Lullaby

«It's just the sweet weather and the peacock feathers In the morning, it will all be better» Со своими медвяными рупорами граммофонов, педалями, очередями монохромных клавиш, смычками, мундштуками и дребезжащими струнами Пенакония напоминала скорее оркестровую яму, чем процветающую планету-мегаполис, а уж от колонии на ней и вовсе остались только порядки — с недавних пор, что забавно, это слово здесь вообще не используют, предпочитая ему куда более благозвучное «гармония» — пускай местные жители с этим и не согласятся. Что до волнений, когда-то всколыхнувших ясный пенаконийский покой — они давно остались в прошлом.  Завсегдатаям мира Грез, кажется, лучше всех было известно, что случалось с теми, кто помянет старое. И все же новенькая Пенакония была ровно такой, какой ее тогда запомнил Бутхилл, посетив впервые: по-ребячески озорной, живой, бодрой, бойкой, неугомонной... Гостеприимной, в конце-то концов, насколько могла быть — все-таки его железного коня по прибытии у него отняли и в этот раз. Самую малость она, конечно, растеряла своей покорности и благоговения, но минусом назвать это было сложно.  Потому что низкопробные и бесстыдные удовольствия — это самые лучшие удовольствия. Бутхилл знал в них толк когда-то и надеялся, что не поубавил в былой сноровке. Не подумайте ничего такого, он себе ни в чем и никогда не отказывал — просто со временем нужда тешить себя какими-то из радостей жизни уже не имела никакого смысла: они растеряли свой вкус либо в тот момент, когда у Бутхилла отняли кровь и плоть, либо сильно после. Вопреки тому, что можно было решить, взглянув на это зрелище, — лишаться человеческого тела было не так уж больно. Гораздо больнее было бы и дальше влачить привязанную к этому человеческому телу гирю сожалений, оставляя на шее ту веревку, к которой она привязана — веревку, затянутую так сильно, что способную обезглавить.  То есть, понимаете, в чем тут дело. Его тянуло к низменному и казарменному — как магнитом тянуло. К своим тридцати скольки-то там годам, можете себе представить, он перепробовал весь (ну или почти весь) премиальный алкоголь во вселенной! И где только деньги брал?  Может, ему наливали за красивые глаза, а может — за ослепительный блеск револьвера в кобуре. Во всяком случае наливали охотно, так еще и обращались с ним, как с королем, даже когда он случайно начинал драку, налакавшись «Магеллана» многолетней выдержки (чуть ли не целая янтарная эра прошла, ну!), в ходе которой случайно пробивал кулаком насквозь грустно урчащий музыкальный автомат.  Или решал пострелять по муляжным бутылкам на стенде за спиной и так уже слегка нервного бармена, но те к его удивлению оказывались никаким не муляжом, и в итоге звонко лопались, пронзенные пулями, как разноцветные праздничные хлопушки, а потом капали уже сильно нервному бармену на голову и стекались под его ногами в лужицы, похожие на бензиновые разводы. Во-первых, это должны были быть муляжи без содержимого внутри — это ведь всегда муляжи, не он придумывает правила! А во-вторых... Что туда вообще кладут, чтоб они были такого смешного цвета?  Короче, пришлось уйти — нет, конечно, это случилось не одним вечером, почему вы о нем такого скверного мнения? — и больше в том баре не появляться, хотя он был бутхиллов любимый. Замена ему однако нашлась довольно быстро — Бутхилл все-таки не до того переборчив, чтобы голову ломать над тем, где хотелось бы, чтобы ему в следующий раз наливали пойло. Так на Пенаконии у него появился новый любимый бар, новый любимый бармен, любимый клуб, караоке, виайпи комната и, разумеется, новые любимые гоу-гоу танцовщицы.  А потом он почти исполнил свою заветную мечту: подобрался к мести так близко, как только мог, и тогда всякий резон посещать планету празднеств отпал с концами. Отвалился, как ящеровый хвостик.  Если бы не один нюанс.  – Ты ведь уверен, что это никак не скажется на работоспособности твоего тела? Вода в ванне покрылась мелкой рябью, когда Аргенти покачнул ее, оперевшись о бортик руками, чтобы зачерпнуть немного. На ладони эта вода ощущалась куда более вязкой, чем когда приходилось погружаться в нее в одежде, почти как кисель или незастывшее желе. К тому же она как будто бы впитывала тепло тела, быстро согревалась, а не холодила кожу до побегов мурашек.  Он внимательно всмотрелся в то, что стекало по ладони и капало обратно в эту так называемую «Чашу Сновидений», а потом снова повернулся к Бутхиллу. – Это было давно... Но я ведь уже не тот сопляк, что ломается от капельки воды, каким был когда-то... Да и это, эм... – задумчиво почесал подбородок он, стоя чуть позади Аргенти. – Это ведь не вода.  Если честно, будь его воля, Бутхилл бы больше никогда сюда не возвращался — всякие увеселительные заведения можно было найти и поближе к дому (точнее к месту, где временно остановился, мы же говорим о Галактическом Рейнджере, а не о послушной домохозяйке), да и не стоило это все ни потраченного на дорогу времени, ни денег. Уж поверьте на слово, не стоило.  Но Аргенти... Аргенти его надоумил. Взял Бутхилла за руку, похлопал своими огромными глазищами с пушистыми ресницами, и тот сдался. Даже не сопротивлялся почти. И вот они оказались здесь: на Пенаконии-оркестровой яме, где проход в его некогда любимые бары уже много лет как был для него закрыт, его фотографии везде висели с кривенькими подписями «данный посетитель находится в черном списке», а двухколесного мустанга по-прежнему никто не одобрял. Зато Аргенти был доволен. Вернее, нет. Он был в восторге, просто вне себя от счастья. Только сейчас почему-то казался уж больно озадаченным.  – Расслабься, – похлопал Бутхилл его по пояснице, высекая характерный для стука металла об металл звук. – Серьезно, Аргенти, все будет хорошо. Просто... Бросай уже забивать себе голову всякой дрянью. Мы не за этим сюда приехали.  В ответ Аргенти вздохнул и попытался улыбнуться: – Ты прав.  – Вот так-то, – кивнул ему Бутхилл, присаживаясь на гладкий край Чаши.  Безжизненная стоячая вода — точнее, не совсем вода, как они уже заключили, —источала за его спиной какой-то едва ощутимый, но уже дурманящий аромат. Такие вещи, как погружение в другую реальность, либо каждый раз ощущались по-разному, либо как минимум ощущались иначе после долгого перерыва — для Бутхилла же прошло достаточно времени, чтобы мелочи вроде запахов совсем позабылись.  Он медленно перекинул через бортик сначала одну ногу, а затем вторую, пока не оказался в «воде» по колено. Внезапно сзади послышался голос Аргенти: – Увидимся в Грезах. – Надеюсь, ты будешь первым, что я увижу по пробуждении, – бросил он вслед выходящему из его номера, неуверенный в том, что его вообще услышали.  Еще какое-то время после того, как помещение опустело, звуки затихли, и его мысли практически очистились, Бутхилл никак не мог улечься поудобнее — покатая спинка Чаши, издалека напоминавшая большую ракушку, как-то чересчур укоризненно возвышалась над ним, полностью погруженным в жидкость, так что только голова и полусогнутые колени и торчали. Засыпание — это одна из немногих вещей, которые Бутхилл не потерял после того, как обзавелся новым телом, спасибо, что хоть мозг у него не забрали, а просто нашли еще один способ поддерживать в нем жизнь. Словом, работал он и до сих пор ровно так, как надо — поэтому Бутхилла страшно раздражало, когда он не мог просто взять и вырубиться наконец.  Голова пульсировала, немного сопротивляясь сну, но недостаточно сильно, чтобы полностью его оттолкнуть.  Наконец седативное, похоже, стало стремительно подчинять своему действию его мозг — постепенно Бутхилл начал принимать в себя эти чары, пытавшиеся проникнуть в самые глубины его сознания и утихомирить каждый оголенный и искрящийся нерв — как для Галактического Рейнджера, у него их было не очень-то и много, между прочим.  Он успокаивался и расслаблялся. Медленно, неохотно, но неизбежно терял контроль над своими конечностями, а затем и над мыслями, над каждой по очереди, за какую бы ни пытался ухватиться.  Первые несколько раз еще тогда, давно, пугали его: они были так сильно похожи на понемногу набирающий обороты приход, что он пулей вылетал из ванны, как только снотворное подавало первые признаки действия, и еще долго договаривался с собой залезть обратно после. Благо, попробовав несколько раз, бояться перестаешь насовсем и просто принимаешь этот неестественный и непривычный сон как что-то естественное и привычное. Отпускало всегда быстро. Не было в этом ничего такого особенного.  За исключением самого сна. Это ведь мир Грез. Фальшивый, нереальный, сюрреалистичный. Смазанный, дутый, расплывающийся, как мыльный пузырь, как собственное отражение в отполированном до блеска медвяном рупоре граммофона, как краски в луже дорогущего алкоголя. Он ведь всегда таким был?  Его глаза настойчиво терзал свет, но он не знал: дневной ли, от лампы или, может, от фонаря. Сознание никак не прояснялось, затянутое вуалью полусна, через которую не выходило продраться, пока он не ощутил скромное копошение где-то рядом. Нет, не виноватое, но бережное.  – Ты долго спал, – проворковал Аргенти у него над ухом и попытался помочь ему подняться. Отпускать Бутхилла «вода» упрямо не хотела. Ее толща над ним, поглотившая почти все его тело, расслаивалась совсем неспешно и тягуче. Эхом по маленькому номеру — они ведь все еще в номере? Эхом по маленькому номеру, от стены к стене, расплескивалось ее недовольное бултыхание и обиженное бульканье, почти сердитое. От досады она пускала лоснящиеся мыльным блеском пузыри, в каждом из которых было заточено по одному ее тоненькому свистящему вздоху. Не надо, говорил Бутхилл, оставь меня, говорил он, еле-еле волоча размякший во рту язык вдоль неба до края верхних зубов и обратно.  Аргенти озадаченно свел брови: было бы хоть слово из сказанного понятно, и продолжил тянуть Бутхилла за плечи к себе, чтобы усадить, но то ли он ни в какую не поддавался, то ли Чаша Сновидений противилась, затапливая его сильнее и сильнее. Зашумели пуговицы-молнии-заклепки, разразились звоном бесчисленные цацки — бестолку, правда, но он хотя бы позволил себя раздеть. Или сам себя раздевал?  Собственные руки вдруг нашлись застрявшими в плетении ремешков там и сям по вине онемевших пальцев — с непростой задачкой они ожидаемо не справились. Раствор седативного, помните? Раствор седативного — внезапно! — к коже теплый, как топленое молоко. Но руки Аргенти — они все равно теплее, и только они по-настоящему разогревали отнявшиеся конечности, возвращая им прежнюю подвижность... А следом за ней возобновляли и какое-то шевеление шестеренок-извилин в его черепной коробке. Он ведь уже говорил, что его мозг остался почти — почти таким, как и был?  – Получилось? – проблеял Бутхилл.  – Получилось.  С трудом опустив взгляд ниже, он убедился: его человеческое тело вернулось к нему. Непохожее на иллюзию, вовсе не болванка, не игра разума в конце-то концов — настоящее, как было. Вплоть до каждого родимого пятна. Оно не казалось ни чужеродным, ни незнакомым, в отличие от когда-то полученной ему на замену машины. Пускай и превосходила смертную, слабую плоть практически во всем и во множество раз, но чувствовать ничего не чувствовала, а управление над ней далось ему с огромным трудом — как ребенку, еще не научившемуся даже ходить. Но это тело. Оно сразу поддавалось силе мысли. Податливое, как пластилин. Хрупкое, как стекло музыкального автомата под тяжестью кулака. Бутхилл сжал и разжал ладонь, а потом на пробу хлопнул себя по груди. Брызнувшие от соприкосновения мокрой кожи с мокрой кожей кисельные капли осели на стенках ванны и лениво покатились вниз.  – Да ну нахер, – выругался он, а затем округлил глаза. – Э-э? Больше не барахлит?  – Выходит, что так, – Аргенти взял его руку в свою, и тот скрепил их пальцы замком.  – Охренеть можно, – сказал он громко и четко, – вот ведь блядство. Ха-ха! Грезотворцы, хитрые сволочи. Как он хотел их лично поблагодарить за смекалку! Казалось, Бутхилл готов был сию же минуту подорваться на месте и пойти воспевать славу того, в чью светлую голову первой пришла такая идея — если бы не нашел себе дело поважнее: заволочь любовника в объятия, и за лицо, за лицо его взять да поцеловать. Снова обнять. Приласкать.  – Я понял, что ты уже проснулся, и тебе снова хочется буянить, – промямлил Аргенти, кое-как отстраняясь. – Но не слишком увлекайся.  – Это еще почему? – возмутился он шутливо, раскидывая руки по обе стороны от себя.  – Мы все еще плещемся в седативном. Побереги силы, иначе снова захочешь спать, – Аргенти ответил тихо, словно доверял ему какой-то секрет, – я все равно не дам тебе этого сделать, но лучше не испытывать судьбу, как считаешь?  Бутхилл замолчал, но ненадолго — пришедшийся на шею поцелуй, на ту ее часть, какая раньше никогда поцелуев не видела, или видела, но так давно, что он уже и не помнил, заставил его простонать. Удивленно. От щекотки.  – Пожалуй. Но я все равно помираю, хах, от любопытства, – заизвивался он от прикосновений, – что там такое у тебя на уме.  Не говоря ни слова, Аргенти перевернул его. Больше «вода» не казалась пуховым одеялом. Бутхилл больше не думал, что его закатали в асфальт — она обволакивала обнаженную кожу так мягко, что толком неощутимо, едва ли с простыночкой можно было сравнить то, как она обтекала его тело.  – Возьмешь меня тут, да? Хотя, знаешь, нет, нет, я хотел сказать, тра...  – Нет, – отстегнул Аргенти даже чуть резче, чем тот ожидал, но поспешил загладить свою вину еще несколькими поцелуями в шею — на этот раз там, где она переходила в плечо. – Твое тело... Сначала я хочу изучить его. Целиком.  Они уже когда-то исследовали его тело, и это закончилось не хорошо и не плохо: Бутхилл отключился еще задолго до того, как Аргенти перебрал все его провода и микросхемы до последней. Сейчас же ситуация была немного иной.  Его спина сама собой изогнулась под давлением шероховатой ладони. Кто бы мог подумать, что рыцарь, не державший уже с несколько лет в ней ничего, кроме латных доспех и тяжелого металла, сможет коснуться чужой человеческой кожи? Точно ни один из них, поэтому Бутхилл был уверен: Аргенти дурел не меньше его. Потом дрогнули мышцы живота — стоило рукам скользнуть вдоль боков и лишь по неосторожности царапнуть их короткими ногтями, как он рефлекторно поджался. Однако надолго Аргенти не задержался ни там, ни здесь: вскоре он сосредоточенными и выверенными касаниями нащупал выступы тазовых костей — мы тут пальпировать друг друга собрались, что ли? — а потом спустился к колючему лобку. Бутхилл открыл рот, чтобы выпалить какую-нибудь нахальную дразнилку в духе того, о чем подумал, но вместо этого изумленно охнул. Обветренная и мозолистая с внутренней стороны, ладонь Аргенти все равно неплохо скользила по чужой коже благодаря маслянистой текстуре жидкости из ванны. Повезло, что они всего лишь в грезах — никому из них не грозило слечь в настоящем с раздражением или еще Эоны знают какой заразой, если бы какой-нибудь гипотетический умник решил подмешать в состав раствора перечной трухи. Но если эта штука еще и не высыхает на коже мгновенно, то цены ей не будет, а Бутхилл точно признает, что грезотворцы впереди вселенной всей. Ощущение крови, приливающей к члену, было новым. Как для буйного подростка в прошлом, разумеется, совсем нет, но вот как для уже постаревшего (Аргенти бы выразился немного иначе и назвал его взрослым или, на крайний случай, созревшим — как раз по этой причине ему знать об этих мыслях было необязательно) Бутхилла, киборга-Бутхилла, которого изрядно помотало межгалактическое бродяжничество, киборга-Бутхилла с расшатанными болтами и скрипящими суставами — да.  – Ты... Не торопись, Аргенти... Ладно? – как-то больно слезливо попросил Бутхилл. Он попытался обратить сказанное шуткой, выдавив из себя какое-то жалкое подобие смешка напоследок, но у него ничего не вышло, и от этого вся его кожа пошла смущенными пятнами.  На прочном металле никаких следов никогда не оставалось — ни ссадин, ни порезов, ни кровоподтеков, ни даже шрамов. Едва ли так можно назвать рубцы на рассеченных протертых кусках стали. Но человеческая кожа — это совершенно другое дело: Бутхиллу всегда достаточно было неудачно ухватиться или врезаться в Аргенти по чистой случайности, чтобы оставить даже на нем — а ведь мы все прекрасно знаем, что слабаков и неженок в Рыцари Красоты не берут — синяк.  И он совсем не ожидал, что что-то останется и на его коже, пускай и временно — пока сон еще длился и чувство стыда не поутихло.  Да уж. Кончить от пары поглаживаний — это, конечно, было бы настоящим позором на его голову. Но Аргенти прислушался и остановился. Бутхилл сразу же пожалел о сказанном и сжал зубы так, что они затрещали и чуть ли не посыпались у него во рту.  В утешение несколько смазанных поцелуев легло между его лопаток. Воздушно и невесомо, как дуновение ветерка, не пытаясь раззадорить его еще сильнее, не напирая на и так разгоряченное тело, нагревшееся ничуть не слабее обычного, но на этот раз даже не имеющее способного воспламениться двигателя внутри.  – Скажи только слово, – прошептал он, – и я продолжу. Без заминки Бутхилл протараторил: – Ладно, да. Да, давай, продолжай.  – Но ты ведь только что...  – Я передумал, – он ответил надломившимся голосом, – ну же, Аргенти, давай. Не заставляй меня ждать. Аргенти улыбнулся. Точнее... Затылком Бутхилл почувствовал, что его губы изогнулись в улыбке, и он ответил: – Как пожелаешь.  «Вода» уже капала с его напряженных бедер. Струилась, огибая чувствительное место под коленкой, вниз.  Его крепко держали за бок — если бы ему такое пришло в голову, он бы даже никуда брыкнуться не смог. Внезапно Аргенти отпустил руку и завел ее за спину Бутхилла, не трогая, даже воздух не колыхая, а потом послышался тихий всплеск, и он почувствовал, как мокрые пальцы коснулись сначала поясницы, затем и копчика, пока не дошли до входа. И одновременно с тем, как пальцы толкнулись внутрь него, Аргенти припал своей грудью к его спине и сомкнул губы на позвонке, возобновляя движения кулака на чужом члене.  Теперь эхом по маленькому номеру — Бутхилл помнил, что они еще в номере — расплескивались бесстыдные звуки. Думать о том, что именно их издавало, не хотелось, чтобы не загнуться на месте — и он так яростно отталкивал от себя все глупости, путающиеся с трезвыми мыслями в голове, что на лбу у него выступила испарина. Несколько секунд, честное слово, не больше десяти, Бутхилл еще держался, но потом снова шмыгнул носом и отчаянно попросил Аргенти остановиться в полубреду. Тогда тот опять отнял руку от его члена и взял Бутхилла за подбородок, а затем коснулся приоткрытыми губами вспотевшего виска. – Ты горишь... – Не понимаю, о чем ты, – плюнул он, – я в полном порядке. Продолжай. Встревоженная тишина звенела всего три, две, одну... И Аргенти подчинился просьбе без лишних слов или жестов.  Три пальца. Бутхилл, кажется, никогда сам и не думал о том, что три пальца — это так много. По крайней мере, для этого тела... Для него. Пускай они и были в фантасмагорическом мире Грез, где, стоило шелохнуться, уже начинала кружиться голова, а любая стимуляция отзывалась исключительно удовольствием. Но Аргенти, очевидно, так не считал, поэтому наклонился к его уху и спросил: – Еще? – Аргенти, притормози... Я сейчас...  Размеренные толчки пальцев прекратились, а Бутхилл взвыл разъяренным волком, но всего на мгновение, после чего быстро обмяк всем телом и судорожно схватил ртом побольше воздуха.  – Ты засыпаешь. – С чего бы вдруг? Здесь просто жарко, – сначала он проскользил взглядом по помещению, а потом сморгнул белесую пелену с глаз, и тогда наконец понял, что клубам пара неоткуда было взяться здесь сейчас. – Ладно, возможно... Возможно ты прав. Но я не засну. Не сейчас.  Возможно, ощущай он боль от растяжения мышц, спать бы хотелось не так сильно. Возможно, если бы кожа саднила хоть чуть-чуть сильнее, у него бы не начали слипаться глаза.  – Продолжай. Стоило кончикам пальцев задеть нерв, как Бутхилл усомнился в том, на самом ли деле по его венам течет кровь, а не чистый эйфорический ток. Все ощущения неожиданно обострились на контрасте с тем, как страшно мозг вожделел снова погрузиться в сон — может, боязнь снова распрощаться с давно потерянным не позволяла ему просто так заснуть? Он слегка пошатнулся и навалился на край Чаши, перекидывая руку через бортик так, что она безвольно повисла с той стороны, обдуваемая щетинистым сквозняком.  – Бутхилл, – позвал его Аргенти обеспокоенно, – ты сможешь принять еще немного?  Он сглотнул и сильнее вжался лбом в тыльную сторону своей ладони. – Я не знаю, – его голос дрожал, – кажется, я хочу спать. Аргенти нахмурился и ласково огладил свободной рукой его плечи и грудь. Выцеловал короткую дорожку вверх по спине, пока не добрался до коротких волос на загривке. Бутхилл крупно трясся в его объятиях, не зная, с кем торговаться ему хотелось меньше — с собой, своим телом, мозгом или Пенаконией, стремящейся вытолкнуть его из этой реальности обратно.  – Если сделаешь это, то сможешь кончить, когда захочешь, – добавил Аргенти, как будто не рассчитывая на то, что Бутхилл до сих пор оставался в сознании. – А сразу после этого заснешь. Но мы еще вернемся с тобой сюда.  – Ох, блядь. Ладно, – он попытался немного приподняться, но ослабшие руки его подвели. Хорошо, что его колени так долго упирались в стенку Чаши, что уже, наверное, намертво к ней прилипли, не позволяя съехать. – Я могу. Просто...  Он почувствовал, как пальцы слегка сместились внутри него, и давление стало гораздо ощутимее — это была самая широкая часть ладони, предолевающая сопротивление мышц, хотя и не сильное. Он почувствовал, как рука Аргенти давит на его простату, как каждое малейшее движение и дрожь его конечностей отзывались в нем. Он почувствовал, как член дернулся от наполненности и гиперчувствительности, дарованной пенаконийским сном, и кончил — невообразимо для того, кто не испытывал ничего подобного так давно, что уже почти никогда.  Пальцы на ногах поджались, весь кислород выбило из легких. Сон оказался удивительно похож на маленькую быструю смерть.  Они вернутся. Но в следующий раз — без спонтанных безумных экспериментов над собой и друг другом. Наверное.  «It's not what it seems in the land of dreams Don't worry your head, just go to sleep»