Под боком

Натаниэль

– Могу войти? – Как ты прошел мимо дверного стража? – Его африты от двери оторвали. Мда. Теперь понятно, что в углу за портьерой верещало. Как только духа освободили из плена бархатных складок и поставили на вход снова, в кабинете повисла напряжная обстановка. Джон тихо работал, уже и надеясь на то, что после сегодняшних событий к нему придёт сон, однако джинна не прогонял. Ждал… чего? Извинений? Но ведь дерзкая и наглая натура Бартимеуса ни за что не позволит себе так уронить свою гордость… – Я должен был хотя бы попытаться остановить Файзентера. Это моя вина, не остальных. Накажи только меня, ладно? Волшебник отложил перо и вздохнул, сложив руки на коленях. Как в детстве. “Хватит смотреть на меня таким жалостливым взглядом…”. Не обладают же духи гипнотическими способностями? Почему же у Бартимеуса так получается выводить годами выстроенную стену из равновесия? А та, накренившись, падает и падает… – Вы закончили работу? – Да. Особняк как новенький. Ни пятнышка, ни прорехи, ни соринки. – А разбитое окно и водопровод? – Окно поставили новое, всех бесов из труб уже выдули. – Выдули?! – Этим занимался Ходж, все вопросы к нему. Я даже не пытался узнавать, что он там с трубами делал. – Хм, проехали. Долгосрочная перспектива работы с духами зиждется на способности контроля. Контроль достигается несгибаемой волей волшебника, высоким уровнем компетенций и наказаниями в случае неповиновения духа или совершения оплошностей… На кончик языка не перетекло ни одного слова. Конечно, по правилам волшебник должен придумать какое-нибудь особенное наказание, раз заклинания Бартимеус может отразить истинным именем. Но в том, чтобы давать Бартимеусу осознать своё место… не было необходимости. Желания, пожалуй, тоже. Более того, казалось, место джинна было не где-то внизу иерархической пирамиды, как заведено испокон веков. Натаниэль немного повернулся в кресле по направлению к египтянину. Место Бартимеуса… Ещё немного, и до Ната дойдёт, что давать этому духу так нагло стоять вот здесь, посреди кабинета, и болтать, как ни в чём не бывало, было правильнее всего. Держать рядышком. Под боком, словно… Кого? Взгляд от губ, которые всего пару часов назад коротко мазнули по губам Мендрейка, перетек к янтарному проницательному взгляду. Немым языком тела Бартимеус раскаивался и просил. Наверное, умолял. Небольшим привкусом отчаяния отдавала эта атмосфера, а Джон ещё немного, и на пару со слугой мог почувствовать себя несчастным. Приплыли. Отношения между ними после сегодняшнего должны стать хуже, произойди это у какого-либо другого волшебника – и вовсе разрушиться. Так почему возникало ощущение, будто Натаниэль с легкой руки окажется на пороге такого действия, что сделает между ними всё гораздо лучше? Что уж говорить – дело тут не только в волшебнике. Вытвори такое любой другой дух – уже давно получил бы сполна. А Бартимеус всегда мог позволить себе тысячу и одну вольность… Особенно когда смотрит таким гипнотизирующим взглядом… “Что ты делаешь со мной?”. Вечер начинался с огромной злости на джинна. Заканчивался он даже на несколько веселых нотках. Прогнав по кругу воспоминания этого дня, вместо гримасы на лицо вылезала… улыбка? Натаниэль подпер голову кулаком, старательно маскируя лыбу под нервный тик – Бартимеус, как всегда, держал его в тонусе. – Почему не уходишь? Вроде уже всё мне рассказал. Или мне нужно знать что-то ещё? – Нет, просто… Ты же не сказал, что я могу уходить. – Ты… ведешь себя так, будто и не хочешь, Бартимеус. – Мм, ладно… В общем, есть кое-что, что мне хотелось показать. Зря тренировался, что ли… Натаниэль поднялся, вскинутые брови четкими линиями пересекли лоб. Он заметил, что просто разучился злиться на Бартимеуса слишком долго. Ни раздражения и тревожности, только любопытство, возникшее, когда Бартимеус поманил его увенчанным хищным когтем пальцем и вышел из кабинета. Ноги будто сами понесли министра подальше от рабочего стола и документов, и даже если бы Натаниэль мог контролировать это, наверное, он бы и не захотел. Сегодня у него какое-то слишком сумасшедшее настроение. Раньше до срыва нервного был джинн бесячим, а сейчас вел себя так, словно… Чего-то боялся? Но ведь, перед тем, как удирать из любой передряги, он проявляет удивительную храбрость, так почему же… Может, это был страх перед тем, что Натаниэль снова может начать временить с его отправкой в Иное место? Потерять связь с домом снова… наверное, не очень приятно. Хорошо, что Натаниэль так поступать с ним не собирался – иначе сердце снова заноет от ненависти во взгляде джинна. Волшебники обычно не рассуждают, каково зловредным демонам. Сегодня же Натаниэль довольно часто думает о том, какого его джинну пребывать на Земле, и это явно могло говорить о привязанности, от которой парень отнекивался, однако… Он уже столько лет отрицал это и раз за разом призывал Бартимеуса опять, хотя он из всех слуг Лондона, наверное, заслуживал звание самого невыносимого существа. Волшебник… и его джинн. Звучало низкопробным анекдотом это словосочетание. Вот только на деле не смешно. Спальня была убрана, но сейчас выглядела всё равно иначе. Бартимеус обхватил за плечи и довел до кровати, без стеснения пихнув волшебника на подушки. А после отошел. Шаря пальцами по пушистому пледу, Натаниэль оперся на него руками и наконец посмотрел вперед. Перед ним стоял джинн в окружении темных бархатных навесов, и они вместе образовывали словно три стены – по бокам и сзади, отрезав часть спальни и сделав его какой-то… иной. Ощущалось пространство, как сцена, и миниатюрные лампы в виде прожекторов наверху поддерживали эту иллюзию. Всё это устроено было так, что зрителем напротив этой сцены можно было стать, лишь разместившись на кровати. Сам слуга поменял на себе одежду – в тон окружающей обстановке на нём появилась черная одежда. Водолазку и брюки прикрывала струящаяся длинная рубашка, что раздувалась при шагах джинна. Лишь треугольники серьг из непонятного Джону металла, что отдавали яркими бликами от ламп, и алая татуировка извивающейся змеи под глазом выбивались из чернильной палитры образа. А в смуглых руках тот самый спин-стик – метровая палочка с красной прорезиненной поверхностью и двумя белыми набалдашниками на концах. Та самая, которую джинн выпросил у Ната и носил с собой при любом удобном случае. Бартимеус подмигнул полулежащему на подушках Джону(он ещё продолжал попытки сесть прямо), затем повернулся спиной и обхватил палочку двумя руками сзади. Замер. Нат на секунду успел вспомнить, что джинну удалось пройти беспрепятственно в спальню только потому, что защиту на комнату накануне разрушил африт. И что надо бы поставить новый барьер, но мысли канули в упавших на голову первых звуках музыки. Её начало напоминало цирковые мотивы, и, закрыв глаза, легко можно было представить себя под ярким разноцветным шатром, однако тут же слегка грохочащий ритм непонятным образом переходил в некую потаенную страсть. Застывший прежде джинн будто вмиг оттаял от оцепенения, руки направленными в противоположные стороны движениями очертили воображаемый круг, и, представ наконец к волшебнику лицом, Бартимеус начал раскручивать спин-стик. “Позёр” – хотелось хмыкнуть. Облажался с танцами недавно, и надо же было этому пройдохе доказать, что он умеет лучше! Уже приготовившийся смеяться Мендрейк обнаружил, что движения второй попытки станцевать были уже не ломанными. Танец тогда и танец сейчас – противоположные друг другу вещи. Куплет тёк гипнотизирующим голосом, а перед глазами – ладонь, скрывающая изящное лицо на миг, словно восточная девушка дразнит и пытается сделать таинством части своей красоты. Пальцы раскрылись, обнажая взгляд янтарно-золотистого зрачка, и сомкнулись, а ладонь уже витиевато перешла в другую волну. Садиться расхотелось, Натаниэль немного запрокинул голову к потолку и прикрыл глаза – на чуток времени, потому что не терпелось взглянуть снова и уловить все переходы этого удивительного танца. Перескакивал с места на место – и что-то в прыжке до крайности напоминало одно из балетных па, но смотрелось красиво. Вращающийся спин-стик в правой, перетекший в стремление в сторону левой руки, волна воздуха, поднявшая подол рубашки, и джинн, приобнявший себя за плечо… Все тяжелые думы Ната растворялись в теле дрожащим теплом и вспышками жара дробились напоследок. Во что его заставлял превращаться Бартимеус? Ведь сейчас на первый взгляд всё казалось более невинным, чем в прошлый раз, когда Нат лишь разыгрывал… Не отрицал он больше, что ему банально нравится компания этого нахала. Даже когда он безбожно косячит и им приходиться спорить, всё же в последние годы только рядом с Бартимеусом осознаешь, что ты – живой, из плоти и крови, а не стресса и работы. Который хочет не изводить себя проблемами и тонуть в бумажках, а развлекаться, как сейчас. Единственное существо, которое с ним, как с нормальным человеком… Но это лишь привязанность! Такое перетечь могло вполне в приятельские отношения между ними или дружеские… Но не в этот дурацкий огонь в груди… Любое неосторожное действие – и Натаниэль точно покраснеет. Урукский выпендриваться продолжил довольно уверенно – меж согнутых локтей, поднятых перед его лицом, спин-стик мельницей крутился лихо, и самодовольная улыбка духа тронула уголки губ Ната тоже. Пару мгновений – руки джинна свободны, палочка осталась лежать в углу. Он остался в облике египтянина в этот раз, и движения не были исполнены нежной женственности и чего-то милого, но всё же двигался по комнате дух с ловкостью, а взмахи руками оказались не лишенными артистизма. Грациозно, изящно, и вместе с тем по-мальчишески вызывающе. Рука вскинулась вверх, потом упала, а по пути пальцы сделали движение, как если бы Бартимеус заправил волосы за ухо. И всё под его коронный ослепительный оскал. Натаниэль чуть не поплыл. Потрясающе… Это просто… Звуки музыки искажёнными кобрами ныряли под духа и, как стрелки, устремлялись прямо на волшебника, чтобы закончить свой путь возле его ушей. Лицо дергалось пару раз, когда уголкам губ не удавалось сдержаться. Они проводят время вместе. Просто так. С легкостью, которая и не снилась никому, кто призывает демонов. И уж точно не снилась мальчику, которого с раннего возраста запугивали ими. Не в рамках работы и обязательств они строили сейчас своё общение. Компанию Натаниэля принимали и разделяли. Конечно, можно было Бартимеусу покривиться и ничего не делать, но как только барьеры стали рушиться, дух с энтузиазмом пошел волшебнику навстречу. Джинн поднял вверх обе руки, опустил их вниз перекрещающими друг друга волнами и пробежался пальцами по собственным плечам. Отвернулся от волшебника к темному навесу и сцепил руки за спиной. Музыка стихла. В мыслях тысячу повторенноё “чёрт” и приевшееся “злокозненный демон” забывались, спиралькой ввинчивались внутрь черепной коробки. Потому что ругательства отрицать очевидное больше не помогали. Потому что Натаниэль чувствовал, как что-то поистине дьявольское в голове играет на предательски послушных струнках потаенных желаний. Тяга к джинну – не то что диагноз. Это настоящий хаос. Бартимеус слегка повернул голову вбок, чтобы краем глаза попытаться уловить реакцию. – Ну что? Я тренировался и всего пару дней и не успел продумать всех деталей. Наверное, вышло простовато… Кто это хлопает в ладоши? Натаниэль опустил голову вниз и обнаружил, что неосознанно начал аплодисменты. Причем какие-то медленные, заторможенные. Он всё ещё пребывал в некотором шоке. Да ещё и внеплановая аналитическая саморефлексия в голове… Нашёл время поразмышлять о своих отношениях со слугой. Со слугой, о боже… Эта идентификация сейчас к Урукскому применима? Матрас лишь слегка промялся под Бартимеусом – тот убавил себе вес. – Твоё выражение выпавшей челюсти говорит само за себя. Я приму этот комплимент, спасибо. – Что ты делал сейчас, Бартимеус? Точеное лицо напротив отразило насмешку. – Когда я покривляюсь перед тобой, ты после таким расслабленным ходишь. Подумал разрядить обстановку после сегодняшнего. Припомнились все выходки Бартимеуса и внезапно, действительно, слова джинна оказались правдой – своими представлениями в последний месяц он здорово поднимал настроение Натаниэлю. – На этот раз вышло вполне сносно, Бартимеус. Правда, я боялся, что придется опять поддерживать в сохранности твою спину. Вот же шут гороховый! Нат прикусил язык. – Между прочим, это по твоей вине, Нат. – Да, я… Изви… – Ну и я хотел вспомнить годы, проведенные у одного ненормального. Заставлял меня выполнять всякие тупые номера. Единственным приятным моментом были такие вот артистичные танцы. Решил былое вспомнить. – Значит, ты и вправду выступал в цирке… – На что ты намекаешь? Это был не совсем цирк, это… Ну ладно, мальчишка, давай опустим эту тему. Замечу только, что тогда я был лучшим среди всей нашей группы, мои номера становились гвоздем… Так, закрыли. Джинн заламывал руки и по спектру дергающихся выражений на лице посмеивающийся волшебник понял, что тот едва удерживает свой язык от очередного бахвальства. – Короче! Я убрал все последствия сегодняшней вечеринки и… Ну, я не знаю, насколько ваша важная персона окажется благосклонной после такого, господин Мендрейк, однако позвольте сказать, что в вашем распоряжении имеется целый арсенал способных духов, и присутствие моей скромной персоны ничего особо не поменяет, так что… – Да отпущу я тебя в Иное место, Бартимеус. Раза четыре – не меньше – сущность духа напротив как-то растеклась по пространству и сжалась в изначальную форму. – Это как это? Без истерик? Совсем? Нет, не закатывай глаза, объясни нормально. Пугаешь. Один из навесов, создающих “сцену”, издал некоторый хрустящий звук, и его часть отделилась от креплений на потолке, слегка опадая и как бы несколько стыдливо приоткрывая часть остальной комнаты. Бартимеус вздохнул и вскочил убирать безобразие. Смуглые руки несколько дерганно сдирали черную ткань и умело сворачивали в подобающе аккуратные стопочки. – Я уже отпускал тебя, ничего страшного не случится и на этот раз… Надеюсь. – Я спрашиваю – почему? Бледные пальцы пригладили волосы. А жест бесполезный в итоге – через секунду раздумий в духе гаданий на ромашке – “Спросить? Не спросить?” – рука просто взъерошила их на манер гнезда в момент подъема. Встав с кровати, Натаниэль медленными, казалось отмеренными шагами приблизился к духу и отнял стопку ткани. – Твоя изрубцованная сущность… Мм, это всё… Как бы сказать…У тебя всё… болит на третьем плане? – Болит что? Взгляд светящихся глаз устремился вслед тому взгляду, который уловил у волшебника – оба посмотрели на облик Бартимеуса. Тот пытался что-то найти у себя на груди или руках, а, сообразив, видимо, переключился взором на третий план. Пространство комнаты оставалось безмолвным приличную паузу, пока кратко джинн не поинтересовался: – А тебе есть разница, в каком состоянии моя сущность? Нет, ты начал меня отпускать в Иное место, но я думал, что дело не в моей боли, а… – Так, ну всё. Живо дуй в пентакль, – не вытерпел Натаниэль и развернул собеседника по направлению к выходу. Щеки волшебника нещадно краснели, остудились лишь в одном из коридоров по пути к кабинету, когда холодный ветер из открытых окон устремился в лицо. Пара бесов наверху пристраивали на место(увы, разрисованные приглашёнными духами) в холодных оттенках невероятно красивые картины. Один из пейзажей, воспользовавшись раздражением и невнимательностью смущенного Джона, радостно выскользнул из демонических лапок и почти устремился тому в макушку, но волшебник успел пройти мимо. – Но почему? По какой причине ты… Впихнутый в пентакль несколько грубоватым толчком джинн развернулся, чтобы увидеть Джона, который аккуратно разделяет прядки волос, чтобы привести их в надлежащий вид, а после поправляет рубашку. – Как выяснилось, танцуешь ты хорошо. Спасибо, что повеселил. С губ скупо срывались слоги заклинания. Нечитаемое выражение лица в другом пентакле так и растворялось, не меняясь. Остаточная магия вереницей звездных искр опала по спирали в противоположном пентакле, и только тогда Нат позволил себе осесть в ближайшее кресло. Вызовет через недельку. Или две. И похоже, уже не для приказов. Всё труднее было воспринимать Бартимеуса в качестве слуги. И с новым призывом для Ната джинн, наверное, просто будет… Кстати, вовсе не стоило таращиться на близко лежащую ладонь джинна так открыто. Воображала ты гребанный, Мендрейк.

Бартимеус

– Даже императоры… Даже цари… Никто, ни один из них не принуждал меня к такому! На любых стройках у меня всегда была команда прорабов, коим я давал распоряжения. На любых мероприятиях я брал ответственность за непосильные даже моим собратьям-джиннам задачи! Пять тысяч лет похерил на удовлетворение прихотей ваших. Дурацких, тупых и бессмысленных… Но раньше они казались внушительными, великими, а сейчас то? Сейчас что за приказы пошли, Мендрейк? Ох, дай-ка дух переведу… Ты понимаешь, как джиннам дурно от такой работы? Истерзал душеньку мою на цепях оков своих рабских… вонючих… – Бартимеус, у меня дел по горло, а ты отвлекал. Вот и дал тебе задание. Не считая моей просьбы принести пару несчастных бутербродов, я тебя теперь вообще не дергаю. – Даже короли… Натаниэль вздохнул. То-то же. Расслабиться он вздумал! Полдень ещё, полдень! Так что молчим и бодренько миримся с моим высокопарным осуждением. Я хмыкнул, несколько грубо опуская поднос с едой к его неблагодарной морде. Он покрутил тарелочку так и эдак, ожидая небольших подвохов. Чисто (судя потому, что морщиться перестал). Взял и откусил сэндвич, и к ещё большей своей гастрономической радости запил дорогим чаем. – Вкусно? –Угу. Спасибо. Мои реакции иногда могли быть неосознанными. Несмотря на то, что, как дух, облик я выбирал сам, мои физические ощущения и проявления могли зависеть от принятой мной личины. Да, в облике Птолемея я краснел. Ну вот не надо таких взглядов. Не надо, я сказал. Как бы вы повели себя на то, что вам после вековых грубостей и унижений от хозяев нынешний волшебник благодарности говорит? Чтобы совсем уж не зардеться, сущность пошла рябью, и моим щекам вновь вернулся приемлемый вид. Ну Мендрейк радует в последнее время, что сказать. Его то ли артефактом каким пришибло, то ли в подростковом возрасте у некоторых человеков зарождается новое достижение – приобретение мозгов. Называйте, как хотите. Что-то повлияло на его мироустройство, и это начало переделывать его внутреннее Я(имеется ввиду сволочь, которая сидит в голове каждого волшебника и заставляет истерить и швыряться Иглами, когда вызванный дух упирается и не хочет подчиняться). Но это ничего не меняет – я чисто принципиально буду молчать о том, что плесень на сыре в сэндвичах Натти не деликатесная, а самая обыкновенная – выращенная непосредственно в его холодильнике, а не на фабрике на этапе производства. Ну что вы обвинять начали меня сходу? Мендрейк больше не возлагал на меня ту работу, за которую я отвечал на кухне, а простолюдинка, которая там хозяйничала недавно, ушла на больничный. Так что некому было выкинуть. Да и заметил эту оплошность что-то поздновато. Мендрейк извел мою сущность, и я банально не успел оправиться от слабости в Ином месте. Недоглядел ослабшими глазами сыр этот, подумаешь… Что вообще в голове у этого парня, кстати? Если я недоглядел за сыром, то Мендрейк не уследил за гораздо более важной(по мнению волшебников) вещью. Какие-то границы должны же быть? Но их не было. Я не то чтобы был несчастен из-за того, что наши отношения из вражеских перетекают во что-то более приятное, просто это странно. Он меня бы уже покарал, наверное, множество раз, только знание истинного имени остерегает меня от этого. Но он и не хотел покарать, ещё и отпускал меня домой. Даже когда я привёл сюда ораву духов и думал, что меня серьезно заточат во что-нибудь похлеще жестянки с розмарином… А что, если после наших посиделок в последнее время Мендрейк в меня… – Ай! Ты зачем мой чай вскипятил, Бартимеус? – Извини. Ушёл в свои мысли, пока смотрел в твою чашку. – Смотри в другую сторону. – Ладно. Не-не. Не. Быть не может. Влюбленные парниши с такими разъяренными рожами не ходят. Или мне показалась, что рожа именно такая, не знаю. Трудно понять, когда волшебник высовывает обожённый язык. Моё “хи-хи” внезапно вырвалось наружу – настолько глупый у Мендрейка был видок. – Слушай, может, хватит уже посмеиваться надо мной? – Но ты буквально сочишься этой аурой, что я тут поделаю! – Какой ещё аурой? – Аурой посмешища. И втяни уже, наконец, язык. Переборщил, наверное, я со смехом. Через секунду взгляд у Мендрейка был такой… такой… Он мне, короче, не понравился. Как бы невзначай Нат покрутился в своём кресле, гадской ногой по траектории движения пытаясь подрезать меня в коленях(на тот момент я стоял к нему полубоком, так что пакость ему удалась). Обычно я всегда настороже, и при былом могуществе даже и не подумал сгибаться от настолько глупой атаки. Видимо, годы, проведенные на Земле, берут свое, а нелепость и неаккуратность(на удивление, эти две черты не проявлялись, когда речь заходила о призывах и духах в целом – тут мальчишка до посинения соблюдал предосторожности) Ната заразны, раз я так легко попался. Потеряв равновесие, египтянин с круглыми глазами полетел назад, на пол, и обязательно грохнулся бы, если бы длинные руки хозяина заранее не сцапали. Прямо к нему на колени. Картина окончательно стала маслом, когда мой локоть проехал по рабочему столу и опрокинул чашку с горячим, рябиновым(сука!) чаем прямо на нас двоих. Изо рта рефлекторно полился трехэтажный вавилонский. Мендрейк заорал от кипятка на коленях, я же – от сущностной боли. Да чтоб тебя…

***

Мы оба создали мини-апокалипсис в кабинете минут на пять, пока не сообразили, что пора бы уже с этим что-то делать. В ванную моя благородная сущность из огня и воздуха обычно тут и носа не кажет. Но ситуация вынуждала. – Я первый! – заорал я, прошмыгнув мимо Ната и показав ему язык. Но дверь не закрыл – это сделал Мендрейк, когда вошёл следом. Ручка у крана дернулась, пока я в нетерпении мусолил душевой шланг. Очутился я здесь так быстро, что задал вопрос Нат только сейчас: – Какого ты здесь делаешь, Бартимеус? – Избавляю себя от той гадости, что ты пил. – Разве у тебя не получится сбросить с себя следы рябины, сменив облик? – В том то и дело, что с рябиной это не работает. Она въедается в сущность. Поможет только вода. Произносил я это чуть ли не по слогам, каждый из которых оканчивался раздраженными нотками. Я запачкал только ноги, но обволакивал себя небольшим водяным водопадом прямо с головы до ног, позволяя волосам намокнуть. Именно что позволяя(хотя и под водой они могли оставаться сухими) – мало ли, какая капелька рябины могла туда проникнуть, а я и не заметил? Нат же предварительно снял обувь, носки и пиджак, прежде чем начать топтаться возле кабины и теребить верхнюю пуговицу рубашки. Оказывается, я помимо Натаниэлевских брюк умудрился испачкать и её тоже, и теперь она прилипала липкими складками к телу. Брр, хорошо, что я успел раньше него. Ну давай же, давай… Работай, дурацкая водная стихия. Чтоб вы понимали, зудело в ногах страшно. – Эээ, Нат…? – приоткрыл я стеклянную дверцу, – Не будешь так добр… Если бы наши отношения оставались на уровне врагов, как и раньше – я о подобном бы в жизни не попросил. Но вот он – в намокших рубашке и брюках(которые от стеснения так и не осмелился снять) сидит передо мной на корточках и поливает мои ноги, пока я приподнимаю свою юбку до пределов приличия. Сменить облик и убрать юбку полностью я всё ещё боялся, так как это действие помогло бы рябине впитаться в меня ещё больше. Ну и у древних египтян не было нижнего белья, а я… и без того уже слишком смутил моего хозяина. Заставлять раствориться последний элемент одежды в этой странной ситуации было стыдно даже мне. – Я уже достаточно себя полил. Не понимаю, почему оно всё ещё чешется… Нат вздохнул и со словами “Ты дурень?” во взгляде потянулся за мочалкой и куском душистого мыла. Намочил это всё под подставленной мной насадкой и спустя несколько секунд хорошенько её намылил. Опустившись на колени, начал тереть её о мою голень. И только после того, как прошёлся по всем ногам, его озарило осознание: – Стоп… А почему это делаю я, а не ты?! – Ну вот что ты разорался? Был таким милым сейчас с этой внезапной покладистостью. Ай! Не щипай меня. Я знаю, как моются люди, просто мне не приходилось это на себе испытывать. И подумал, что ты лучше справишься, чем я. Мендрейк вскочил. Лейка выпала из моих рук, вода полилась сразу на угольного цвета кафель. – Да ты просто придуриваешься, Бартимеус. – Немного, – уголок губ поднялся против воли, – но я правда… Нат устало прикрыл глаза. Только сейчас я заметил, что половина его лица покраснела. – Хватит надо мной подшучивать, – простонал он, – хотя бы не так… И он почти уже вышел из кабины, когда я окликнул его: – Эй, куда ты собрался в мокрой одежде? Простудишься ведь. – Подожду своей очереди снаружи. Не хочу терпеть издевательства. Издевательства? Серьёзно? Внезапно я резко захотел, чтобы Нат вернулся. – Мендрейк, хватит воспринимать меня, как клоуна, – я не выдержал и рявкнул, чем вызвал недоуменнное выражение на лице Мендрейка. Его брови приподнялись, а я, послав к черту какие-либо выстраивавшиеся нами границы, выдохнул: – Я, представь себе, иногда нуждаюсь в помощи. Ну и… Если к тебе относятся, как к “гадкому демону”, привычка становиться таким же неприятным, как и твои хозяева, врастает под кожу. И когда после столетий презрительного отношения о тебе кто-то решает разок позаботиться… Это приятно, вообще-то. Уж извини… Извини, что захотел почувствовать… Дальше я не выдержал – притих, ожидая реакции. Мендрейк повернулся, и в нём всё говорило о том, что вот-вот его(явно больные чем-то) тараканы сподвигнут на максимально дурацкий поступок. Словно он отважился на то, чего раньше до дрожи боялся. Итак, он снова оказался в душевой кабине. Рядом со мной, за считанные секунды. Зажал в своих хлипких объятиях(надо напоминать себе откармливать Ната – в мои планы на будущее не входило обнимать живой скелет), ломался, стучался головой о кафель(дурной такой), а после прижимался снова всё равно. Некоторые следы рябины на его одежде остались, но их почти полностью размыло водой, так что можно и потерпеть. В конце концов, это было больше уютно, чем дискомфортно. Я опытный джинн и стал знатоком в людях, но полностью их разгадать не подвластно не будет никогда – ни джиннам, ни даже маридам. О чём думал и, возможно, мечтал Мендрейк, гадать приходилось только по тёплым и ярким всполохам ауры, на которую я старался смотреть не слишком долго, чтобы вашему бедному покорному слуге не пришлось ехать крышей окончательно. Этот придурок – не Птолемей, отнюдь. Но убирая прилипшие волосы с чужого лица, поворачивая кран, чтобы вода шла сверху и грела остывшего Натаниэля… Наконец, разделяя общий на двоих безудержный смех, я понимал, что тягостное пребывание на Земле я по-настоящему буду ценить только из-за таких моментов.