привело к тому, что я не дал себе ни дня на отдых. При первой возможности тут же сорвался в офис. Хотелось работать сутками, утонуть в финансовых отчётах, составить графики развития на три месяца вперёд, изучить все изменения, что успели произойти в моё отсутствие. Во всём этом, по сути, даже не было нужды, ведь эта руководящая должность была столь же призрачна, как и вся моя жизнь. Но я готов был пойти на что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями.       На этаже стоял настоящий штиль. Только перекати-поля не хватало для полноты картины. Идеальная тишина. Никто не обернулся, не оторвался от рабочего компьютера, чтобы посмотреть в мою сторону.       Дверь оказалась заперта, впрочем, как и всегда. Я медленно прошёл в свой кабинет, будто в давно покинутый дом. Такой же безжизненный, напоминающий одним только воздухом про какое-то далёкое прошлое.       Темно. Свет выключен, жалюзи плотно закрыты. Было принято решение оставить всё, как есть. Пожалуй, солнце меня сейчас не обрадовало бы.       Но меня сильно нервировало какое-то другое ощущение, связанное с необъяснимо некомфортным расположением вещей. Руки начали поправлять всё до идеально ровного положения, складывать документы по категориям, раскладывать папки по своим местам.       «Уборщица, — подумал я, пока не сел в кожаное кресло и не заметил приоткрытый ящик стола. Теперь стало очевидно, что нет. — Какая дешёвая уловка, сделанная нарочно. Специально, лишь бы заметили».       Внутри ящика лежал лист со словами неприкрытого упрёка. Нет, даже оскорбления.

«Проститутка года — руководитель отдела планирования!

Сенсация: молодая шлюха завоёвывает Мэдисон и другие крупные фирмы.

Берегите своих жён и МУЖЕЙ!!!»

      Я прям почувствовал, как за несколько секунд у меня поднялась температура, жар ударил в череп, сердце быстро забилось, по рукам побежали мурашки.       Кто?..       Глаза осмотрелись в пустом кабинете, должно быть желая обвинить проклятые мнимые стены, стеллажи и окна. Пустота осталась нерушима. Вслед за тем, взгляд вновь опустился на лист. Там, чуть ниже была ещё одна надпись, всего одно слово, мгновенно задевшее меня.

«Пидор».

      Ноги вывели меня из кабинета с целью мгновенно выудить из толпы офисных крыс ту самую, окинув сотрудников всего одним взором. Но никто не шелохнулся, не поддался внезапно возникшему напряжению, которое вырвалось из помещения руководителя и теперь прогрызало себе путь, широко распространяясь во все доступные стороны.       Подбородок поднялся, придав мне тем самым надменный и уверенный вид, за которым вот-вот последует расправа.       Мой крик был слышен на всём этаже. Я взорвался, орал на сотрудников, поклялся уволить каждого, кто окажется на камерах, входящим в мой кабинет.       Конечно, Дюруа тут же узнал про это, поэтому для начала вызвал меня к себе. Когда до него дошло, что его приказное приглашение было отклонено, он спустился сам, и как только двери лифта открылись, застал меня, стоящим перед шеренгой испуганных сотрудников, на которых я срывал всю свою злость. За предательство, за обман, за этот грёбаный выкуп, за проклятую жизнь.       — О-о, господин Дюруа-а, — я прервался, скривил губы в открытой ухмылке и презрительно посмотрел на него.       — Поговорим? — он не выдал свою озадаченность и позвал жестом руки в сторону.       Мы зашли в мой кабинет. Он набросился на меня, схватил за плечи и проскрипел прямо в лицо:       — Что ты творишь?! Ты не имеешь никакого права...       — Не имею, да? А кто же я? Разве я не руководитель отдела? Разве я не руковожу этими людьми?       — Ты...       — Кто, а? Скажите это слово! — я выпрямился под его весом, вцепился глазами в его лицо и сдёрнул с себя его руки. — Удобно иметь рядом покорную шлюху? Вы меня обманули, купили на время. Я делал всё, что вы хотели, а вы... Ты просто взял меня в аренду! — я оттолкнул его и выбежал из кабинета, швырнув напоследок в воздух бумагу со словами, пропитанными чужой ненавистью, неоправданной злобой от людей, которые никогда не знали меня близко, но тем не менее позволили себе высказываться в мою сторону так, как было угодно только им.       В голове звенело громкое желание уйти, сбежать, уехать подальше от небоскрёбов, остановиться где-то высоко и посмотреть на город свысока. Хоть раз почувствовать себя сильнее всего этого. Но даже это сейчас мне было недоступно, поэтому я просто молча сел в машину. Закурил сигарету прямо в салоне и спустя пару минут, когда до меня дошло, что никотин не поможет успокоиться, я упёрся лицом в руки и изо всех сил закричал, желая сорвать себе голос, лишить себя возможности говорить, орать на людей.       Водитель подскочил на месте, но потом, похоже, смирился. Он никогда не задавал вопросов, в отличие от Томаса. И за это во мне постоянно сидело желание выругаться на него.       Крик помог немного снять наросшее напряжение в теле. Теперь я лёг на спинку сиденья с облегчением, пытаясь насладиться коротким моментом уединения.       — Хочу поспать.       — Вам включить кондиционер?       — Только обогрев сиденья.       Но стоило мыслями упасть набок, как в стекло раздалось постукивание. Калисто припал ладонями к окну с моей стороны и заглядывал внутрь машины, затем ещё раз постучал костяшками пальцев. Монотонно и неспеша. Я опустил стекло.       — Ты едешь со мной. Сейчас. Выходи.       Нужды спрашивать не было, всё было и так прозрачно понятно.       Я отвернул голову, сдавил пальцами веки закрытых глаз и практически заныл вслух, но умудрился сдержать отчаянный голос жуткой усталости. Теперь уже даже не от бесконечных дел, состоящих по большей части из близкого контакта с мужчинами, но от самой жизни, которую уже нереально было таковой назвать.       В очередной раз стало обидно, что я не умер, пока пребывал в прострации на той кровати. Это была бы самая лёгкая смерть, мысли о которой отныне стали непостижимой роскошью. Хотелось испариться, обратиться в пыль и исчезнуть из мира, чтобы все мои столь «любимые» клиенты и наблюдатели, что контролируют моё существование, разом запели протяжную мелодию из слов «О, дорогой Райан, где же ты?».       Представляю лицо Лионеля, когда милый Калисто сообщит ему о моей пропаже. Вот потеха была бы. Очередная несбыточная мечта. Если попаду в Ад, заключу с дьяволом договор на место в первом ряду, лишь бы лично узреть сие представление. Смешок вырвался сам.       Но через полчаса мне уже не было так весело. Пока я ещё был жив, и меня хотели попробовать многие люди.       Рич приказал раздеться полностью, а потом лечь, не двигаться и лежать молча. Он накрыл моё тело чёрной шифоновой тканью, настолько большим полотном, что его край свисал с кровати. Понимать причину этих условий не хотелось, как и не было желания залезать в голову очередного извращенца, поэтому я просто повиновался и сделал всё, как было мне сказано. Неподвижно лежал, пока не уснул.       Во сне нечто горячее коснулось моих ног. Я рефлекторно попытался подтянуть их к себе. Но когда хватка стала сильнее, до меня дошло, что всё это происходит уже по-настоящему. Глаза открылись. Обзор на потолок был перекрыт широким корпусом мужчины. Он крепко сжимал мои ноги и не давал сдвинуться.       — Очень красивый. Обожаю бледную кожу. Закрой глаза.       Решение подчиниться пришло быстро. Этих слов хватило, чтобы меня мгновенно осенило. Чёрная ткань, светлая кожа, молчание, закрытые глаза. Любит воображать, будто перед ним лежит бездыханное тело.       К спине подступил холодный ужас. Что с тобой может сделать человек, который уже представил, будто ты мёртв?       Плевать. Света в конце туннеля моего несносного выживания уже не было. Он померк и оставил меня стоять посреди каменных стен, смыкающихся в узкий круг, душили и не оставляли возможности двигаться.       Я до сих пор уверен, есть люди, чья жизнь гораздо ужаснее. Часть из них никогда не сможет увидеть неба, часть пролежит на кровати в больнице с рождения до самой смерти. Кто-то познал утрату родителей ещё раньше, кто-то и вовсе их не знал. Одно знаю точно: несколько миллионов человек ежедневно подвергаются сексуальному рабству. И если не придать этому той громкой, кричащей огласки, на осуществление которой я дал полное согласие своему адвокату, эта цифра никогда не сократится, она будет расти.       Мой отец был уверен: у каждого есть своё предназначение, судьба, ведущая тебя со дня рождения до того самого индивидуального триумфа.       И я подумал, быть может, весь смысл моей жизни в том, чтобы на весь мир прокричать свою фамилию. И в тот момент, когда все обернутся (а они однозначно обернутся, ведь это не просто фамилия, это исторический крест, известный всем, кто хоть раз проходил историю Франции в школе), я выплесну всю подноготную одной из крупнейших стран, правду про самых богатых и известных людей, про тайное общество, выносящее собственные приговоры тем, кого из-за отсутствия родственников уже никто не станет искать.       Даже если не увижу всё это лично, я буду верить, что это действительно случится и виновных накажут, а моя фамилия выжжет в истории свой последний голос.