Под боком

Бартимеус

Меня словно будили на работу, только всё было в тысячу раз хуже. Толк от суток в Ином месте почти нулевой – вы это можете сравнить с пятнадцатиминутным сном. Однако та дикая усталость, что преследовала меня последнее время, ослабла на несколько делений. Уже что-то. Десятки секунд прошли, когда картинка передо мной из ярких вспышек собралась в очертания реальности. Я не сомневался, как она будет выглядеть – до боли(душевной) знакомый серый кабинет. Вот и любимый шмотник стоит напротив, пристегивая на ходу свой нелепый воротничок. Время мелкого бунта настало. – Эй, Мендрейк, ничего не попутал? Только когда последние отзвуки заклинания стихли, на меня обратили взор. – Ты о чём? Парень отправился за рабочий стол. Я – за ним, при этом всё время тыча в окно. – Утро сейчас! Рассвет! Посмотри на часы, или хотя бы на небо! Обещал сутки, а протянул всего-то одну ночь без моих услуг. Несколько часов в Ином месте. Несколько часов! Да ты просто паразит! – О чём это ты? Неважно. Сейчас я дам тебе задание. Врубил тотальный игнор, ну замечательно. Я оглядел наглеца с головы до ног – Господи, опять он завернул своё тельце в кружевные шторы. Эффектно колыхаются так, вообще не контрастируя со скотиной, которая их носит. Сколько раз я говорил вам, что Джон не умеет одеваться? Только мучить духов горазд. Мендрейк наклонился к полу, вытянулся и что-то там развернул: – Нужно наклеить один огромный плакат… – Нужно отклеить твои уши от задницы, в которую ты их засунул, и наконец меня услышать! У меня вся сущность пятнами, наверное, пошла. Невольно клыки стали больше и острее, а черты лица – как-то хищнее. Только через пару секунд из моей груди раздался звук, напоминавший растерянный скулеж волка – я внезапно понял, что небольшие изменения облика уже не вызывали боли. Вздох раздался передо мной, и я обратился весь во внимание. – Прошло не несколько часов, а суток. Если точнее – я не вызывал тебя неделю. Оу… Ну, я не сразу заметил, но вроде как моя сущность восполнилась больше, чем я ожидал. Египетский юноша успокоился, пока оглядывал ровные ладони – те уже не расплывались, как мираж. А то, что слабое солнышко выходит с облачками за окном – ну так каждое утро наступает рассвет. Что я быканул-то сразу… – Неделю… В чем подвох этой невиданной щедрости? Натаниэль поморщился, показывая жест, которым обычно отгоняют комаров. – Не сделаешь задание, я тебе такую щедрость покажу… Через секунды я уже спускался по лестнице с уродливым по внешнему виду и содержанию плакатом. Недоверчиво обдумывал причины, по которым мне могло так повезти. Целая неделя. Похоже, хорошенькие девушки – действительно его слабость. Даже меня пощадил после того вечера. Значит, следует продолжать в том же духе и проводить больше времени в компании гормонального мерзавца, как бы отвратительно не было. И делать всякие мерзости, свойственные парочкам. Бррр…

***

Натаниэль

Мендрейк мог оправдать свой поступок только тем, что его всё задолбало. Работы в министерстве было не просто много – она становилась напряженнее. Естественное явление, когда растешь вверх по карьере, особенно в таком возрасте. Потребности в виде сна и еды юный министр игнорировал, словно их и не было, пока желудок не скручивало болезненным жгутом под исхудавшей грудной клеткой, а глаза не закрывались каждую минуту, мотая Мендрейка из бессознательного состояния в осознанное. И все жертвы ради этой иерархальной лестницы аннулировались, когда волшебник попадал на очередное совещание. Усилия коту под хвост, как любят говорить. Потому, что обретенная репутация одаренного смелого юноши перестала действовать на вышестоящих чинов благосклонно. Новый стол, заказанный по прихоти волшебников, отливал рельефами золотой гравюры под эпоксидной смолой. На гравюре изображены были все правительственные здания в Лондоне, а в ножки стола инкрустированы маленькие, словно слезы ребенка, бриллианты. Вид из окон выходил на лучшие улицы города, а люстра с ответвлениями, как у дерева, держала в своих переплетенных лаптях тысячи лампочек. Среди богатой обстановки помещения и столиков с закусками от лучших поваров мира, с закрытыми глазами Джон Мендрейк отчаянно пытался продиктовать свою точку зрения, но детский сад в виде нескольких министров с упорством прерывал его на каждом предложении. – Ваши идеи возмутительны, Джон! – восклицал коротышка Коллинз, тыча пальцем в живот Мендрейку – выше не доставал. – Но разве не стоит обратить внимание на границы? Мои люди доносят, что положение возле них шатается, да и мы больше не можем поддерживать прежний контроль над мигрантами – уже было несколько актов нападений на серых спин и пара взрывов в аэропорту. Мы не можем пропускать кого попало в страну, но сил сдерживать их не хватает. Почему мы не можем сосредоточить часть бюджета на это? Джейн, вы со мной согласны? Фаррар улыбнулась кошачьим оскалом со своего места у окна. И взгляд её почему-то больше не радовал падкого на красоту Джона. – Мои хвостатые подчиненные потерпят, не умрут. Я думаю, наш дорогой премьер-министр вместе с мистером Коллинзом лучше знают, на что тратить государственные деньги. Ваше ли это дело? Вот же подлиза хитрючая! Почти беспомощно Джон пробежался взглядом по остальным – ответом лица исказились в несколько враждебных гримасах. Хелен Малбинди, новый министр иностранных дел, встала с диванчика у входа, лениво прошла к столу. – Позвольте вставить и своё слово. Вы не забыли, Джон, что вопрос с другими странами – моя прямая обязанность? – А порядки на границе и иностранцы в Британии – моя, и при всем моем уважении… Гвалт эхом вновь разнесся по совещательному залу. Словно стая голодных дворняг, министры лаяли в ответ на зажатого между ними Натаниэля. Воздух стал каким-то душным, и юноша, оттягивая воротник, открыл форточку окна, совершенно позабыв, что на подобных совещаниях такие мелкие действия обычно поручают бесам. В последнее время подобная изматывающая обстановка царила постоянно, но Джону было трудно обратно уйти в тень и остановиться. Почему только он пытается решать реальные проблемы вместо того, чтобы умасливать Деверокса? А тот, как ни в чем не бывало, любопытствовал у незримого африта, что там на обед… Верх безумия. Руперт даже не особо вникал в то, что развернулось перед его носом. “Невыносимо” – мысленно стонал министр информации и сдерживался от того, чтобы прикрыть поднятое к потолку лицо своими уже не нужными бумажками. Однако, похоже, Деверокс услышал его мольбу и постучал по столу, призывая всех к тишине. Один за другим повернули головы к оплывшему лишними килограммами призраку былой власти. Руперт облизал сухие губы и лениво окинул каждого строгим взглядом. – Что ж, Джон, раз вы хотите, чтобы мы сосредоточились не только на противостоянии Америке, значит, попробуем выделить часть денег на усиление внутренней безопасности. То, что я услышал о беспорядках на улицах, меня тоже беспокоит, как и границы. Я распределю бюджет по иному. Только мне нужно подумать, на чём мы сможем сэкономить. Хм… Ваши идеи? Спустя мучительно долгие два часа выжатый до капли Мендрейк выходил из Уайтхолла, а голуби взлетали от его медленных шагов. Ветер неприятно задувал за воротник. Зачем ему это всё? За что ему это всё? Проще было вообще не выходить из дома, толку на собраниях никакого – даже если его и слышат, только возмущаются. Ещё и Бартимеус в тот день приперся. Грелся бобром у камина, а потом и издеваться начал. По старой программе. И бумаги раскидал, которые сортировать потом. Надоело. Джон итак устал, а в тот момент просто не выдержал – спустя короткие мгновения взял и психанул. Бартимеус не скупался на шутки и розыгрыши каждый день, так почему же и Джон не может посмеяться в ответ? В Вестминстере он на всех уже наорался, пришла очередь джинна. Что же такого ему приказать, чтобы выбить из колеи? Любые задания Бартимеус ненавидел одинаково и рычал, но это не застигало его врасплох и ничто уже не могло, казалось, унизить его больше, чем роль мальчика на побегушках и расклеивателя листовок – по словам самого джинна. Так что сгодится? Мендрейк вдруг оглядел облик Бартимеуса с ног до головы и в мозг ударила идея. Глупая, абсолютно недостойная выходка для волшебника уровня Джона, но в тот момент парню так сильно хотелось свести счета за бесконечные издевательства, что даже одна только реакция джинна стоила того. И ведь Нату не пришлось стараться, чтобы подвести разговор к своему “предложению” – дух сам подвел к этому, не заподозрив неладное. Станцуй, красавица Бартимеус, очаруй министра. Как тебе такое? Едва удалось Мендрейку скрыть торжественную усмешку, когда лицо египетского юноши вытянулось в шоке, а кулаки яростно сжались. Повёлся. Что? Уел, Бартимеус? Не нравится работа суккуба? Какая жалость, придется выполнять. Хоть один раз за последнее время счет прибавился на единицу в сторону Джона, и этот маленький триумф он лелеял всё то время, пока говорил со слугой. “Ну же, устрой мне маленькое представление, злокозненный демон”. Он понятия не имел, что может сделать джинн, но оставил его на время и не трогал до следующего дня, пока Бартимеус сам не напомнил о задании. Надо же, даже не пытался увернуться. Видимо, так хотел на свободу. Голос Натаниэля дрожал, когда он приказал Бартимеусу подниматься наверх и готовиться. Дрожал так же, как и живот. От смеха. Можно быть уверенным, что всё пойдет не так, как планировалось, и вместо интимного вечера шоу обещало перейти в комедию – что и случалось каждый раз, стоило Бартимеусу что-нибудь приказать. Только когда ноги переступили через порог спальни, Мендрейк немножко струхнул. Мда, наверное, он чуток погорячился, ведь ему придется пребывать со своим слугой в такой… интересной обстановке. Позорно сбегая к шкафчику с алкоголем, Нат не сразу обратил внимание на красавицу, вскинувшую руку в ограждающем жесте. Невольно дыхание сперло. Облики Бартимеуса, как всегда, соблазнительны, но сегодня он выглядел таким именно за тем, чтобы впечатлить волшебника. На краткие мгновения Джон забыл, что пришел посмеяться над его попытками соблазнения. Но вскоре первоначальный план вернулся в своё русло. От игры на инструменте волшебник отказался сразу – ему не нравилось смотреть, когда кто-то красиво играл. Сразу же вспоминались собственные позорные уроки от сердитого мистера Синдра вместе с чувством собственной бездарности в музыкальной игре. Не хотелось думать о том, что кто-то научился играть хорошо, а Джон так и не смог даже пару нот красиво вывести. Джинн покорно согласился с пожеланиями. А потом вдруг затанцевал. Криво, косо, что Натаниэль сразу понял – тот ни черта не умеет двигаться. Всё время, что Джон смотрел на шоу, он находился на грани собственной истерики. Единственное, что оставалось – не открывать рот, чтобы не выдавать собственное веселое настроение, и он всё время подносил бокал к дергающимся губам, скрывая приподнявшиеся с гаденьким смехом уголки губ. Один раз Натаниэль чуть с дивана от хихикания не съехал – Бартимеус придержал. Он в те мгновения здорово позабавил Джона. Вот только потом стало уже совсем не весело. Трудно было стараться не объяснять себе ту зачарованность, что возникла, когда девица приблизилась к Натаниэлю. Это же настоящий демон! Обычно любые попытки джиннов подколоть хозяина соблазнительными обликами заканчивались ограничениями в приказе, но Джон дал Бартимеусу свободу в этой ситуации по собственной воле. И сам же попался на собственную удочку. Идиот. “Ничего же плохого не случится. Ну не буду же я… раскрывать своих мотивов? Иначе… он… разозлится. Поэтому я просто… просто отдамся этому”. На этих мыслях Натаниэль немного перестал думать, очарованный янтарным блеском глаз. То ли этот день казался бесконечно тяжелым, или же аромат свечей так повлиял, но глаза как-то сами собой прикрылись. А потом волшебник услышал, как слуга заорал витиеватой руганью. Ну и что с ним таким косячным делать? На этапе массажа Мендрейк полностью признал свою вину, хотя джинну не сказал. И посмотреть на четвертый план успел. Ужаснулся. Сущность джинна была словно покоцана мелкими и крупными царапинами, и казалось, что облики на других планах расщепляются по крупицам. Как Бартимеус выглядел на более высших, даже думать было страшно. Накрыл внезапно стыд. За то, что игнорировал. И из собственных эгоистичных желаний и страхов гробил Бартимеуса истощением. Нет, это всё ещё злокозненное существо, которое всем желает смерти, но… Зачем такого слугу рядом с собой держать без продыху? Голова упрямо твердила, что к демонам не стоит испытывать жалости – они бы Джона не пожалели, и разорвали бы при первом случае. А сердце в то же время болезненно сжималось. Всё-таки никто не доводит духов до такого состояния. Да даже с логической точки зрения Бартимеус не был полезен во время заданий. А раскрытие истинного имени было маловероятным – Натаниэль рассуждал об этой проблеме на досуге и понял, что в стране не так уж и много волшебников, кто был способен вызвать джинна хотя бы уровня Бартимеуса, чтобы отомстить министру информации и внутренних дел. Было принято решение отозвать несчастного. Отправить домой на заслуженный отпуск. Далось это непросто, но Мендрейк терпел. Несколько дней погоды не сделают, волшебник без джинна вытерпит. И вот прошло три дня, можно было уже по договоренности призывать Урукского, но Натаниэль, поморщившись, вспомнил, что он увидел в сущности джинна в тот странный день, и потом отвернулся от календаря. Прошло пять дней, а Деверокс уже придумал, на чем можно попытаться сэкономить, чтобы добыть деньги. Последствия нового указа премьер-министра свалились прям на голову министра информации, но Джон терпел. В конце концов, деньги на нужды государства ему прислали, и хотя бы часть проблем с выделенным финансированием уже можно решить. После шестого дня без Бартимеуса тревога, преследующая Натаниэля, возросла до того, что дыхание учащалось, а сердцо зашуганно долбилось о клетку ребер. Паника росла вплоть до седьмого дня, и больше терпеть уже стало невозможно. Пентакль вокруг даже не украсился отвратительными спецэффектами – привычный египетский подросток в юбочке постукивал ногой по полу, ожидая последних слогов заклинания. Мысленно Натаниэль ворчал сам на себя, ведь беспокойное чувство постепенно начало отступать только тогда, когда он увидел старого слугу. Какого? Юный волшебник списал свою тревогу на страх перед раскрытием таинства имени, когда доставал плакат для джинна. Но когда Бартимеус улетел, тревога почему-то поднялась опять. “Нет причин больше для ужаса, Джон, успокойся. Почему ты так реагируешь? Он вернется и точно уж не раскроет твоего истинного имени”. Или дело было… Не в имени вовсе? А раны на Бартимеусе были такими страшными… И словно кровоточили… Рубцы сущности растворились перед мысленным взором, стоило встряхнуть головой. Нат решил пресечь всё размышления об этом. Солнце поднималось в зенит, и работы ещё предстояло по горло.

***

– Совсем напился вдрабадан, что ли? То-то я смотрю, ты такой раздолбанный уходил с вечеринки! – Утуту… Суда мне подай… Тазику, Бартимеус! Тазику-у мне-е…. – Ох, святые мариды! Джон позже подумает о том, насколько ситуация унизительна. Пусть, пусть Бартимеус смотрит, как волшебник изливает содержимое желудка. Он хотя бы достойно дотерпел до дома и не опозорился до самого конца… Или крыльца… Ох, Натаниэль уже не помнит. Воспоминания проталкивались сквозь алкогольное забытье, заставляя злиться вновь. Достали! Гады… Приём у Деврокса прошёл ужасно. Столько отвратительных вещей, как в этот день, Мендрейк о себе ещё не слышал. Половина правительства, казалось, косилась на него с презрительной гримасой сегодня вечером. Как же можно было не напиться под таким давлением? Что самое ужасное – все они чувствовали то, что и он, Мендрейк – большинство хотело высказаться и осудить действия Коллинза. Как минимум у половины волшебников отобрали часть активов лишь по одной его вине и забрали на нужды и планы Деверокса. Но никто не мог осуждать самого премьер-министра, это любому министру вполне стоило бы решетки. Зато можно лишний раз доказать свою лояльность дорогому Руперту, осудив самого Джона. Ведь Джон единственный, кто говорит о настоящих проблемах и один пытается вытянуть из вышестоящих чинов хоть какую-то пользу для Британской империи, идя “наперекор целям Британии”. Так почему бы не обратить весь гнев на Мендрейка? Ведь на него как раз-таки было можно. Сегодня Натаниэль работал много – но чувствовал себя максимально несчастно. Пелена букв на бумагах не смогла на этот раз окунуть в омут работы с головой, оставив разум на растерзание собственным тревогам. И, как вишенка на торте, завершение ужасного дня – не менее ужасный приём у Руперта. Даже неизвестно, что было бы хуже – осуждения, которыми Джон сегодня был сыт по горло, или их отсутствие, ведь если бы с ним сегодня обращались нормально, Мендрейк помирал бы на этом вечере со скуки. К щеке прикоснулось что-то обжигающе холодное. Натаниэль незамедлительно повернул голову и прилип губами к бутылке, крупными судорожными движениями глотал воду, дрожащими руками пытаясь опереться о пол. Когда глотки стали медленнее, бутылка неторопливо отодвинулась от лица. Бартимеус внимательно и со смешинками в глазах смотрел на чудо-действо. – А теперь на второй этаж. Встать можешь, бухарик? Знал бы джинн, как Натаниэлю сейчас паршиво. Правда… не всё ли равно слуге на состояние своего хозяина? Джинн ведь просто пытается получить расположение своей помощью. Просто, чтобы попасть в Иное место. Шатко министр информации поднялся возле ступенек лестницы, координируемый не очень надежными инструкциями Урукского: – Старайся держать вертикальную ориентацию, салага! Тебя же с детства учили вести себя достойно, так? Представляй себя птицей… Вот! Ты – голубь! Изящный такой! Нет, плохо звучит. Шагай изысканно-красивой вороной… Да тьфу… Во-от, молодец! Ступенечку, вторую… Уж четыре ступени отмучился, ну герой! Не сдавайся, Мендрейк, я вижу, как ты заваливаешься назад! Обопрись на руку, осталось ещё одиннадцать. И не забываем о грации! Давай, Натичка, шажочек ца-аплей, цаплей… КУДА?! Корова доморощенная… Скороговоркой Бартимеус распевал самые популярные проклятия вперемешку с веселящими матными вставками. Наверное, Мендрейк даже успел пару раз хрюкнуть от смеха и устыдиться своего поведения. Ну что ж тут, в трезвое состояние все равно пока не вернуться. В спальню его затащили не сразу, а отвели в ванную, где отвязали наконец галстук-удавку, умыли лицо(окунув голову в полную ванну воды и подержав секунд десять) и сунули в рот щетку с мятной зубной пастой. Натаниэль слабо почистил зубы. Кровать замаячила перед глазами благодаря какому-то чуду, не иначе. Добрались. Вразвалку вышагивая последние шаги, Нат приготовился к мягким объятиям одеяла. Он слегка подпрыгнул и нацелился на мягкое ложе, чтобы промахнуться на добрый метр и упасть у самого подножия кровати на твердые деревянные доски пола. Бартимеус заматерился, когда увидел торчащие за кроватью ноги, и поспешил поднимать волшебника. Опустил на подушки, приговаривая “Горе ты, горе”. Снял Натаниэлю обувь и пиджак, расстегнул рукава рубашки, после чего убрал безвкусные запонки в маленькую коробку(к счастью, те оказались без грамма серебра). Сам министр информации и хрюкать от смеха, и петь о каких-то рабочих калеках прекратил, а губы наконец снова поджались, как это бывало, когда Джон становился серьезным. Однако это была лишь видимость – от алкоголя в поведении проскальзывала какая-то дурь. Оставалось только надеяться, что в таком состоянии на вечере Натаниэль ни с кем не успел поссориться. Кажется, он отрубился минут на десять. За это время Бартимеус успел притащить бутылку(воды) и тазик. Тактичный какой. Свет от настольной лампы скрывал большую часть спальни в теплом полумраке, и, включив наконец люстру, в паре метров от себя джинн обнаружил небольшой розовый замок. – Это чего такое? Бартимеус пнул картонку, а Джон едва сохранил серьезное выражение лица. Мозг после короткой дрёмы начал функционировать достаточно, чтобы он более менее связно ответил: – Замок… Мейкпис попросил за ним присмотреть. Ревел по поводу того, что это убожество в его доме храниться не будет. Так что до первых репетиций эта штука будет стоять у меня. – У вас в парламенте утренник намечается? Окошки с изогнутыми решетками, позолоченная дверь и кладка – всё это художники старались нарисовать аккуратно и как можно лучше. Но жалкое ощущение при виде этой картонки никак не пропадало. – Да, для Деверокса… Мендрейк приподнялся, чтобы увидеть вытянутое лицо джинна. Раньше и мысли о том, чтобы пошутить над премьер министром, не возникало. В какое же замешательство пришел слуга, когда Нат нарушил это правило? Со стороны кровати раздался хмык: – Я умолял Совет поберечь чуть больше денег на нужды государства. Деверокс принял это во внимание и сократил расходы на пьесы Мейкписа. Опять упал на подушки. Те приглушили новый вздох. – Только вот я подозреваю, что акция разовая. Посмотри, насколько эта пародия замка убога по сравнению с теми строениями, которые раньше создавались для пьес. Руперт понятия не имеет, что он сделал, урезав бюджет. Так что после провального выступления он снова начнёт тратить прежнюю сумму на собственные удовольствия. И ужасные пьесы Мейкписа в том числе. Кошмар. – Почему бы этому повернутому на безвкусице драматургу не взять что-нибудь из старых муляжей? – Потому что он дурень и всегда брезговал брать старые декорации для премьеры новых пьес. Поэтому продавал часть реквизита, когда заканчивал давать представления по старым историям. Это сыграло с ним жуткую шутку. У него уже глаза на лоб лезут автоматически каждый раз, когда он собирается поссориться с более бюджетными дизайнерами костюмов, про этот картонный замок с Квентином даже разговоры заводить нельзя – он тут же начинает истерику, как ребёнок. А платочки для танца, платочки… – Ооо… Джинн хмыкнул и опёрся локтём о замок, чуть приминая верхушку картона. Наклонил голову вбок, лицо выражало задумчивость, но веселящиеся чёртики в глазах так и говорили: “Ну ты влип”. – Как-то ты слишком хорошо осведомлен о делах этого чокнутого. Поскрипев зубами и справляясь с нервным тиком в левом глазу, Джон почувствовал, как на него накатывать усталость, и не спеша пополз под одеяло. Старался не особо вдумываться, почему он ведёт беседы о страданиях драматурга с джинном. Не должно такого быть. И, тем не менее, из года в год периодически они с Бартимеусом могут разговаривать обо всякой ерунде. Почему-то с этим наглым существом становилось как-то спокойно. – Квентин успел прожжужать мне все уши. Полночи я торчал у телефона и выслушивал рыдания о провале премьеры. Тоже мне, драма. Свет выключился – Бартимеус оставил только приглушённую лампу на тумбочке. После зашёл за картонку с другой стороны и упёр руки в бока: – Мне интересно, можно ли из такого реквизита выжать больше драмы, чем из истерик Мейкписа. В ответ джинн получил скептический взгляд Натаниэля с приподнятой бровью, и закатил глаза. – Смотри, – озорно подмигнув, сказал дух. И обратился темноволосой девицей в фиолетовом средневековом платье. После присел и показался в одном из окон замка, страдальчески поднял тыльную сторону ладони ко лбу. – Милорд, мне дурно! Ты обещал богатую жизнь, а я… Я повелась и доверилась тебе! Замок хорош, но стиральной машины нету, а каша с комочками… Девица вдруг пропала, в другом окне появился бряцающий латами рыцарь. Доспехи его не блестели. Он потрясал своим коротким мечом: – Дорогая, нужно идти по сценарию и читать свои сюжетные реплики, а не сокрушаться из-за бюджета! Но вновь возникшая на своём месте принцесса его не слушала: – Вся моя свита даже не помещается в комнатах этой убогой картонки! Беднягам приходится спать на улице, и прохожие воспринимают их за алкашей… – Милая, твоя свита выдула мой годовой запас вина за неделю. Кто они, если не алкаши? – Ну они же это не за день сделали! – Надо было мне тогда с драконом замутить, а не тебя спасать… Натаниэль не удержался и прыснул. Тут же попытался нахмуриться, выражая взглядом “ну хватит уже”, только вот порывы смеха не удерживались в горле надолго. Легкие подскакивающие звуки гоготания неслись со стороны кровати, тогда как джинн разворачивал собственный мини-спектакль, где рыцарь разыскал и притащил в замок дракона, чтобы “разделить с ним квартплату за картонную хату”, а потом выслушивал жалобы короля по поводу сопутствующих неудобств. Бартимеус разошелся во время создания нового облика – монарх носил корону с такими высокими и острыми зубьями, что те вспороли замок в местечке над окном, точно как шпажки пронизывают фруктами, чтобы сделать симпатичные канапе на приёмах у премьер-министра. Король причесывал отросшую на несколько метров бороду и украшал её цветными бантиками, ворча: – Да где ж это видано, чтобы дракона брали к себе благородные юноши… – Но дракон то вегетарианцем оказался! Пообещал людей не поглощать. И в хозяйстве нам пригодится. Не то, что дочь ваша, плотоядная… – Плотоядная? А что с принцессой не так? Кушает мясо и толстеет? – Нет, выедает мне мозг и не краснеет. Пощадите дракона! Не отсылайте его назад, ваше лысейшество… Я хотел сказать, святейшество… Из-за настроения Бартимеуса повеселиться представление растянулось подольше, но Мендрейк ни о чем не жалел – даже устроился на подушках поудобнее, чтобы видеть эту сценку и не пропустить ни мгновения. Он постепенно втягивался в придуманную на ходу историю и в какой-то момент обнаружил, что эта немудреная импровизация гораздо интереснее любой нудной дребедени из тех, что придумывал и реализовывал на богато украшенной сцене Квентин. А ведь тот был опытным драматургом! Страсти накалялись, злая от невнимания принцесса паковала чемоданы, король уговаривал остаться, а рыцарь и дракон укрепляли внезапно зародившуюся дружбу. С удивлением Джон отметил, что переживает за последнюю пару персонажей почему-то больше всех. А ещё постоянно хихикал, ведь Бартимеус не утруждал себя изменением голоса и все реплики звучали привычным слуху мужским тембром. Когда вскрылась измена принцессы, все персонажи закидали её бананами, и даже разочаровавшийся отец внес свою лепту дородной тыквой. Волшебник чуть не выдал “Так ей и надо!”, но вовремя одумался и закашлялся, проглатывая возглас. Разумеется, все иллюзорные фрукты растворились, не коснувшись пола, однако Бартимеус исчез в окне, где стоял король, и у подножия замка изобразил барышню с тыквой на голове. Мотал ею из стороны в сторону, как болванчик, и смешно пытался открепить. И вот тут уже пришлось его останавливать. – Ладно, джинн погорелого театра, сворачивайся. А то реквизит заденешь и он пострадает от тебя ещё больше. – Думаю, твой дорогой драматург не сильно расстроился бы из-за гибели этого убожества, – хмыкнул джинн, освободив голову принцессы и растворив пузатый оранжевый плод. – Наверное. Натаниэль с недоумением оглядывал довольного своими проказами джинна и не понимал, что за необычные ощущения его сейчас окутали. Так странно видеть перед собой одного из существ, чьим злодействам пугали взрослые волшебники с самого детства. Ведь злокозненным демонам должно быть чуждо какое-либо удовольствие, кроме создания пакостей. Злокозненные демоны могут радоваться только двум вещам – когда их отправляют в Иное место или когда хозяину плохо. Но почему сейчас Натаниэлю кажется, что джинны могут веселиться и от простых вещей, как люди? И кажется ли? Нога духа внезапно задела что-то сбоку. Коробка на прикроватной тумбе шатнулась, и из нутра её посыпались предметы – пистолеты, парики, магические хлопушки… А в обобщении просто безобидный безвкусный хлам, который Мейкпис из-за низкого качества отказался называть реквизитом. Раздалось ойкание Бартимеуса, опустившегося подбирать то, что он обронил. Последним подобрал какую-то странную метровую палочку с белыми шестигранными набалдашниками с обеих сторон. Но запихивать в коробку палку джинн не стал, а положил на тумбу. – Одолжишь её мне? Натаниэль махнул рукой. – Забирай. В театре таких полно. А зачем тебе? – Да так… Поиграться. – Ты уже сегодня поигрался. – Так ты и не против был. Тебе понравился мой маленький спектакль. Великолепный Бартимеус видел твоё угорающее лицо, не отнекивайся. Действо явно лучше того кривого танца, а, Мендрейк? – Ну, то зрелище было не менее смешное, чем сегодня… –Эй! Вздох, скрип матраса и шуршание сопровождало то, что произошло следом за таким странным для них диалогом. Волшебник, не отдавая себе отчета в реакции, поднял руки, чтобы слегка придержать за талию усевшуюся на него сверху принцессу. Убранные за ухо волосы прядка за прядкой высвободились, падая на подол платья. – Ты что творишь? – Какой-то ты спокойный, хозяин. На тебя женщина упала, а ты не рад! Даешь гормональный хаос в организме волшебника…! – Успокойся уже! Чего пристал-то… Неловко как-то министр мычал – правда, делу это не помогало. Вздохи, как и попытки высвободить руки останавливал вес джинна. Не то, чтобы это было неприятно, но и хорошего мало. Девица мешала двигаться и, более того, дышать своим вездесущим подолом наряда. – У нас ведь уговор. Ты отпускаешь меня домой за... – Мм… слезь, пожалуйста. – Тебе не нравится? – Честно? Мне больше нравились твои восточные облики, – всё же выглянула из под подола насмешливая ухмылочка. Джон решил рискнуть и поддразнить своего слугу. На пару секунд выбить этого нахала из колеи. Похоже, алкоголь из организма ещё не выпарился – настроение джинна подкалывать и юморить под опьяняющей мутной негой оказалось заразительно. Но Бартимеус не остался в долгу – ухмылка отразилась на меняющемся лице, кожа чуть потемнела, распространяясь волнами по телу, превращая её в некоторых местах в белую одежду с вырезами. Подол пропал, что подарило Нату драгоценный кислород, а первые движения рук джинна вновь сопровождались трескучим золотом браслетов. Тут Натаниэль вспомнил, что надо было держать язык за зубами. С Бартимеусом любое неосторожное слово обернется цирком или… чем-нибудь похуже. Бартимеус в облике девушки, которая танцевала для него несколько дней назад, провел пальцами по рукам волшебника. Прикосновения скользящими движениями по ткани рубашки делались жаркими. По воздуху расплылся запах специй с апельсинами. Не побалуйся волшебник попыткой в розыгрыш неделю назад, сейчас бы не пришлось мучаться от этого облика. Похожая на египетского юношу, красавица с хитрым прищуром не давала забывать о том, что она – хитрая гадюка Бартимеус. В таком облике его и на улице среди прохожих без труда узнаешь, с его то манерой дразнить и красоваться. И по какой-то причине более привычная для Бартимеуса – и, что уж говорить, для Мендрейка тоже – внешность, выставленная в симпатичном свете, вновь сыграла злую шутку, граничащую с издевательством. Как тогда, после неудавшегося танца Бартимеуса, Натаниэль сглотнул. Один раз в тот вечер он ослабил бдительность и потянулся губами к красавице. Несмотря на то, что это был джинн, на миг захотелось почувствовать прикосновение губ. Ведь юноша был совсем зеленым, и ни с одной девушкой – даже с теми, с кем имел возможность сблизиться – так и не испытал радости поцелуев. Но после у Бартимеуса случилась непредвиденная авария в пояснице, и пришлось устранять последствия, забыв о попытках испытать страсть. Так что же останавливало сейчас? Бледная ладонь высвободилась из-под ног девушки, пальцы убрали часть волос обратно за ухо. “Интересно… Духам приятно такое испытывать?” – попытался хоть что-то успеть измыслить Мендрейк, прежде чем остатки мозга проглотит очарование наклоняющегося и облизывающего губы Бартимеуса. А он, зараза этакая, ещё и ерзал на ногах; жаловался, что “у хозяина острющие колени”, но всё равно не слез. Руки продолжали держать за талию… Нет. Нет, так не пойдет. Это уже слишком. С большим усилием воли Натаниэль отпихнул от себя джинна, резко сел и увидел, насколько эта ситуация не понравилась грохнувшемуся на пол слуге. Тот ворчливо потирал колени и зло кидал на Мендрейка осуждающие взгляды. Но это же единственно верное решение, разве нет? Нельзя же с джиннами… такое творить, так что лучше оборвать неожиданную шалость на корню. – Не соблаговолишь объясниться? Что ты делаешь? – вопрошал поправляющий одежду Мендрейк. Бартимеус раздраженно стукнул тумбу. – Значит, я не получу день в Ином месте? “Ах вот чего мы злимся… Он хотел отдых заслужить”. – Получишь. Ты ведь сам только что напомнил о том, что хочешь домой. Только полез-то ко мне зачем? Смуглое личико забавно вытянулось в шоке. – То есть нам не надо для этого…? – Что? – Ну… целоваться и всё такое? Щеки волшебника вспыхнули. – За кого ты меня принимаешь?! Нет, я говорил тебе, что мы обойдемся без подобного… лапания! – Ааа… Теперь красавица на глазах веселела. Ноги синхронно дернулись, и спустя миг девушка стояла перед Джоном. – В таком случае ты очень странный волшебник, Мендрейк. В твоем возрасте пристало больше думать о хорошеньких девушках в таком ключе… Молчу-молчу. Не смотри на меня так угрожающе. Пойдем лучше скорее к пентаклю, освобождать меня! Только слоги все чётко произнеси! Ходячий бесячий энтузиазм в юбке. Джон провел пятерней по отросшим волосам, чувствуя себя немного разочарованно из-за оборвавшегося момента с красивой девушкой. Но как только он понял, из-за чего загрустил, то яростно упихал эти позорные желания подальше. С демоном! Страсти?! Стыд-то какой! Благовония отдавали едким привкусом, заставляя неосознанно вспоминать ароматы специй и апельсинов. Джон отвлекся от этой глупости тем, что лишний раз прочел отсылающее заклинание в книге – даже базу стоило периодически повторять. Особенно когда отходишь от опьянения и голова начинает раскалываться от наступившего похмелья. – Жду не дождусь следующей возможности показать тебе что-нибудь интересное, хозяин, – шутливо поклонился Бартимеус, бряцая кольцами сережек. – Да уж… У тебя прекрасный талант к организации цирка. – Ах ты маленький паршивец! И тут, вместо обыденного продолжения оскорблений и угроз, джинн вдруг захохотал, что заставило Натаниэля пораженно вскинуться – он уже и сам осознал, что ляпнул что-то невпопад, но ожидал после своего промаха более агрессивной реакции. Бартимеус же остановился на одном обвиняющем предложении и больше не возмущался подколке. Возможно, Урукский утихомирился так быстро, потому что его отправляют в Иное место. Потому, что стали в целом отпускать домой. – Тогда я снимаю шляпу и надеюсь на возможность снова впечатлить своего вредного зрителя, если тот меня призовет. – Призову через сутки, как и обещал. А знаешь… может, дам тебе пару-тройку выходных. Ты всё ещё выглядишь неважно. Девица подбоченилась, всем обликом стараясь скрыть какую-то необъяснимую эмоцию. – До следующего циркового номера, малыш Натти. – До следующего номера, Бартимеус. На удивление, даже в своем не совсем твёрдом состоянии волшебник умудрился выговорить почти все слоги правильно. Заклинание отсылания было самым безобидным из всех и лишь во время его произношения волшебники могли позволить себе допустить запинку, ведь последствий для них никаких не возникало – при ошибках в заклинании Отправки страдал только дух. В книге базовой магии описывалось это ощущение – “демона” словно зацеплял железный гарпун, который тянул обратно на Землю – его можно было вырвать из себя только с болью. Поэтому Натаниэль старался, как мог, аккуратнее произносить слова на языке давно умерших людей. Он и сам почувствовал невидимые спадающие цепи. Они магическими звеньями грохались на пол, а Бартимеус, растворяясь дымкой космической пыли, взлетал к потолку, пока не исчез совсем. В кабинете было тихо. И снова темно. Как тогда, неделю назад, когда впервые за пару лет пришлось отпустить духа. Натаниэль подошел к окну, окидывая взглядом редкие горящие окна в особняках соседей. Ветер завывал и перебирал ветви кронов деревьев, а сквозь них проглядывала разбросанная вереница разноцветных звезд. Плыла по небу тихо и всё напоминала волшебнику… о нём.