Свидание со смертью

      Арчибальд безвольно мотает ногами в воздухе, пытаясь зацепиться хоть за что-то и затормозить. Но не может коснуться почвы даже кончиками пальцев, лишь жухлая трава скользит по его ногам и никак не ощущается кожей. Зато Арчибальд хорошо чувствует короткие припухлые пальцы на своих запястьях, от которых веет леденящим холодом. Он охватывает руки, пробирается сквозь кожу и ощущается костями, угрожает немедленным обморожением. Арчи пробует выдернуть руки из цепких лапок, но те только сильнее сжимают его кожу.       — Элли была права! — восторгается один из детей в больничных сорочках. Его тихий, но объемный голос окутывает Арчи подобно хлорированной воде в бассейне: обжигает слизистую и затекает в уши, провоцируя в них звон. — Оказывается, похищать души очень просто!       Элли… Арчибальд слышал это имя от Иордана, он же и обещал помочь ему отыскать ее. Элли! Арчи зажмуривает глаза, как только в памяти всплывает миниатюрная девушка в изумрудном платье и красных винтажных туфлях. Он вспоминает ее ажурный воротник, пропитанный кровью, и хриплые просьбы о помощи, перепутанные с обещаниями и устрашением. Стоит на бархатном платье появиться темному пятну, как Арчи распахивает глаза. В попытке закричать Арчибальд набирает воздух ртом, но его поток будто бы проходит мимо легких, не задерживаясь в них ни на секунду, чтобы поделиться жизненно важным кислородом. Размеренное дыхание превращается в рваные попытки проглотить воздух.       — Тише, ты, дурачина, — ребенок в причудливой панаме, напоминающей лягушачью голову, шипит на своего ровесника, — Элли говорила, что просто похитить именно его!       — А-а-а, точно! — ребенок с идеально гладкой макушкой широко улыбается, вскидывая голову наверх, чтобы посмотреть на Арчибальда. — Я усердно тренировался и поэтому могу так просто уводить чужие души!       — Нет же, дурак! — в отличие от перепуганного Арчибальда, лягушачья панамка вполне себе способна сделать глубокий разочарованный вздох. — Элли сказала, что его просто похитить, потому что он пугливый и глупый!       Арчибальд, сосредоточенный только на своих страхах, резко вонзает ноги прямо в землю и ему наконец-то удается удержаться на ней. Дети, ведущие его под руки, едва не падают от резкого торможения, и оскорбленный призрачным ребенком Арчибальд наконец вырывает одну из рук. Он встряхивает ею, будто пытается избавиться от сотен муравьев, что посмели заползти под рукава, и освобождает вторую кисть. Лягушачья панамка кричит: «Хватай его!», но Арчи, едва не потерявший равновесие на вязнувших в земле ногах, отскакивает в сторону.       — Кажется, ему не понравилось, что ты назвала его глупым, Фрогги.       — Замолчи и лови его, Болди!       Каждый шаг дается с трудом. Ноги проваливаются сквозь землю, а шустрые детишки пытаются вновь схватить Арчибальда за руки. Ноги погрузились в землю по лодыжки, но Арчи извивается из стороны в сторону подобно воздушному человечку высотой в сто восемнадцать дюймов, что зазывает народ на заправки и гипермаркеты. Фрогги, точно лягушка, садится на корточки, прижимается ладонями с растопыренными пальцами к земле и сразу вскакивает, кидаясь на Арчи. Он в крике распахивает рот, но от него не доносится ни звука. Арчи откидывается назад, уворачиваясь от длинного прыжка призрачного ребенка, и Фрогги пролетает мимо него. Удивленное лицо с широко распахнутыми глазами и рот, в котором не хватает парочки молочных зубов, надолго останутся в памяти Арчи, как и торжественная победа в этом маленьком бою.       Благодаря увязнувшим ногам, сам Арчибальд не падает на спину, наоборот, взмахнув руками, он выпрямляется. Призрак, которого лягушка назвала Болди, бросился помогать своей полупрозрачной подружке, утонувшей в кустах ежевики. Воспользовавшись этим, Арчи прикладывает все усилия и наконец-то высвобождает себя из земли.       Не посмотрев ни одного фильма ужасов, Арчибальд даже во сне понимает, что ему ни в коем случае нельзя никуда идти за детьми, сквозь которых виднеется окружающее их пространство. Даже если они выглядят несчастными, даже если молят о помощи и плачут. Особенно, если они плачут! Ни за что. Нет-нет-нет! Помогайте себе сами, призрачные детишки, а Арчибальд лучше доберется до дома и попробует проснуться, чтобы потом заснуть вновь и увидеть более приятный сон. С участием Иордана, конечно же.       Дети не так далеко увели Арчибальда от недавно купленного дома: они даже не перешли через исхудавший забор из металлической сетки, местами покусанной и заржавевшей. Впереди уже виднеется тело, уснувшее на крыльце.       — «Я должен проснуться прямо сейчас!» — Арчи зажмуривает глаза и снова пытается сделать глубокий вдох. Кошмары снятся ему не так часто, но стоит сну хоть немного отклониться от слащавого или будоражащего тело сюжета, а окружающим людям стать похожими на манекенов, как Арчибальд прибегает к своей секретной дыхательной практике, чтобы разбудить себя.       Но стоит ему открыть глаза, как вместо того, чтобы очнуться ото сна, Арчибальд видит прежнего себя, сидящего на последней ступеньке дома. Тихое изумление сменяется ужасом, когда он слышит позади: «Болди, не отставай!». Каждый шаг к самому себе становится все труднее сделать. Арчи тянет руку к своей руке, но будто непреодолимая сила становится между ними подобно барьеру или твердому щиту. Усилий становится недостаточно, а по спине бежит тот самый холод, который вот-вот окутает все его тело и заставит подчиниться чужой воле. Элли… Ее образ никак не выходит из головы.       Их первая встреча, когда Арчи выбирал десерт на ужин, и последняя, когда Элли калейдоскопом мелькала перед глазами и складывалась в сотни причудливых фигур, жаждущих его помощи… или же… крови?       В обоих случаях рядом с ним был Иордан.       Арчи прерывисто вздыхает, скорее по привычке, потому как воздух никак не получается втянуть в легкие. Сосед, нет, друг, никак не сможет проникнуть в его сон и избавить от кошмаров. Тихий вкрадчивый голос Иордана успокаивает лучше седативных таблеток, а аккуратные прикосновения рук, пусть грубых и холодных, будто бы возвращают из мира паники в свободную от страхов реальность. Арчибальд поджимает губы и жмурится, чтобы сделать новую попытку проснуться. Но у него не получается повторить глубокое и размеренное дыхание: он словно находится в душном закрытом помещении, из которого выкачивают воздух. Он… будто бы лежит в гробу, погребенном под толщей земли, куда не проникает кислород.       — К-а-а-а-р!       Громкий крик заставляет Арчибальда распахнуть глаза. Ворон пикирует с крыши дома и бьет крыльями по воздуху совсем рядом с лягушачьей панамкой. Девчонка вскрикивает и закрывает руками лицо, а ворон натягивает панаму на ее глаза.       — «Богдаша!» — Арчибальд мысленно ликует и делает новые шаги к своему телу.       Все его тело из сна немедленно сопротивляется, однако рукой он может дотянуться до кисти, что безвольно повисла на колене. Немного, совсем чуть-чуть, и он проснется!       — Я его поймал! — Болди ликует, а Арчибальд чувствует, как чужая ладошка обхватывает его голень.       Арчи оборачивается и пытается выдернуть ногу из цепкого хвата не по годам сильного ребенка, но тот не поддается и подползает только выше. Мальчик прилагает столько усилий, чтобы удержать Арчибальда, что его лицо кривится от напряжения и становится похожим на маску, выточенную из гнева. Маленькие губы раскрываются, обнажая несколько уцелевших зубов; большие промежутки во рту зияют чернотой. Округлые глаза кажутся еще больше, когда закатываются белесые радужки глаз, и на лице остаются чистые склеры с мертвенным синеватым оттенком. Арчибальд знает, что он не сможет закричать, но рот его вновь распахивается в немом ужасе. Болди карабкается все выше по ноге, оставляя на коже следы мороза от пальцев.       — Почему ты не хочешь идти с нами? — утробная злость вырывается из его рта, и Болди морщит нос так, что на медицинских трубках на его лице появляются заломы. — Мы же с Фрогги вежливо попросили тебя помочь нам!       — Верно! — Арчи оборачивается к девочке: она все еще борется с Богданом, но в моменте уворачивается от его птичьих ног. — Все взрослые должны помогать детишкам, что оказались в беде.       — Помоги нам, Арчибальд… — их голоса похожи на свист студеного ветра, что закрался в теплый дом сквозь щели в старой деревянной двери.       И скольких таких «взрослых» эти двое сбежавших из клиники младенцев уже успели обработать, чтобы они им «помогли»? Арчибальд не хочет думать об этом и уж тем более не собирается становиться одним из их жертв! Он стискивает зубы и со всей силы уводит нижнюю часть тела в сторону и тут же переворачивается, чтобы сесть. Но Болди будто был готов к этому рывку: он карабкается по ногам, но Арчи успевает подхватить его за плечи и стряхнуть с себя.       Ворон пролетает между ними и зависает в воздухе, подобно колибри, приметившей цветок для кормления. Арчибальд вскакивает на ноги и со всей дури бросается к собственному телу, преодолевая невидимое препятствие. Только поток воздуха бьет плашмя, будто Арчи правда врезался в стену. В последний рывок Арчибальд прикладывает все усилия и, оторвавшись от непокорной земли, прыгает под оглушительный крик ворона.       Темнота застилает глаза, но поток тепла захватывает его тело. Он растекается по организму, и у Арчи проскальзывает мысль, что таким образом течет кровь по сосудам, и он чувствует даже то, как кислород распределяется по клеткам. Открыть глаза оказывается сложно, но Арчибальду нужно удостовериться, что он наконец-то проснулся и находится в безопасности: в своей спальне, где обычно и оказывается после подобных помутнений, или на том же крыльце, где случайно задремал. Веки тяжелые, словно он спокойно не спал несколько ночей, что… так-то было правдой.       — Надо же, впервые вижу такого невежливого человека.       Размеренное дыхание становится глубже, реже, словно кислород выкачивают из легких, и надо во что бы то ни стало сделать глубокий вдох и удержать воздух внутри, как можно дольше. Но биение сердца слышно не только в ушах — его грохот может услышать каждый, кто подойдет ближе к Арчибальду.       Он не может распахнуть глаза, не способен выровнять дыхание и поднять с колена онемевшую руку.       — Арчибальд, когда дети просят тебя о помощи — нужно просто им помочь.       Он оказался заперт в собственном теле. Словно в тесной клетке, что уже давно оказалась мала.       — Иначе кто знает, не отвернутся ли от тебя окружающие. Те, кого ты считаешь своими друзьями.       К горлу подкатывает горький ком, когда в памяти всплывает улыбка Иордана. Но ее тепло и доброта растворяются в холоде, что ложится на гортань. Арчибальд знает, кто стоит перед ним. Он помнит и этот голос. И знает, что он принадлежит молодой девушке в изумрудном платье, которая своими красными туфлями может растоптать его психику и душу.       — Помоги нам, Арчибальд.       Длинные ресницы дрожат и гнутся вниз от инея, что осел на спящем лице. Но проходит не так много времени, когда веки Арчибальда поднимаются, и его помутненный взгляд видит размытые очертания мелкой девчонки. Все та же Фрогги. Элли рядом нет, но она будто бы наблюдает за всеми ними, проникает в головы, следит за каждым шагом. Помогает.       — Будь другом.       Ее голова резко падает на плечо, отчего улыбка, которая должна была казаться дружелюбной, едет в сторону и обезображивает лицо. Фрогги кладет свою холодную руку на грудь Арчибальда, проникает дальше, под куртку Иордана, и касается самого сердца, заставляя его остановиться всего на одно мгновение. И Арчибальд, его тело, снова погружается в глубокий беспробудный сон.

* * *

      С узкими зрачками и мир вокруг кажется таким же узким, серым и удушающим. Каждое вырванное из глотки слово бесит неимоверно, и неважно это ободряющая речь или плавленая ругань — придушить каждого говорящего хочется одинаково. Быстро и без особой жестокости, чтобы не задерживать иссохшие руки на теплом горле. О, нет, они должны быть заняты другим. Например, перебирать пальцами использованный кем-то шприц с затупленной иглой и потуже затягивать жгут на мокрых ранах.       — Я вынес пару дедовских медалек, — густой дым заползает в гортань и проваливается в легкие, а после лезет в самый мозг: затуманивает его еще сильнее, заставляя потерять последнюю связь с реальностью, — хватит еще на крокодильчика.       — Он меня бесит, — голос, не его, ее, витает в воздухе. — Тебя он тоже бесит.       Чужой смех перетекает в свистящий кашель и перебирает малыми лапками по ушной раковине, щекоча барабанные перепонки, в том числе и в том ухе, где она уже давно лопнула. Он смотрит на него, своего дружка, который и познакомил с расширением сознания, да, тем самым уходом от реальности в лучший мир, и белки его глаз стремительно краснеют. Всматривается в перекошенную рожу, покрытую гноящимися язвами, кривые желтые зубы, что вот-вот выпадут из десен и станцуют чечетку в кабинете ортодонта. Он бьет по этой роже, снова и снова, сам получает несколько ударов и укол шприцем в ногу, но не останавливается ни на секунду.       — Слабак.       Он стискивает руки на тощей шее, пока не слышит хруст. Лицо это расплывается перед глазами, превращается в мясную котлету, прям как блевотной забегаловке. Реальная котлета, не метафора. Круглая и сероватая, тонкая и на вкус как подошва. Сверху падает желтый лист салата с подгнившими краями, пара слайсов томата. Щедрая порция лука и один несчастный пикуль. В той обрыгаловке всегда добавляют много лука и жалеют маринованные огурчики. Но он знает, почему — Дональду нравятся маринованные огурчики. Он отгрызает попки и делает еще пару укусов, а остальное кидает на два слайса томатов. Дональду не нравятся томаты. Вернее, делал так раньше, пока полиция не прикрыла его лавочку и не закинула троицу поваров в камеру потемнее и посырее.       — Скорее заканчивай с ним, и наступит долгожданная тишина.       Когда все трое вышли, то открыли новую точку подальше от этих городских в чистых ботинках. Дональд откинулся первым, когда первым стащил пару грамм и втер их в десну, а это не понравилось Пиксу. Пикс сдох вторым, буквально только что, потому что начал трещать под ухо. Голос Пикса высокий, будто бы принадлежал не сорокалетнему отсидевшему мужику, а школьнику в начальных классах. Верещал как комар, а сейчас и его прихлопнули. Но даже бургер без булки оказывается намного приятнее на вид, чем та плоская рожа. Вот только… томаты крутятся на этом листике салата и половинка каждого кружочка отпадает. У бургера будто появляются злые глаза, даже появляется рот из кетчупа. Прям как в мультике.       — Сукин сын! Какого черта придушил меня?       И голос теперь тоже мультяшный. Он ненавидел желтую губку, проживающую на дне океана, но Пикс превзошел того актера озвучки. Как его там звали? Да неважно.       — Благодаря кому ты перестал быть хмурым из-за хмурого? Кто проносил для тебя сиги, рискуя увеличением своего срока? А? Забыл? Неблагодарная ты сволочь!       Он откидывается на диване и запрокидывает голову на спинку. Туман становится гуще, но верещание Пикса взрывает бошку.       — Упс, это не помогло, — смех переливается из уха в ухо, затекает в раковину подобно затхлой воде. — Он все болтает и болтает.       Его рука все еще перетянута жгутом. Шприц подлетает в воздух, а его игла сверкает в свете лампочки. Только жижа в шприце слишком мутная, чернющая, словно ее выжали из тушки каракатицы. Он смотрит на это, будто на волшебную палочку в руках очкастого колдуна из телека. Но он знает свой лимит, свою дозу. Понимает, когда можно догнаться, а когда лучше тормознуть и пережить ломку-другую, чтобы отец не придушил его так же, как и он Пикса. Он бьет наотмашь по воздуху, шприц летит куда-то в сторону. Бургер взрывается, его охватывает пламя праведного гнева, но он ничего не слышит. Откидывает голову на спинку дивана и рассматривает вензеля, сотканные из тумана подгоревшей травки.       — Ты меня не понял, — женский голос становится не таким игривым, — я помогу тебе, а ты поможешь мне.       Эти разговоры… как же они. Бесят.       — Пошла ты на..!       Игла влетает в вену раньше оброненных затхлых слов. Зрачки расширяются и голубой лимб исчезает со склер. Туман, до этого выглядящий морозным инеем на окнах, прямо перед глазами собирается в очертания черепа.       Хриплый свист вылетает из глотки, когда перед собой он видит девушку в изумрудном платье. Та отбрасывает шприц куда подальше и стряхивает друг о друга руки, перепачканные кровью.       — Эл? Как тебя там? — да он собственное имя забыл, какое ему дело, как зовут девчонку, с которой он вместе посещал уроки музыки в началке? — Ты же сдохла. Как ты… — Но его сбивает с мысли та самая отвратительная рожа Пикса, которая приняла первоначальный дохлый вид.       — Знаешь эту девчонку. Познакомь?       Он плюет в рожу Пикса, но вместо слюны долетает лишь снаряд воздуха.       — У нас нет времени на это.       Эл хватает обоих за руки и пробует развернуться, но резко тянет всех вниз. Над головами призраков пролетает лезвие, замотанное в перепись молитв. Письмена на бинтах вспыхивают и их жар грозит отправить души прямо в Ад.

* * *

      — Мейсон Пикс, сорок два года, — раздается голос Иордана, сотрясающий туман в душном помещении подвала. — В легких отсутствует кислород, кровь больше не течет по вашим венам, а шея сломана другом, которому вы доверяли с малых лет.       Иордан вновь поднимает косу над душами, но бьет вслепую, лишь по памяти запоминая расстояние между двумя усопшими людьми.       — Эмин Томас Барнс, сорок лет, — коса скользит по воздуху, не задевая ни единой души, но лезвие передает в рукоять направление уже знакомой неуловимой энергии, и скользит ему навстречу. — Вам трижды удалось спастись от одурманивающего яда, но сегодня его участь вас настигла.       Бинты обжигают одну из душ, и та выскальзывает из-под защиты, что скрывала ее от глаз жнеца. Ею оказывается Эмин Барнс.       — Передозировка. Зачем нудеть, когда можно сократить? — Эмин пытается схватить с пола шприцы, но пальцы проходят сквозь них.       — Эмин Томас Барнс, — повторяет Иордан, и истощенная душа Эмина немеет под его зовом, а напряженное лицо расслабляется, но в глазах пылает злость.       Удерживая душу перед собой, Иордан вновь взмахивает косой, но направляет ее не в Эмина, а в сторону двери. Беглецы останавливаются, и на долю секунды оказывается видимым один из них — душа Мейсона реагирует на присутствие Иордана, но иная сила не позволяет подчиниться ему. Снова взмах и снова промах. Эмин сопротивляется. Строение его души не хрупкое и беззащитное, а скользкое и гибкое, готовое уйти из-под влияния Смерти в любой момент.       Души, которым отрезали путь, возвращаются, но вновь уворачиваются от косы. Вверх подлетают мелкие предметы, и все собранные с пола шприцы летят в Иордана. Подобно тому, как перенеслись груши из мира живых в Лимб, шприцы оказываются в той же реальности, где прерывается жатва. Иглы не достигают тела, даже не касаются плаща, а пролетают дальше и вонзаются в грязный линолеум.       — Эл, забери меня отсюда! — душа Эмина все беспокойнее: она рябит и покрывается пятнами, ее становится все сложнее удерживать. Еще чуть-чуть, и Иордан потеряет ее.       Сгусток энергии вновь рябит, словно сомневается или же просчитывает свои возможности. Иордан же наконец-то отслеживает призрака и бьет косой по уровню шеи. Но лезвие напарывается на нечто твердое, застревает в чужой оболочке души. Эмин подставил свою окрепшую шею, чтобы закрыть Элли от удара жнеца. Нет, скорее, она приказала ему это сделать. Призрак тут же вскрикивает, и этот крик перерастает в утопающие в жгучей боли стоны и вырывающиеся из глотки проклятия.       — Я не потащусь за тобой в Ад! — душа Эмина дрожит от гнева и страха, становится чернее и мутнеет. Призрак ни на секунду не отводит взгляд от Смерти. Он взирает на Иордана, готовый прямо сейчас напасть на него и выгрызть свое право на никчемную жизнь из его глотки.       Этой заминки хватает, чтобы Элли успела выпрыгнуть из душного подвала, утащив за собой вторую душу, более покладистую и тощую. Иордан резким движением руки вырывает из шеи Эмина косу и бросается за беглецами. Бинты на его косе разматываются, обнажая антрацитовое лезвие.       Стоит душам подняться наверх, как под их ногами воспламеняется земля: библейские надписи, выложенные из перьев воронов, не дают ступить призракам ни шагу. В этот раз Иордан видит размытые очертания девушки, согнувшейся в криках и терзающей душу агонии, но облик ее горит всего секунду, а после вновь скрывается с глаз.       Эмин вновь встает на пути и вновь напарывается плотью на косу. Белесая душа окрашивается в черный, поглощает саму тьму, что стекает по распоротой ране на шее и загрязняет тело и землю. Иордан прежде не видел, как демоны влияют на грешные души, но Элли — такой же призрак, как и остальные, она не может отравлять призраков одержимостью и подчинять их своей воле. Но она это сделала.       Перья вздымаются в воздух, молитвы рушатся под гнетом темной энергии, что исходит откуда-то извне. И всего доли секунды оказывается достаточно, чтобы пойманные души растворились в воздухе до того, как их сожрет черное пламя жнеца.       — Эмин, — Иордан ведет ладонью по рукояти косы, подбираясь все ближе к грешнику.       — Что? Хочешь что-то узнать про эту девку? — Эмин Барнс кривится от боли, но его язык лихорадочно облизывает засохшие губы, покрытые глубокими трещинами и отслоившейся кожей. — Я тебе ин-фу, а ты мне что? Не отдашь меня на съедение демонам? — он лихорадочно смеется, заливаясь густой кровью, что вырывается из глотки, подобно нефти. — Они меня уже едят! Заживо едят!       Иордан нависает над Эмином и заставляет посмотреть в свои глаза жестким поворотом рукояти. Расширенные зрачки грешника дрожат, но злость во взгляде пожирает страх от лика Смерти. Пальцы призрака скользят по рукояти косы, но каждый раз из залитой кровью глотки вырываются хлюпающие вскрики боли. И все же Эмин делает попытку отбиться от жнеца, сломав о его руку шприц. Осколки пластика остаются в коже на ладони, с пальцев стекают густые капли, похожие цветом на ту субстанцию, что рвется из тела одержимого грешника. Призрак путается в мыслях, оскорбляет все вокруг и заливисто смеется, повторяя одно и то же: «Я тебе расскажу, а ты мне что? Ты мне что?».       Иордану обмен не нужен.

* * *

      — Элли уже помогла нам, мы должны хотя бы донести его до нашей базы, — Фрогги поправляет лягушачью панаму и приглаживает на ней вязаные глаза, которые растрепала птица.       — Но он такой тяжелый! И длинный! — Болди хнычет, пихая Арчибальда вперед.       — Это не он тяжелый, а ты слабый! — перечит своему другу Фрогги. — Наша Элли его одним пальцем отделала! Мизинчиком!       — Не преувеличивай, Фрогги, я видел, что Элли все свои усилия приложила, чтобы вытащить его из тела!       — Пф, просто признай, что ты слабак!       Арчибальд слушает эти препирания уже с десяток минут. Дети не перестают спорить ни на секунду и каждый раз находят новый повод для спора, взаимных оскорблений (хотя чаще перепадает именно Болди от Фрогги) и ругани. Но за это время Арчи так и не смог отделаться от двух коротышек, связавших его тугой веревкой, которую и притащила для них та девчонка в платье. Они все больше отдаляются от дома, ворона нигде не видно, но и Элли тоже пропала сразу, как только помогла тем двум детишкам. Остается только и делать, что молиться, чтобы поскорее один сон сменился другим, более приятным, или же утро наконец-то наступило и Арчи уже проснулся.       Во сне всегда так. Хочешь добежать до выхода — а дверь с каждым шагом становится все дальше, будто бы попадаешь в бесконечно длинный коридор. Смеешься над персонажами и говоришь, что те всего лишь сон, как их лица вмиг тускнеют и становятся тревожными. И постоянно за спиной маячит чья-то тень, а на грудь как будто пытается залезть маленькое, но крайне тяжелое существо, которому нравится душить спящих. Но самое неадекватное в этом всем — ощущения. Арчи чувствует, как его ноги утопают в почве, как голени щекочет молодая трава или их кожу покалывают сухие ветки. Неприятны и толчки двух ребятишек, которые заставляют его перебирать ногами и идти дальше.       Но самое тревожное — не иметь возможности вздохнуть, заговорить, прокричать о помощи.       — Фрогги, я больше не могу вытаскивать его ноги из земли! — вновь хнычет лысый мальчик, из-за чего трубки на его лице покрываются заломами. — Это экпупация детского труда!       — Эксплуатация, дурень! — тут же поправляет его Фрогги, тем не менее останавливается и оборачивается к Арчибальду. — Но ты прав. Такими темпами мы вернемся позже Элли, а то и вовсе к четвергу…       Фрогги складывает руки на груди и вздергивает вверх подбородок. Почему-то именно она пугает Арчибальда больше из них двоих. Фрогги вышагивает перед ним, будто издевается и насмехается, что ребенок способен твердо стоять на ногах, а взрослый, как бы она сказала, дурень, проваливается по голень.       — Взрослый дурачина, — Арчибальд вздыхает, когда Фрогги предсказуемо обзывает его, — я могу стоять на ногах, а ты проваливаешься под землю, как маленький ребенок!       Арчи прячет нос в поднятом вороте ветровки и сводит брови к переносице. За весь сон эта девчонка сказала слово «дурень» и прочие его составляющие около пятидесяти раз… а то и больше. Вернись бы к Арчибальду голос, как он бы сразу научил ее паре новых фраз.       — Призраки могут проходить сквозь стены и предметы в мире живых и мертвых, но последнему нужно усердно учиться, — Фрогги срывает заячий хвостик и размахивает этой пушистой травинкой, подобно строгой учительнице с указкой. — Я умею и то, и другое, а вот Болди нет, — вставляет она свои пять копеек, отчего ее товарищ дует щеки. — Как ты понимаешь. Я надеюсь, что ты понимаешь, — Фрогги выбрасывает вверх руку, угрожая колоском прямо перед носом Арчибальда (как ей кажется с ее ракурса, на самом деле девочка едва дотягивается до него). — Земля тоже похожа на стену, сквозь которую может пройти призрак. Новички вроде тебя так и делают — они проваливаются вниз, и ядро Земли притягивает их к себе!       Арчи чувствует, как дрожь протекает по всему его телу, но вместе с ней оно и немеет.       — Не все, конечно. Так делают совсем глупенькие и слабенькие души, — Фрогги улыбается; ее глаз не видно из-за широких полей панамки, но Арчибальд уверен, что в них столько радостных бликов, что позавидует любая девочка из азиатского мультика.       — Фрогги, скорее, он сейчас сам отправится к ядру Земли! — Болди пыхтит и вновь толкает Арчи вперед, чтобы он переставил свои ноги.       Арчибальд торопливо передвигает стопами. Даже во сне ему не хочется оказаться посреди тектонических плит или на уровне с дождевыми червями.       — Просто иди, — пока Арчибальд отвлекался, Фрогги успела ударить Болди по его лысой макушке, а теперь снова угрожает ему заячьим хвостиком. — Да иди ты уже!       Травинка превращается в хлыстик, когда лягушачья панамка отпрыгивает за спину Арчи и бьет его колоском по ветровке. Арчибальд делает пару шагов, но снова застревает.       — Главное, не думай, что ты утонешь в земле и отправишься к ядру, — помогает ему Болди. Помогает, как же.       Главное… не думать… что земля утянет его вниз… и погребет там заживо… а его тело пройдет сквозь верхнюю мантию, после преодолеет нижнюю и…       — Не думай! Я же тебе сказал не думать об этом!       — Идиоты!

* * *

      Перья воронов дотлели.       Иордан стоит один у заброшенного дома, держа в руке светлую подпаленную прядь волос. Ладонь его дрожит.       — Хартат.       Птичьи ноги опускаются на шейку косы, мощные когти крепко обхватывают ее. Хартат всматривается в своего хозяина, резко поворачивая голову, моргая двумя парами красных глаз. Иордан протягивает ему прядь срезанных волос — единственное, до чего он смог дотянуться в непродолжительном бою прежде, чем Элли с душой грешника успели сбежать. Голова ворона застывает в одном положении, а глаза не мигают продолжительное время. В них отражается образ юной девушки, но силуэт тут же растворяется в тумане, словно кто-то пролил на акварельный портрет рюмку чистого спирта.       — Некто покровительствует старой душе, что не желает оставить прошлое и встретиться лицом к лицу со своим приговором.       Иордан отворачивается от ворона, когда светлая прядь исчезает не по его воле.       — Я не смогу отыскать ни ее, ни того, кого она увела за собой, — Хартат закрывает глаза и почтительно опускает голову. — Не думаю, что с этим справятся и гончие псы вашего отца. Душа надежно скреплена договором.       — Полагаю, чтобы поддерживать свои силы, Элли поставляет души демону, с которым заключила контракт.       Хартат вновь склоняет голову, соглашаясь со жнецом.       — Доложи об этом моему отцу, — Иордан оборачивается к дороге, откуда доносится полицейская сирена. — Он должен быть в Лимбе, предположительно во владениях Валериана.       — Об этом, — Хартат упирает взгляд в руку Иордана, — я тоже должен доложить?       — Позже, — Иордан отрывает кусок ткани с рукава мантии и перевязывает безымянный палец и мизинец, скрывая пятна разложения, — я сам ему расскажу.       Ворон кланяется, принимая сказанное. Но прежде, чем Хартат отправляется на поиски Яакова, в небе появляется еще один ворон.       — Иор! Иордан! Командир! — в полете кричит ворон, суматошно размахивая крыльями.       — Как ты смеешь! Какое кощунство! — Хартат в гневе раскрывает клюв и расправляет крылья, но Иордан поднимает ладонь, молча приказывая ему успокоиться. — Возмутительно.       Прибывший ворон неуклюже приземляется у ног жнеца, но под гнетом Хартата, перья которого агрессивно топорщатся, приставленный к Арчибальду докладчик отскакивает назад и пригибается к земле.       — Говори.       — Да, сэр! Есть, сэр! — ворон сразу вскакивает, выкатывает грудку и поднимает к голове крыло, отдавая честь, точно человек. — Докладываю. Мистер Арчибальд Труда был похищен двумя детьми прямо из своего дома! Его тело осталось бездыханным, а душу утащили в лес!       Черные клубы тумана в тот же миг поглощают Иордана, но вороны остаются.       — Назови свое имя, беспризорное ты существо! — глаза Хартата вспыхивают праведным гневом.       — Богдаша!       Молодой ворон быстро меняет крыло с правого на левое, но его тут же сносит с ног сильный поток ветра.