Сгорай

      Даже не знаю, почему не сбежал сразу, как только увидел его. Ждал невесть чего. Или наделся на прощение, внезапно сошедшее для него с небес.       Но на самом деле я его ненавидел. Нет, серьёзно. Терпеть не мог любое его упоминание. То имя, которое было мне известно, уж слишком часто попадалось в книгах и фильмах. Будто нарочно, чтобы точно не удалось забыть содеянного им в тот день. Проклятый очернённый день, ознаменовавший мне все будущие проблемы. Не улети я в спешке в Америку, возможно, ничего последующего за этой отчаянной поездкой бедного юноши и не случилось бы. Поэтому главным виновником всех терзаний и бед был он с его зловещим поступком.       Я не хотел его видеть, слышать, чувствовать рядом с собой, потому что именно его образ стал для меня олицетворением того порока, воплощаемого надо мной каждый день в Нью-Йорке.       И до чего же сильно было плевать на всё, что он говорит. Я ничего не слышал и думал о том дне. О том, как он запер дверь, как избил меня, как заставил лечь на кровать, о верёвках, связанных руках и ногах, о той боли. Боли, состоящей из чего-то поистине пугающего и ощущения первого в жизни предательства, обмана моей чрезмерно хрупкой души.       Всё бы отдал, чтобы остаться тем человеком, которым был до всего этого. Мне так нравился этот мир, нравились люди. А теперь я ни в чём не уверен и боюсь снова кому-то довериться.       — Всё из-за тебя. Ненавижу, — и я плакал, едва мог остановиться. Так больно мне не было уже давно. Одно его присутствие смогло всё испортить, всю мою заново выстроенную хорошую жизнь, где во мне нуждаются, где меня ценят.       Но хуже ещё могло быть. И я в полной мере прочувствовал это, когда он просто так взял и вцепился в меня с поцелуем. Чёрт возьми, да я хотел разорвать ему лицо. Но воспользовался менее травматичным вариантом, позволил ему зайти дальше и открыл рот, впуская его язык внутрь. Когда Элиот подумал, будто ему ответили взаимностью, мои руки тут же оттолкнули его от себя. И я побежал. Боже! Забыл книгу. Да и плевать. Куплю новую. Не куплю! Мне нужна эта. Я вернусь за ней позже, когда его здесь уже не будет.       Губы горели. Клянусь, настоящим вкусом горячей ненависти. Я начал тереть их, до боли, до ссадин, сдирая кожу краями ногтей и пытаясь стереть этот позор, избавиться от остатков пакостных ощущений. Даже с мужчинами, раза в четыре превышающих меня по возрасту, да бывало и весу тоже, было не так противно целоваться, как с ним.       Тейлор! И фамилия-то какая паршивая, подстать имечку!       — Ублюдок... Больной. Псих! — мне было не стыдно за устную клевету, и стоило бы сказать куда больше, куда справедливее. Но поверьте, слов действительно подходящих нет ни на одном из трёх языков, что мне известны.       Заберите его душу, его жизнь. Верните мне вежливого, чуткого Лео. Это несправедливо, чёрт возьми! Несправедливо!       Но справедливости и правда не существует. Элиот догнал меня, схватил за руку и заставил развернуться к себе.       — Отвали от меня! Ты реально больно. Зачем ты это сделал?!       Под «это» я, конечно, имел в виду его поцелуй. Отвратительный и бессмысленный. Почему-то всего лишь его. Будто все прочие его поступки были не столь ужасны и меркли на фоне обычного соприкосновения губ. Так ведут себя эгоисты. Он — эгоист.       Мне хотелось уйти, покинуть это место поскорее. Вообще больше никогда не возвращаться на эту улицу, в этот район. Не оборачиваться, не видеть его лицо, его...       Мужские руки резко обхватили меня со спины прямо поверх рук, лишив возможности вырваться. И на секунду, от былой скорости ходьбы, я даже потерял землю под ногами, завис в воздухе. Я глянул через плечо и обезумел, увидев снова лицо Элиота. Он даже не собирался оставлять мне шанс уйти.       — Идиот! Отпусти!       Я пытался освободить руки. Использовал тактику внезапного приседа, пробовал как-то пнуть его. Но в конце концов запыхавшийся повис в его руках. Безумец... Он за время моих попыток не проронил ни слова, молча держал, не сбавляя сил.       Мои глаза метались по прохожим. Хоть кто-то? То была попытка столкнуться с кем-то взглядом. Попросить помощи одними глазами. Но никто не смотрел в нашу сторону. Однако был один способ привлечь внимание.       — Если ты меня сейчас не отпустишь, я закричу.       Хватка усилилась. Теперь мне стало больно дышать. Я согнулся насколько это было возможно и понял, что крик едва ли удастся. Вот только понял ли это Элиот? Или он сделал это как раз намеренно?       — А вот знаешь, кричи, — он навис у моего уха, начав шёпотом. — Кричи! — а потом оглушил внезапным повышением громкости голоса. — Потому что я не отпущу, пока мы не поговорим нормально.       Нормально, говоришь? А нормально ли вот так хватать человека посреди людного места, лишая его возможности уйти, если он хочет?       Думаю, скорее всего я даже смог бы вырваться, если бы дал себе время отдышаться. Но мне хотелось как можно раньше отвязаться от него. Так что принял решение пойти на риск, наперекор своим эмоциям. Я задавил все чувства, унял напряжение тела и проговорил куда-то к небу:       — Ладно. Но мне надо вернуться за книгой. — Где это видано, чтобы редкое издание оставляли просто так. — И выпить. Я не собираюсь говорить с тобой будучи трезвым.       Пожалуй, вот это действительно было одно из главных условий, по которому я добровольно согласился бы сесть с ним за один стол.       Я уже испытал на себе желания Элиота. Они страшные, холодные, бесчувственные. И если бы у меня было право сравнивать, его я поставил бы одним из первых к Калисто. Не из-за физической боли, а потому что оба способны нанести невыносимый удар по душе.       Может, мне даже стоило всё же ненавидеть его именно за изнасилование. Но я остался на стороне чего-то более раздирающего. Предательства.       Он меня обманул. Обманывал всё время, должно быть, списывая свой поступок на мою глупость и неопытность. Не каждый ведь всерьёз способен ответить про то, что любит книги, но не целует их! До чего же было стыдно, когда я всё понял. Однако не перед ним, а перед самим собой. За то, что сумел дожить до шестнадцати без подобных происшествий. И как только можно любить человека, искать его по стране, тратить на это своё время и нервы, но ни разу не сказать ему об этом прямо, не попытаться объяснить, а молча принудить к сексу. Будто это лучшая терапия в мире, не иначе.       — Ругаешься, кричишь, не против алкоголя. Что дальше?       До чего обидно было слышать нечто подобное из уст того, кто и стал толчком к моему изменению. Не сдержался. Я показал ему свою серость, нечто испорченное и плохое. Поэтому порывом развернулся, уколол взглядом и выстрелил:       — Ещё я отменно трахаюсь!       Злость, вырывающаяся из недр моего сознания, будто почувствовала свежий приток кислорода, возможность выплеснуть свои языки пылающего гнева. И я, что странно, не мог её контролировать. Словно передо мной был не Элиот, а Ланс Дюруа. Хуже... Калисто.       Когда бар был найден, а книга спасена, я пошёл с простого, в надежде услышать ёмкий ответ, который действительно станет решением текущей проблемы с появлением Элиота.       — Что мне надо сделать, чтобы ты от меня отстал?       — Почему ты в тот раз уехал?       — Шутишь? — я улыбался, как-то враждебно и отбивал языком это чёртово слово, вливая в него специфичный сарказм, а потом наклонился к нему через стол и шепнул: — Ты меня изнасиловал.       Ждал и вкушал. Я хотел увидеть в его глазах некое хотя бы слабое сожаление. Но там была только растерянность.       — Я был пьян и ничего не помню.       — О, так тебе напомнить? — во мне плескалось наслаждение за эту возможность облить его своей неприязнью, пренебрежением. — Ты меня избил, заставил раздеться, привязал к кровати и изнасиловал.       Когда я закончил, рядом стоял растерянный помощник из бара. Он принёс набор для виски и смиренно ждал, пока моя речь закончится. Вряд ли ему было чем парировать услышанное и уж тем более мой взгляд, который я теперь не контролировал. Он знал, что если сейчас не смоется, то будет разорван мной в довесок. Поэтому в качестве приличия перед моим терпением быстро оставил поднос со всем необходимым, кратко кивнул головой и смылся к бару.       Боковым зрением я видел, как там они шепчутся. Так что я вытянул шею и одарил людей оттуда прямым взором укора, дабы те наконец заткнулись и разбежались по внезапным делам.       К счастью, Элиот сидел молча. Он сильнее прочих чувствовал, вблизи какой мины находится.       — Нам стоило поговорить об этом, а ты просто сбежал.       О, теперь я ещё и виноват остался, что уехал, не поговорив! Я?! Да знал бы он... Не знал. И к лучшему. Мне бы не хотелось общаться с кем-либо, кто в курсе того, что со мной происходило всё это время.       — Да не о чем там было разговаривать...       Когда-то небольшая нетронутая никем свеча превратилась в огромную зияющую пропасть, в которой не видно дна. Она низверглась на моих глазах, унеся маленький покачивающийся огонёк куда-то вниз в темноту. Едва ли у меня было желание поднимать все кошмары, всех своих призраков из её тёмных глубин.       Что не говори, нормальным меня теперь можно было только назвать. Вряд ли Элиот искал такого меня. Что-то подсказывало, что он остался разочарован.       Они оба предатели. Он и Рич. Оба сделали мне так больно, что понадобилось множество дней, дабы прийти в себя и отпустить, перестать думать об этом, зарывая себя волной бессонной тревоги. А как? А почему? А зачем? За что, чёрт возьми? Ни на один из этих вопросов мне так и не удалось ответить. Утешить могли лишь предположения и самовнушение худших вариантов из возможных. Всё ради того, чтобы убить в себе, разрушить с корнем привязанность, тоску по общению, которого не вернуть.       — Прости меня, — сердце прострелило, я задержал дыхание, вслушиваясь в искренние оттенки его слов. — Я правда хотел не этого.       Ах, если бы можно было вернуться к людям, чьё присутствие ныне причиняло бы нам только боль. Подойти и сказать: знаешь, а давай денёк, хотя бы час проведём как раньше, до всего этого. Как же часто мне хотелось вернуться к Ричу с этим предложением. Попросить его ещё хотя бы раз утопить меня в тех ужасных, но прекрасных благодаря ему присутствию, днях.       Если бы только знал, что он всё это время играл со мной, то подыграл бы. Вслушивался в каждое слово, пока он читал мне книги, в его специфичную интонацию, сам лез к нему с поцелуями и охотно ложился, ожидая некого особого соединения тел.       — А чего? — наверное, я впервые намеренно посмотрел ему прямо в глаза. — Чего ты хотел?       Чего не скрыть, Калисто был первым, кто вернул мне веру в связь, в то, что секс это не только страдание и боль, а нечто недосягаемое и приятное.       Он смог разбудить во мне талант, с которым обычно только рождаются — управлять людьми. Нет, речь не про обычный контроль и способность руководить. А про настоящую власть.       Через желания людей ими можно манипулировать. И они будут сами падать тебе в ноги, если ты умеешь правильно завлекать, притягивать их внимание.  К счастью, уж это-то точно было у меня от рождения. Как жаль, что понял я это лишь попав в руки тех, кто продаёт подобных мне. Вот у кого действительно весь мир у ног.       — Ты мне нравишься.       — Знаешь... Когда человек реально нравится, то его не насилуют против воли.       Но глядя на Элиота, я терялся. Будто резко забывал про то, кем теперь являюсь. Не из-за того ли, что с ним я дольше всего оставался той любимой версией себя? Тем, у кого перед глазами целая вселенная, тысячи историй и событий. Я видел, думал и чувствовал больше, чем было дозволено нормальному человеку. И как же легко меня лишили этой способности.       — Я был не в себе.       Мне было не стыдно, когда я делал словесные выпады в сторону Дюруа. Не было стыдно, когда вёл себя неуважительно по отношению к нему, даже несмотря на то, что он стал являться моим непосредственным руководителем.       — Думаю, мы оба тогда были... Не совсем нормальными.       Но сейчас было наоборот, очень стыдно. Мой пыл утих. Я испытывал некоторую вину перед Элиотом. Не потому, что отчаянно уехал от него, здесь всё было справедливо, он сам виноват. А потому что моя жизнь оказалась настолько ужасной, что он был единственным человеком, который сделал мне настолько много всего хорошего за срок длиною всего в каких-то полгода.       Родители и Лео не шли в счёт, в живых их нет. А ныне меня интересовали лишь те, чьё тепло тела ещё можно было почувствовать. И я почему-то, будучи далеко от него, забыл об этом. А оказавшись прямо перед ним, сперва вспылил, а потом вдруг усох в своём поведении, хотя и продолжал местами вести себя высокомерно.       — Я согласен досидеть с тобой этот вечер, но... Больше я никогда не хочу тебя видеть. Это будет последний раз.       Что было бы сейчас, не явись он в ту ночь у реки? Что сделали бы со мной те люди? Чего они на самом деле хотели? Хотя вряд ли это теперь смогло бы переплюнуть события в Нью-Йорке.       Если спросят на собеседовании про личные достижения в жизни, за себя не ручаюсь. Сходу ляпну, что выдержал групповой инцест, где я был центром процесса аж для сорока с чем-то там мужчин! Достижение? Ещё бы. Столько внимания разом. Да и где вы ещё знали тех, кому бы это удалось? Во-от!       Я, пусть и сдерживаясь, кратко улыбнулся, поразившись тонкости собственного юмора над самим собой. До чего жизнь доводит.       Мы коротко переговорили про то, чем теперь занимаюсь. И я бы даже не запомнил эту часть диалога, если бы Элиот не сорвался на комплимент.       — Мне кажется, ты красивый.       Во мне загрызло любопытство, желание обратить это в шутку. Так ничего достойного и не придумал. Лишь подумал о том, что приятно слышать это от человека, который явно почувствовал во мне разницу и несмотря на отошедшую красоту души, всё равно остаётся с тем же мнением, с которым жил со мной когда-то в одной квартире.       — Ты читал Лолиту. Там, в кафе.       Он знал, чем зацепить посильнее. Так, чтобы я уже никуда не делся, пока не устану говорить. И вот она эта тема, отношение к которой у меня осталось прежним. Я мог часами, даже сутками обсуждать героев, диалоги и сюжет всего одной книги.       Я мог уйти, оставить его ни с чем, обозлившись на этот подлый и столь легко читаемый трюк. Но решил подыграть, коль уже сам согласился отдать ему конец этого дня. И практически сразу пересел к нему, предвкушая обвал информации по «Лолите», который на него сейчас рухнет.       Конечно, в своём духе Элиот практически ничего не комментировал, но не забывал спрашивать важные уточнения и явно не терялся в самом обсуждении. Он, что важно, реально меня слушал, а не тупо пропускал мимо себя, мнимо кивая с умным лицом. Алкоголь шёл как вода. Но пил его только я. Мой собеседник сегодня почему-то предпочёл оставаться в трезвом уме. Однако виски в количестве двух штук всё равно сумел закончиться.       Я упёрся подбородком в пальцы и сокрушённо посмотрел в сторону бара, где, так и не сменившись, работали те же люди. Мне предстояло подойти туда, дабы выпросить ещё одну полную бутылку. Губы скривились, быстро метнув Элиоту:       — Сейчас. Схожу ещё за одной.       Он почему-то как-то резко дёрнулся в мою сторону, будто боялся, что моё тело сейчас упадёт. Но ноги даже не онемели. В них была некоторая тяжесть, но её было недостаточно, чтобы уронить меня.       Разумеется, к бармену пришлось подлизываться. The English Whisky нынче больно редок. Не слишком-то они и в восторге отдавать все его запасы одному мне.       Пока я стоял и настойчиво уговаривал отдать их последнюю заначку, ступни начали ныть, напоминая о том, что вчера так-то отстояли с десять часов на улице перед фотографом. Вот так и трать свой редкий выходной на культурный вечер в баре, никакого отдыха. Лучше бы остался спать, заперевшись у себя в комнате.       — Хорошо, — я выставил руку, прерывая его оправдательный лепет. — Послушайте. У меня сегодня действительно отвратительный вечер. Вам всё равно ещё привезут этого проклятого «англичанина». Я заплачу, сколько скажете. Ну?       Танцевать был готов, когда желанная бутылка оказалась в моих руках. Мог бы начать её гладить, приговаривая «моя прелесть», мог банально обнять и крепко прижать к груди. Но я прокрутился вокруг себя, впитывая соки небольшой победы, чуть ли не пританцовывая.       Столько одновременно заинтересованных взглядов на мне давно не сходилось. Но был один из них мной особо ощущаем. Эл смотрел в мою сторону с открытым ртом, потом проморгался и уставился в книгу, начав глупо тыкать её своим пальцем, будто проверяя живая ли она.       — У них это последняя, — но я не стал акцентировать на этом внимание, раз он сам пока этого не хотел.       Однако сев обратно за стол, в голову вошёл резкий приток опьянения. Изо рта выбился длинный зевок, слёзы которого потом пришлось вытирать аж двумя рукам да по несколько раз. Усталость накатила.       Но всё равно продолжил употребление вновь добытого виски, пытаясь с прежним азартом продолжить свой рассказ. В какой-то момент мне стало уже так плохо, что я начал сидеть с закрытыми глазами, банально уперевшись лицом в руку. Так и уснул, верно, рухнув на стол.       Я оказался в беспамятстве. Напился настолько сильно, что не мог идти самостоятельно, когда Элиот меня разбудил. Может, он и не стал бы будить, но заведение, в котором мы засели, уже закрывалось. Тейлор помогал мне, передвигаясь мелкими путями от стены одного здания до стены другого.       — Так. Всё, я устал, — он упёрся рукой в стену, продолжая удерживать меня на ногах. — Где ты живёшь? Вызову такси.       — Нет, нет. Туда нельзя. Мне нельзя в таком состоянии, — я держался за голову и дико хотел сесть, но мне не давали, аргументировав тем, что потом меня будет не поднять.       — Тогда обними за шею, — Элиот остановился лицом ко мне и развёл ладони в стороны.       — А? — растерянность затормозила мою реакцию.       Меня подхватили на руки и понесли. Да и было плевать куда. Руки рефлекторно обхватили его за шею, а голова легла у плеча. Хотелось уже просто лечь и в одно мгновение уснуть.       Когда под спиной оказалась кровать, матрас опустился под нашим общим весом. Я кратко взглянул на Элиота и сдался головокружению, закрыв лицо обеими руками.       — Тебе плохо? — поинтересовался он, будто по мне и так не было видно.       — Мне жарко, — слабо сказано, меня будто целиком засунули в печку. Представляю каким красным был в тот момент.       Нельзя, чтобы он был тут, видел меня в таком состоянии. Тело кипело. Перед глазами плыло. Невозможно было на чём-то либо сфокусироваться.       Мне надо было немедленно убрать от себя Элиота. Или ещё лучше: уйти самому. Я, полный уверенности, оттолкнул его, скинул ноги к полу и поднялся. Ошибка. Тут же рухнул. Они онемели.       Что со мной?..       Я уставился в свои руки. Кисти с расставленными пальцами упирались в пол и из последних сил держали тело. Мне никак не удавалось сосчитать их количество. Всё плыло, терялось в голове. Следовало тут же упасть пластом, поддаться слабости. Слух разобрал сбоку от себя слова.       — Ты можешь встать?       Задумался. А правда, почему у меня не получается подняться?..       — Нет... Никак.       — Подействовало.       — Что? — я обеспокоенно глянул на него. В мыслях были худшие варианты.       — Моя обаяние! — он возвышенно поправил волосы и шутливо улыбнулся.       Я скривил лицо. Хуже шутки не слышал.       Боже, это просто невероятно. Напиться до такого состояния. Собственное тело контролировать не могу.       Может, и мог оклеветать Элиота мысленно, придумать худшую его версию, которая намеренно спаивает человека, предварительно добавив ему в алкоголь таблетки для нужного эффекта. Но будь он таким, провернул бы подобное намного раньше. Сделал бы, подождал. Того гляди, я сам полез бы на него, и насиловать бы не пришлось.       Но конкретно в этой ситуации я виноват сам. Три бутылки виски! Да в одного. Один прикончил такое количество. Конечно, меня разнесло. Только вот для кого я эту оправдательную речь готовлю? Для унитаза, к которому сейчас поползу и проведу с ним весь остаток ночи?       — Боже, помоги мне подняться! — не выдержал я и прогремел на единственного человека в этой комнате.       — Не думал, что ты меня настолько любишь. Аж до богов...       — Я тебя сейчас убью, клянусь! — Верю, верю. Догонишь на четвереньках и укусишь за пятку.       Как же я хотел ему вмазать! Но и правда не мог. Зато был способен подождать до утра и выбрать для этого лучший момент.       Элиот аккуратно подхватил меня за локоть и помог подняться, сесть обратно на кровать. Я закрыл глаза, сдерживая приступ тошноты. У кого что, а у меня в этот момент был полёт на американских горках и едва ли получилось бы без последствий двигать зрачками даже с опущенными веками. Боюсь, от такого уровня беспомощности у меня даже проступили слёзы.       — Ренуа? — он их заметил.       — Никогда больше не буду пить...       — Зачем ты пил-то столько? Ещё и в одного, когда тебя с полбокала уносит.       — Уносит... И алкоголь я не люблю. Но тебя я не люблю больше.       — Неужели меня настолько невозможно терпеть?       — Господи, да ты даже не понимаешь. Я ненавижу тебя. И ведь не потому, что ты меня изнасиловал. Из-за тебя всё. Переезд, все планы, всё под откос. И пустая вера в людей тоже из-за тебя. Я до сих пор доверяю всем подряд, хотя этого не стоит делать. Но почему-то уверен, что если человек со мной общается, то точно не причинит мне вреда. Хотя ты причинил. Ты и... Все вы, — я запнулся. Чуть не начал упоминать людей из худшего отрывка моей жизни. Нет его и пусть больше никогда не будет.       Эта речь отняла у меня последние силы. Я тихонько лёг и закрыл глаза, положив поверх них руку.       Элиот мягко обхватил мои ноги и начала поочерёдно снимать с них кроссовки. Второй рукой я попытался оттолкнуть его руки, когда они дошли до ширинки.       — В одежде спать будешь?       — И посплю! — язык уже шёл в отказ.       — И потом будешь меня винить, что проснулся весь мокрый.       Я схватился обеими руками за больную голову, сдавшись. С ног медленно спустились брюки. Тейлор на некоторое время будто завис, так что мне захотелось рискнуть и открыть глаза, чтобы посмотреть.       Череп тут же дал головокружением и уронил обратно. Но этого хватило, чтобы вернуть Элиота в реальность. Он ушёл от ног и пересел поближе к моей голове. Видимо, чтобы помочь снять остатки одежды.       — Не надо.       Я отвернулся от него, заняв положение на боку.       — Не будет жарко?       — Нет.       Его рука коснулась волос, пальцы начали приятно водить по голове. Я расслабился и зарылся лицом в одеяло, предварительно скомкав его ногами и обняв.       — Хоть повернись, а то лежишь поперёк кровати.       — И так сойдёт.       — Ты стал чересчур упрямым.       — А ты слишком дотошным, — мне хотелось чем-то выгнать его. Дать знать, что мне хочется остаться одному: — Твоё время истекло. Оставь меня. Утром я уйду сам.       — Уверен?       — Абсолютно.       Он некоторое время сидел около меня молча и неподвижно, а потом тихо заговорил, выливая на меня ощущение, которого мне никак не хотелось чувствовать:       — Ты прав. Это я всё испортил, — его голос замолчал. Перед глазами встал образ того, как он нервно поджимает губы. — Если бы я не... Сделал это с тобой, мы бы так и остались в Германии. Всё было бы хорошо, наверное. По крайней мере явно лучше, чем сейчас. Ты стал таким отстранённым. И это тоже из-за меня. Мне реально очень стыдно. И жутко обидно, что нельзя откатить время назад. Лучше бы я не возвращался в тот день из бара, чем сделал такое с тобой. Мне хотелось подарить тебе весь мир, но я же его и отнял. Может, это прозвучит странно, но прежде со мной никогда такого не было. Чтобы кто-то понравился мне настолько сильно, что я готов был потратить годы, да хоть всю жизнь, лишь бы только увидеть его ещё хоть раз. Ты слишком невероятный. Даже не внешне. Нет, внешне тоже!.. Но... Твои мысли, то, как ты говоришь, как чувствуешь. Я не хочу терять это. Дай мне возможность хотя бы иногда появляться в твоей жизни. Прошу тебя.       Глаза слабо открылись, моё сердце дрожало. Под рёбра прокралось странное парящее чувство. Может, это обычный позыв тошноты? Будто нечто воздушное распирает грудную клетку, скоро разорвёт её и выберется наружу. Или же так себя ведёт осознание того, что мне не удастся ему отказать... Чувство, несущее в себе гораздо больше, чем доступно нашим земным описаниям.       Но я не стал ему ничего отвечать, притворившись, что уснул. И вскоре он ушёл сам, оставив меня наедине с этими мыслями от услышанного, прожигающими пьяное и потому столь чувствительное сознание.