Под боком

Бартимеус

– Мвамба глумилась надо мной, когда я позволил ей несколько уступок… Ха! А вот если бы решил не пожалеть её и биться в полную силу, тогда она бы точно взвыла… Аскобол взбалмошно размахивал руками, имитируя не то мельницу, не то воображаемые удары – координации лопуха не позавидуешь. Птолемей стоял со скрещенными на груди руками, но вдруг вытащил правую, чтобы подправить пару черных ноготков – тут облик вышел несколько кривовато, на мой взгляд. И блики на браслете… Слушая оплошные подробности нехитрой аскоболовой тактики, я понимал, как Мвамбе было смешно и легко с самого начала определить исход потасовки – у циклопа в бое ни вспомогательного глаза для лучшего обзора, ни ловкости или мало-мальского вкуса. Вихриться и дергаться всеми конечностями в бесконечных замахах, на мой взгляд, наихудший из способов. Мвамбе то всего и понадобилось, что пара уколов хищными когтями гарпии в глаз на лбу и в зад – тупица от боли из стоячего в лежачее перешел почти самостоятельно. Ну и кто из нас должен носить статус клоуна? Я отшучиваюсь постоянно, такая у меня личина, привыкните наконец, только вот, где надо, снисходил до полезных в бою и быту советов. Пять тысяч лет джинн проживает не за красивые глазки, знаете ли, так что, думаю, некоторым бы следовало обращать на мои слова внимание… Аскобол вот не обратил. Лежит теперь и воет. Стремительно темнело. Мне не нужны были часы, чтобы понять, сколь мало времени у меня оставалось до отхода хозяина ко сну(сегодня ему нужно было лечь пораньше из-за предстоящего мероприятия, ибо ложиться в два-три часа ночи, когда очухиваться придется в пять, как-то бесполезно): блики с крыш дорогих автомобилей затухали, как огарки свечей, а окна в соседних роскошных фасадах особняков из черных провалов становились желтыми. Бесы уже не чертыхались в воздухе с письмами – лениво ждали на крышах, пока подлетит какой-нибудь редкий в этом районе голубь, чтобы скрасить конец рабочего дня ужином. Деревья, шумевшие и шуршавшие будто специально только днем для создания большей суматошности, затихли только, когда все укрылись по домам, в уютной тишине отдыха. Может быть, мои мысли покажутся вам спокойными. Да нифига – я умело изображал терпение, тем временем успев раз десять намекнуть и пять – сказать прямым текстом, но Аскобола можно было выпроводить лишь силой. В голове у этого олуха одна пустота – просвящать и пробивать там нечего. Логические доводы его не пронимали. – Я слышу это в сотый раз, Аскобол. Ты не можешь оставить меня в покое? – Да что ты бессердечный такой!? Я хотел поделиться своими переживаниями, а ты, ты… – Я думаю, ничего страшного нет в проигрыше мелкой драки. Особенно, когда кое-кому следовало бы в это время оставаться на посту. Если что, последнюю реплику сказал не я. Мы с Аскоболом обернулись на звонкий голос почти сразу. Одетый с иголочки(Обратите внимание на простую рубашку современного, модного покроя. Мой повод собой погордиться – сам надеть заставил.) юноша с властными интонациями человека, отмеряющего каждый жест и слово, туфли с заостренными носами, направленными на Аскобола, твердая синева взгляда – и не скажешь по виду, что минуту назад Мендрейк вылез из кустов. Циклоп нервно затрясся, протер половину квадратного метра газона в кашу, пока елозил по траве, чтобы, едва сохраняя равновесие, спешно встать. Нат скрещивал руки на груди, повторяя меня, а его голова тем временем кивнула на освещенный фонарями участок, который Аскобол и должен был сторожить, а также бдить и карать проникателей. Циклоп не успел вспомнить свою традицию поклонений перед “обожаемым хозяином”. Только пятками сверканул, куда приказали, бедняга. Когда наступил момент, приход которого я тщетно пытался ускорить, гнев улетучился и зашелестело веселье, ведь Нат дожидался меня минут двадцать точно, а сейчас наплевал на то, что за несколько секунд, в которые мы находились на виду, нас могут заметить – уверенно взял за ладонь, потащив в укромное место. Так и укрылись, ни один следящий шар нас бы не отыскал. Изначально мы хотели посидеть обычненько – на скамье, объятой кружком деревьев, на заднем дворе особняка, но у Ната был серьезный недостаток – вечно у него с выбором духов не ладилось(за исключением меня). Те всё портили и лезли, лезли, куда не требовалось. И всё чаще мешали нам уединяться. Так что на этот раз мы выбрали другую локацию для очередного свидания. Мы шли, а Мендрейк пожаловался, что ему пришлось ждать меня за деревом, пока слушал наш нудный разговор, и терпеть кусачек(Некоторая разновидность мелких духов, их легко путают со светлячками, но стоит подойти, и они окажуться бесячее и кусачее самых голодных комаров. Да, действуют кусачки даже сейчас, на пороге зимы. В основном их используют, как охранную меру от детей или особо глуповатых простолюдинов). Наконец, в пяти минутах быстрой, с торопливыми оглядками, ходьбы мы оказались за пределами района зажиточных волшебников. Через первые ряды менее элитных, обитых вместо волшебных щитов светлым профлистом домиков добирались до парка. За ближайшим поворотом предстал просто таки потрясающий пейзаж из полысевших от листвы деревьев. Класс… Зато сквозь коряги просвечивали звёзды, и пока Нат продолжал тащить меня вперёд, я иногда задирал голову кверху. Хотя ненадолго – девяносто процентов моего внимания все равно поглощал Нат. Фонари тут светили довольно слабенько, надо сказать. Мы шли в глубокой темноте главной аллеи. Нужная скамейка затихарилась аккурат под парочкой дубов, умудрившихся сохранить листву – это я разглядел из кустищ, сквозь которые мы продирались. А ещё наше место уединения находилось за каким-то то ли сараем, то ли электрической подстанцией, так что со стороны спуска с недавно отстроенной лестницей нас было тоже не видно. Когда мы сели, я не пытался строить из себя горделивого, корячившегося в брезговании духа, и приветсвенно распахнул руки. Натаниэль также не хотел поддаваться снобизму, и сразу в ответ на жест скользнул в мои объятия совсем холодным. Как там говорится? На груди гадюку пригрел? Нет, я ещё не пригрел, Нат окоченел совсем в своем тоненьком пальто – модник хренов. Так что греть пока продолжаю. – Мне за тобой по пятам ходить днем и ночью, чтобы ты о себе заботился, как следует? Заледенел весь! – Ты портишь атмосферу, Бартимеус. – И кстати, раз уж мы теперь… Я замялся – никто их нас двоих так и не смог произнести вслух, что между нами происходило. – …Раз уж мы теперь сами знаешь кто, не потрудишься ли запомнить наконец, как на духов действуют их истинные имена? – Другие духи называют тебя истинным именем и ты не корчишься. Завывания ветра стали сильнее, и я укутал в полы своего иллюзорного пальто Ната потеплее. – А ещё они не отдают приказов другим духам. Поэтому когда они называют меня по имени, я не вздрагиваю. Волшебники – другое дело. Где-то под моим подбородком шмыгнули носом. – Ну хорошо, мистер Недовольство. Как же мне тебя называть? Я не могу использовать “Пернатый змей” или “Нехо”, это тоже твои имена. – Ну уж что-нибудь сообрази, Натти-бой, – поддел я, когда на меня посмотрели, и озорно подмигнул. Только это на продрогшего и всё не согревающегося Ната подействовало раздражающе. Думаю, виной всему был холод, когда он рявкнул: – Ну мне что, называть тебя Барти или Барт? Или как… Ой, от этого лица глаз не отвести – как же оно покраснело! Засмущать парнишу захотелось ещё больше, чем он уже себя смутил – и я тут же чмокнул беднягу в нос. Он не взвизгнул, как я ожидал, но так зарылся мне в грудь, пряча лицо, что я подумал, что он протрет во мне дырку своим лбом. – Что ж… Я не слишком уж против Бартимеуса. Если тебе так удобнее. – Нет, я… Буду называть тебя Барт. Устроит? Я собирался приобнять Ната за талию и придвинулся к нему, сокращая собственное поле зрения так, что всё меньше в нём оказывалось корявых деревьев, врастающих ветвями в небосвод с молочными точками звезд, и всё больше пространства занимало лицо. Лицо юноши, которого в будущем я буду наверняка считать любимым. Или уже считаю, пока не разобрался… Ведь мы сейчас совсем чужие друг другу, ещё не привыкшие, несмотря на нашу изначально странную связь. Но всё впереди. Всё… Я вдохнул запах его волос – знакомый шампунь со слегка резковатым запахом одеколона – и медленно перекатывал под разными углами мысль о том, что скоро этот запах будет мне родным. Мои руки прошлись по пальто волшебника, чтобы вернуться на талию и прижать крепче, как вдруг натолкнулись на что-то странное в районе кармана. Это что там такое? – Нет, ну вот зачем ты полез, я же хотел отдать позже… Птолемей отодвинулся и с заинтересованно поднятой бровью скрестил на груди руки. Минута раздумий закончилась тем, что Нат вздохнул и вынул коробку, заставив меня приоткрыть рот. – Это же те, которые… – Угу. Из Парижа. Ты каждый раз, как вспоминал о них, хоть целый час мог доставать всех нытьем о том, насколько тебе хочется попробовать хотя бы капельку. – Капельку, говорит он… А сам мне – целую коробку, – пораженно отзывался я, гипнотически принимая в ладони небольшой розоватый прямоугольник с прозрачной пластиковой крышкой. Мендрейк, оставшись без персональной грелки – меня – покрепче укутался в свой хлипкий черный халатик, который и пальто назвать то сложно, а потом перекинул ногу на вторую, делая вид, что всё в порядке. Ничего, скоро ты согреешься, дай мне только… – Нравится? – смущённо спросил он, наклонив голову вбок. – Бесы в шоколаде? Шутишь, что ли?! Да я всю жизнь мечтал! Посыпка на них прелестная, и сами они наверняка такие питательные… Рука витала над мелочью, а сам мой взгляд завороженно блуждал по коробке. Я с удовольствием раздумывал, кого сожрать первым… – Ты собрался есть их сейчас? – Ну ты же... Подарил. Нельзя? Натаниэль опер подбородок на ладонь, при этом скрывая рукой часть рта. Сквозь пальцы так неразборчиво, насколько вообще мог его речевой аппарат, сказал: – Ну я... Думал... Что мы с тобой... И вздохнул, да так, что я распознал это как признак разочарования. Да вот хоть об стенку расшибите, ну не понимаю я, когда он пытается сообщить мне что-то не прямым текстом. Скажи, как есть, и нечего темяшиться. Взяв руку Ната, я потянул её на себя. Волшебник слегка повернулся в мою сторону. – Ну что? Что? Почему нельзя мне есть бесов? Мендрейк ещё старался как-то обойти этот диалог стороной, но сквозь смущение выдававшего его румянца что-то промямлил. Мои глаза расширились. – Ты рассчитывал на поцелуй? И ты из-за такой ерунды не можешь взять себя в руки и сообщить мне о своих желаниях? Слушай, мне не в тягость сожрать их всех потом. Можешь просить меня целовать тебя, когда пожелается. – Ты не поймёшь, как это тяжело! Я в первый раз... В таких... Отношениях. – Я тоже. Да, нам всё ещё было трудно разговаривать об этом. Коробку с лакомством я отложил. Действительно, вряд-ли волшебнику понравилось бы, поцелуй я его с остатками беса на губах. А пацан... Стесняется признаться, чего от меня хочет? Дааа... Нам нужно ещё много чего пройти вместе, прежде чем научиться взаимопониманию. Так бы сразу и сказал, Нат... Я погладил его щеку, большим пальцем стирая последние морщинки неуверенного выражения на лице Ната. Прав был Файзентер – жизнь одна, и глупо отворачиваться от её подарков. Она дала мне возможности, которые упускать было совсем грешно – например, зарываться пальцами в волосы, чутким слухом улавливая колебания в грудной клетке. Этот стук неровный, заполошный в своём признании – констатация того волнения в Натаниэле, которое создавал только я. Чёрт, как один лишь глупый мальчишка одним своим сердцебиением мог сделать мне настолько приятно? Поначалу я отпирался от этого, но когда Натаниэль стал освобождать меня и выпускать в Иное место, заботясь о моём состоянии… Кажется, этого оказалось достаточно, чтобы я начал потихоньку сходить с ума. Несколько тысяч лет единственный, кто мог меня любить – я сам. Никогда бы не подумал, насколько жадно я захочу получать эти нежные чувства к себе от кого-то другого. Весь мой облик издавал мурчание, пока я придвигался ближе, а мозг забывал о подарке моего хозяина с моментальной скоростью. Нат. Мой... Боже, только мой... – Натаниэль… Тебе ведь доставляет радость то же тянущее чувство в груди, правда? Когда мы вот так рядышком сидим. И все равно остаешься противным мальчишкой. Ужас-с-сным… Я зашипел змеиным языком у самой щеки волшебника, и тот закатил глаза. Однако я видел, что он изо всех сил прячет смущение и робость. Но потом мы поцеловались, и он уже ничего не мог от меня скрыть. Волнение духа и человека… Я взял его за полы пальто. Запахнул его, подвязав пояс хозяину, не прекращая при этом накрывать губами щеки, прикладываться ими к лицу Ната, возвращать их к чужим губам с новым французским и долгим… – Ты на меня совсем не смотришь, – с ноткой обиды прошептал, отодвигаясь. На небольшое расстояние. Нат опять вернул мои руки на свою талию и кивком указал наверх. – Звезды. Их много здесь. Не могу удержаться от того, чтобы поглядывать наверх. Ещё одно новшество – Мендрейк стал подмечать красоту окружающей природы. Нет, это не плохо – мне нравилось, с какой скоростью я прививал ему собственную привычку созерцать мир вокруг. Теперь в голову трудоголику что-то может важное, помимо работы, прибавляться будет. Только в данный момент… Ну позвольте джинну побыть жадиной, никогда не влюблялись, что-ли? Я желал Ната в этот миг всего. Только себе. Хотел быть для него важнее этих звезд. Но они были красивыми, ничего не скажешь. Чего греха таить, я и сам смотрел в бездонную красоту ночного неба. И пока целовал Ната, тоже созерцал звезды. В отражении его глаз…

***

Милый мой, ненаглядный паршивец… Когда ж ты вернешься с совещания? Топтаться на одном месте надоедало. Я пришел сюда ради одного момента – окончания рабочего дня моего хозяина. При иных обстоятельствах может и потерпел бы. Сегодня не хотел. Когда ж ты пройдешь мимо? Уже час торчу в этой преисподней. Волшебники снуют по этому коридору(иногда даже как угорелые), перебирают бумажки и обсуждают вещи, от которых сереешь и хочешь удавиться. Скукота меня побеждала. Не вытерпел без шалостей – одну бумажку я умудрился-таки незаметно спереть у пробегавшего мимо клерка и стал складывать оригами. Тут-то и выскочил Натюша. Словно ошпаренный. Отряхнул пальто, словно хотел смахнуть все те шпильки, что кидали в его сторону другие министры. Пошел по коридору, дергается так, словно его кто-то за филейную часть кусает. Ну ничего, сейчас пацана будем успокаивать. Весело присвистнув, я перехватил бледную тонкую кисть и затащил волшебника в нишу, в которой притаился. Нас скрыла скульптура нимфы и тяжелая темная портьера. – Приве-ет, Нат, – радостно пропел в самое ухо. Так тихо, как мог, и обхватил покрепче худое тельце парня – почувствовал волной накатившую чужую дрожь. – Это было… неожиданно, – просопел Нат возле моей шеи. Да, сегодня я шумер. Высокий и… полуобнаженный. Это в последнее время стало обоих нас как-то странно смущать, и осознав оплошность, я мигом сотворил рубашку. – И как романтично, скажи? Вот ты весь уработанный, ходишь на эти стрессовые сборища придурков-коллег, и тут… я. – Хватаешь меня и прячешь в месте, куда может заглянуть любой, если мы будем слишком громкими. И тогда с нами обоими сотворят неизвестно что. Тоже мне романтика… – Стоп! Не такого настроя я ждал. – А чего вообще тут можно ожи… гмх, Бартим… мгхм… Господи-боже, молчи уже… Я закрыл рот обломщику ладонью и тихонько тискал, поглядывая в небольшую щель и наблюдая, кто проходит мимо. Надо тренировать в себе сдержанность, так как я уже творил странные вещи на постоянной основе и притормаживал с каждым разом всё дольше и дольше. Вот в данный момент обнимаю придурка, перекатывая с удовольствием в голове собственнические мысли, и совершенно теряю крышу. Нет, ну а кто в здравом уме в Уайтхолле будет устраивать что-то подобное? – Проголодался? Устал? Скоро поедем домой, только подождем, пока возле коридора всё опустеет. Народу много шастает… Натаниэль не поспевал мычать на каждую из моих мыслей. Между мной и ним не было и миллиметра, поэтому я слышал его тяжелое дыхание и обхватывал ещё крепче. С ума можно сойти от чувств, что меня опутывали… Но ничто не бесконечно. Пацан слишком переживал, что нас спалят… Поэтому вылез наружу и сделал так, что нас спалили. Идиот. Спустя время начал вырываться, и лишь то, что я попросил сначала проверить коридор на отсутствие живой души в поле зрения, позволило мне подержать Ната в кольце рук немного подольше. Но как только волшебник уверил себя, что никого нет, то сразу вырвался из духоты нашего укромного местечка. Я даже проверить пространство до конца не успел. Так что вина не моя. Ну а просчитался мой невероятный хозяин знатно – возникшая внезапно, как бес из табакерки, Пайпер получила редкий шанс понаблюдать за тем, как её босс во всей красе чинно и гордо выскакивает из-за шторки. А я следом, разумеется. Мы все трое застыли и стали переглядываться. Зрачки Пайпер метались от меня до Ната, мы с Натом – смотрели друг на друга, а потом на неё. Наконец каждый кинул во всех шокированный взгляд, и я начал соображать, как выкручиваться: – Как я и сказал, хозяин, эта ниша нуждается в ремонте, – махнул рукой туда, откуда мы выскочили, сочиняя на ходу оправдание. – Трещины всюду, да и, собственно говоря, обстановка в целом нуждается в этом… Во всем новом, короче. – Д-да, – поддакнул Мендрейк, стремясь выжать из своего голоса уверенность, – лепнина в этом месте особенно кривовата. И наверх нужен… ммм… Натяжной потолок. Ребекке пришлось пару раз мотнуть головой – и оцепенение с неё спало. Она передала какие-то бумаги и задержала моего хозяина ещё на минуту деловым разговором. Потом, поглядев на моего хозяина в последний раз, ушла. Я упал на пол – поржать. – Натяжно-ой… потоло-ок, – взвыл я, через миг взорвавшись приступами хохота. Смуглые костяшки шумера постучали по стене. Звук был гулким. – Какие потолки, Нат? Тут всё каменное, оформлено под старинные замки позднего средневековья. Натяжные потолки, а-а-а… Нат покраснел. – То, что я сказал что-то не так, заметно только тебе – ты у нас строитель. Наверняка Пайпер ничего не показалось странным. Я надеюсь. – Ага, и то, что мы за портьерой.. лепнину рассматривали… Я продолжил заливаться смехом от этого анекдота. Ну-ну, хозяин, не надо так переживать. Я встал и похлопал по плечу тревожно побледневшего Ната. – Хочешь, я её сожру? И никаких свидетелей… – Господи… Нет! Всё в порядке. Едем домой – я голоден. И у меня куча работы. – Стоп… Ты и дома будешь работать? Опять? Может, отдохнешь хоть немного? Со мной… Я кокетливо стряхнул невидимые пылинки с чужого плеча. Нат им дернул, скидывая мою руку. – Всё, хватит так безрассудно вести себя там, где нас могут увидеть. И нет, я не могу отбросить дела, но постараюсь освободиться пораньше. Честно. Я удовлетворился этим ответом. И мы ушли. Спускаясь по лестнице, я всё равно успел на пару секунд взять чужие пальцы в свою руку. Я был болен. Чем-то необычным. Духи не болеют, но… Я, видимо, всегда был исключением для своих собратьев. Ну а что вы хотели? Это же великий и могучий Сакар-аль-джинни… Отличный ото всех и всегда. Больше месяца прошло, а наши странные, но чудесные отношения с Натаниэлем продолжали крепнуть. Мне нравилось. Это придавало новый смысл жизни, делало её чудесной. Я и думать не хотел, что могу сейчас жить как-то иначе, кроме как рядом с ним. Я радовался. По-настоящему… До сегодняшнего вечера. А потом у нас был разговор. Который всё разрушил.

Натаниэль

Дни проходили по-новому. Ощущались легче с тем, как джинн теперь выскакивал из-за углов, чтобы осчастливить улыбкой. Не издевательской, ныне – приятной, легкой, как луч солнца. С тем… как удобно одна рука ложилась в другую, чтобы в чужом кармане после можно было сплести пальцы. С тем, как контакт с Бартимеусом становился всё ближе и интимнее. Духовно и физически. Конечно, изменить натуру духа не сумеет ни одна сила в мире – подколки и розыгрыши остались в рутине по привычному графику – сумбурному и понятному лишь одному Бартимеусу. Может быть, подшучивания даже участились с тех пор, как джинн и волшебник поднялись на новый этап их взаимоотношений. Но отныне на такое злиться было глупо. Да и нравиться как-то стало – Натаниэль уловил, что эти донимающие шутки являются своеобразными признаками внимания. И реагировать начал более спокойно. В награду волшебника целовали в щеку. Оно стоило того… И стоит до сих пор, однозначно. На Рождество Мендрейк никогда не украшал дом. Елку тем более не ставил – глупая, бесполезная и, на его взгляд, вульгарная возня. Зато нарисовал в подарок Бартимеусу картину – четкие линие обозначили три пирамиды в самом центре небольшого холста, а вокруг их обступал город, сновали люди в белых одеждах... Из улочки с куском рыбы выныривал кот. Сам же Бартимеус сидел на первом плане, повернутый спиной к зрителю и оперевшись на песок смуглыми ладонями. Браслеты отражали солнце ослепляющими бликами. Натаниэль боялся, что это будет выглядеть странно, что картина даже с его художественными талантами вышла дурацкой – линии рисовал прекрасно, а раскрашивать не умел от слова совсем. Да и не понравится джинну вообще… Судя по тому, насколько потом сильно и горячо волшебника обвили кольца гигантской, крылатой змеи, можно было сделать облегчающий вывод – понравилось. В ответ Натаниэлю подарили… Носок. Его и на ногу то не натянешь – слишком большой. Парень не хотел признаваться, что не понял смысл подарка, поэтому, перестав с сомнением хмурить брови, кивнул, чтобы дать понять ухмыляющемуся джинну – носок действительно хороший. По настойчивому совету Натаниэль повесил подарок на камин у себя в спальне – и каждое утро следующие две недели доставал оттуда разные вещи. Первые три дня, правда, вообще не понимал, что в носке что-то будет – подходил к камину утром после подъема и вечером, когда хотелось погреться перед сном. Только позже заметил, что носок чем-то наполнен. Внутри оказались конфеты, которые Натаниэль любил. А ещё два пряника – в виде человека и бесёнка. Помимо сладостей в последующие дни попадался и хрустальный шар с Биг Бэном и Темзой, и оберег на спальню, который Нат давно планировал приобрести, но забывал из-за работы, и плетеный браслет с темными и синими бусинами. Явно сделанный вручную, отчего сердце грелось больше, чем от растопленного накануне камина. Бартимеус с каждым днем влюблял в себя всё больше, захватывал власть над всеми мыслями, где бы Натаниэль не оказывался. Один раз тот даже пролил кофе на рабочие документы, когда слишком загрезился о скором возвращении домой к джинну. Хотя это была ерунда. Правда. По сравнению с одним огромным “Но”. Чем больше подарков Натаниэль находил, чем чаще ощущал иллюзорное дыхание чужой груди при объятиях, чем жарче становился их близкий контакт вечерами, в котором после поцелуев Нат жадно терся своим виском о плечо джинна – тем быстрее нарастал удушающий ком всеобъемлющей вины. Он так и не признался Бартимеусу, с чего всё началось. Что изначально Натаниэль хотел подшутить над ним, потому что всё доконало. А после розыгрыш перерос… во влюбленность. Но для джинна это выглядело иначе – в подростке заиграли гормоны, и от нечего делать тот кинулся на слугу. Кошмар какой. Натаниэль никогда не был в отношениях, максимум ему почти удавалось поцеловать какую-нибудь девчонку, да только каждый раз всё обламывалось. Поэтому у юноши не было никакого опыта, чтобы понимать, как в отношениях правильно. Как нужно. И периодически изводил себя, выдумывая лишние проблемы. Но любая паническая мысль, приходившая голову, была ерундой по сравнению с главным нерешенным вопросом – Бартимеус мог думать о Натаниэле как о глупом, несерьезном мальчишке, который поддался необдуманной страсти. Неправда! Натаниэль хотел этой любви осознанно. Да, начал с Бартимеусом по дурости, но сейчас то чувства стали реальными. Не было больше притворства. Спустя долгие недели саморефлексии Натаниэль пришел к выводу, что раз они собираются строить что-то серьезное с Бартимеусом, между ними нужно всё прояснить. Так их отношения будут более надежными и правильными. Только вот… Как выбрать подходящий момент для разговора? Как это всегда бывало у волшебника с Урукским, всё произошло совершенно не вовремя. Разговор в такой момент оказался абсолютно неуместным. Натаниэль уже застегнул последние пуговицы на пижамной рубашке и готовился выключить лампу на тумбочке, готовясь ко сну. Повалился на кровать от усталости и понял, что упал на Бартимеуса. Не удержал удивленный вздох и когда приподнялся на локтях, увидел египтянина, который намеренно сплющил своё тело там, где на него упали. – Ха-ха, очень смешно… Джинн ухмыльнулся, возвращая себе прежнее состояние. – Я же прекрасно знаю, что ты отмахиваешься от моих шуток только для виду. Тебе на самом деле весело! Натаниэль переместился на другую половину кровати и потянулся. Пожимание плечами джинн встретил со скепсисом в глазах. –Ты же собирался полетать? Почему ты здесь? Хочешь поговорить перед тем, как я лягу спать? Египтянин придвинулся ближе, а слова Мендрейка заставили его обхватить волшебника поперек туловища. – Хмм… Почему я здесь? Тебя это так удивляет… А что, остаться мне здесь ну никак нельзя? На ночь… Лицо Бартимеуса озарила улыбка, пока он подпирал голову согнутой левой рукой, а правая зажила свою жизнь над волшебником… Пальцы, проведшие след по груди, остановившие свой путь на животе и перекочевавшие на волосы волшебника… Волновали необычайно. Легко встрепали локоны, образуя небольшие небрежные штрихи на прическе. Ни Нат, ни Бартимеус… Оба об этом не говорили. Джинн, как правило, приходил беседовать с Натаниэлем после работы и, наговорившись и наобнимавшись, выпархивал голубем в окно перед тем, как волшебник доберется до постели. И Нат всегда спал один. Лишь изредка просыпался от тормошения Бартимеуса, приходившего в спальню по настроению. В большинстве своем это выглядело, как заигрывание. Переглядки исподтишка, осторожные касания губ, лишь иногда перетекающие в более откровенные поцелуи. Бесконечные зажимания по углам, но ни одного разговора об этом. Беседы о чем угодно, только не о том, что между ними разворачивалось. Хотел ли Бартимеус большего… Также, как этого жаждет Мендрейк? Волшебник приглашающе приоткрыл губы. И стал действовать увереннее, когда его обхватили. “Дай мне ещё больше себя… пожалуйста…” Смуглые пальцы сжали ворот рубашки – джинн хватался за него, как не хватается утопающий за спасательный плот. Нет, хватка была ещё отчаянней. Натаниэль хотел обнять духа ради того, чтобы огладить обнаженную спину, но в результате случайно цапнул лопатки ногтями, когда Бартимеус с невыносимым выражением на лице поцеловал волшебника в лицо и отстранился. Аромат зажженных накануне свечей распространялся по комнате расслабляющей дымкой, но оба начали глубоко дышать. Теперь не только в губы и щеки – по всему лицу, в шею, зарываясь, куда придется… Руки водили по телам всё нежнее. Натаниэль откинул голову на подушки, чтобы застонать. Это было слишком для него. Бартимеус в этот раз оказался ужасно ласков. Чересчур для того, чтобы продолжать. Невозможно было и дальше рассматривать каждую крапинку янтарных глаз, чтобы при этом не кричать мысленно об огромной любви к джинну, чтобы не признаваться себе о растущей с первой встречи привязанности, чтобы не осознавать при этом, как Натаниэлю будет плохо без Бартимеуса по жизни, если им придется хоть когда-нибудь разлучиться. Джинн, расцеловывая обе ладони волшебника, несомненно уловил что-то в воздухе между ними. И понял, что Натаниэль хочет остановиться. Но волшебник был разгорячен – причем до крайности. Через секунду джинн вскочил с кровати и чуть приоткрыл окно, чтобы ночной воздух ворвался в комнату и остудил их жар. – Ну? И о чем ты хочешь поговорить? – приподнял бровь джинн, перемещаясь к камину, чтобы засунуть руки прямо в горящие угли. Он не мерз, да и ветер был его родной стихией, но зимние бури приносили холод и влажность – противоположную и нелюбимую духами часть природы. – С чего ты взял, что я хочу поговорить? – тупо спросил Мендрейк. Не потому, что не знал ответ – просто хотел дать себе время остынуть от эмоций. – Даже не знаю… Ты застывал, когда мы целовались. Смотрел так красноречиво – явно хочешь поделиться какими-то мыслями. У тебя башка вечно всякой дрянью забита, так что выкладывай, что удумал, а то наверняка навоображал всяких несущественных проблем и раздул втихаря до космических масштабов. – Ничего я не… С кресла прямо в лицо волшебнику прилетела подушка. Бартимеус мигом вооружился уже второй. – Навоображал. Говори начистоту, иначе я устрою бойню. А потом зараза ухмыльнулась, подбоченившись. Терпеливо ждала с подушкой наперевес. Натаниэль опасливо прищурился, в шутку поднимая кинутую в него подушку тоже: – Барт, я ведь могу ответить. – Тоже мне, напугал! Ну же. Чем раньше мы обсудим то, что тебя гложет, тем быстрее обоим станет легче. Совместный смешок расслабил атмосферу – и джинн, и юноша отложили снаряды, и последний похлопал по кровати рядом с собой. Когда Бартимеус слегка присел рядышком, Натаниэль сделал несколько попыток подступиться к теме, чтобы начать рассказывать, объяснять, а после всего оправдывать свой поступок. Он понимал, что должен был обозначить для обоих свои изначальные мотивы. Но боялся, что даст этим Бартимеусу выбор – уйти или остаться. Ведь Урукский может не одобрить то, что их внезапный роман сложился благодаря желанию Джона поиздеваться. И под сомнение встанет всё то, что они успели совместными усилиями построить. Страшно-то как… И тем не менее, джинн терпеливо слушал. Напряженно, конечно, но без осуждения и не начиная ссору. Волшебник воспринял это как хороший знак. И вправду, похоже, что их взаимные чувства имели силу, которая сломит любые преграды. Она позволяла благосклонно прощать ошибки – и Натаниэль был очень благодарен и даже счастлив тому, как спокойно отреагировал Бартимеус. Наконец Мендрейк всё рассказал. Комната утопала в полумраке. Джинн уже успел встать и закрыть окно. Сейчас он неспешно ходил по спальне небольшими интервалами туда-обратно. – То есть… ты меня разыграл? – вкрадчиво уточнил он. И получил в ответ кивок. – Да, я тогда просто устал… Ты ещё вечером издеваться начал, и вытерпеть всё оказалось непосильной задачей. Мне надо было как-то снять стресс и… Я приказал тебе устроить что-то вроде свидания… Не знаю. Я жалею о своем поступке, Бартимеус. Но надеюсь, что с этим теперь всё будет в порядке. Вообще со всем… Ну, у нас с тобой. Понимаешь? Бартимеус тоже кивнул. – Да… Понимаю… Внизу резко раздался какой-то грохот. Похоже, джинны расшалились и устроили кавардак. Снова. – Ты не против, если я тебя тут оставлю одного? Сам понимаешь, слуги и дом снести могут, – заторопился Мендрейк, пока надевал тапочки. Получив утвердительный ответ от Бартимеуса, он вышел из спальни и начал спускаться на первый этаж на разборки. Что ж, Натаниэль был рад, что они всё-таки поговорили. Давно тяготивший груз вины таял в воздухе, ведь Джон наконец объяснил, что тот ноябрьский вечер позорного очаровывания был всего навсего шуткой. Натаниэль забыл упомянуть одно – розыгрыш закончился там, где начались их отношения. И что с Бартимеусом Натаниэль начал всё всерьез. Как забыл, так и не вспоминал больше совсем. Бартимеус ещё немного потоптался в комнате. Издал звук, похожий на всхлип. И решил выйти из комнаты. Закрыв за собой дверь, побрел в другую часть дома. А оттуда спустя полчаса – на крыши домов Лондона. И подальше, все ближе к лесу. Проветриться, успокоиться… Нет, он вовсе не плакал – джинны не плачут. Тот всхлип являлся лишь иллюзорным отражением того, что он чувствовал.

Бартимеус

Ну, Мендрейк! Ну, волшебничек! Ощипываю я, значит, курицу для вечерней трапезы, а там, где у неё раньше была голова с шеей, воображение подрисовывает бошку Ната, с петушиным гребнем. А вместо перьев – пресловутые, любимые им кружавчики… – Бартимеус, поосторожнее, – проворчал Ходж, – а то мне кажется, ты задался целью прибить курицу повторно. – Никакая это не курица. Петух… гадючий… ууу… – Слушай, я не хочу, чтобы нам влетело за испорченный ужин. Ты чё с ней вытворяешь… Дай сюда! Займись лучше овощами. Спрашиваете, почему я опять выполняю задания? Почему работаю? Будто сами не знаете – меня надули! Как последнего лопуха. Я реально поверил, что мы с Натом… Мы… Ай, да короче… Руки хватанули овощечистку и с каким-то кровожадством взялись за морковь. Ну я сам себе дело придумал, на самом деле. Когда был рабом у Мендрейка, периодически так делал – ну, чтобы серьезных или опасных заданий не прилетало… Погодите, в смысле “был”? Я и сейчас остаюсь рабом. Вонючий, мерзкий волшебник… Они все такие, уж послушайте мудрого джинна. Даже когда вам кажется, что с каждым днем все будет становиться лучше – не верьте, вас обманут в итоге похлеще, чем смог бы самый хитрый из цыган. “...Но надеюсь, что с этим теперь всё будет в порядке. Вообще со всем… Ну, у нас с тобой. Понимаешь?” Ещё бы я не понимал! Говоря о том, что хочет, чтобы все было в порядке, Нат имел в виду мои розыгрыши. Допекли они его, и он придумал отвратительную ответку. Так и сказал! Полностью признался – “Бартимеус, я тебя разыгрывал”. Как у этого бессовестного паршивца стучит сердце в груди после такого? Не болит ли оно? Не мучается ли совестью? Ну как, как он мог сказать, что всё, что между нами было – это его дурацкий прикол?! Началось всё с того ноябрьского вечера, а закончилось только вчера. И думай теперь, как хочешь, над всеми вашими свиданиями, над каждым робким физическим контактом, что дарил счастье до небес… Оказавшись полной туфтой. Птолемей остервенело хватал всё, что нужно, и бросал это в кастрюлю, помешивая ингредиенты под рассерженные визги Ходжа(даже его забавное похрюкивание не прибавляло мне настроения), пока не пришла очередь вываливать это всё на тарелку. Я опустил соус в вазочке на столешницу и аккуратной спиралью стал выкладывать лапшу, мысленно подсчитывая, сколько такой же Нат успел развесить мне на уши. А главное – как красиво весил то… Но всё же чепуха была чепухой и ей же останется… Одна большая ложь в виде благодарных вздохов в ухо после очередного подарка, в виде моментов, когда я сидел, а Натаниэль наклонялся ко мне и тихо, чтобы никто не услышал, говорил, как желает остаться со мной наедине. В виде тайных мыслей, которыми он осмелился поделиться только со мной. А я, последний дурак, начал делиться с ним своими, не подозревая, что лишь один из нас говорит искренне. Поверить не могу тому, как ему больше месяца удавалось водить меня за нос. Отменное притворство, которое, кстати, Мендрейк оставил так, будто ничего и не было. Продолжил вести себя, как прежде. Работал, спал, ел и отравлял атмосферу вокруг себя отвратительным присутствием. И, как и раньше, держал меня под боком, а я болванчиком должен был следовать за ним. Оттого я и сбежал на кухню – чтобы этот урод вместе с собой на деловую встречу не потащил, как любил в последние недели делать. Но вот он вернулся, придурок. С иголочки одетый, а внутри совершенно гнилой. Мы с Ходжем уже накрыли стол и я собирался умыкнуть из столовой быстрее, чем в ней появится хозяин, но не тут то было – отвлекшись на пробегающих бесов, я почувствовал, как кто-то удержал меня за запястье. Да будь ты проклят. Раз сто. Я обернулся, чтобы увидеть нахмуренную рожу моего перманентного мучителя. Хватка Мендрейка усилилась, когда он спросил: – У тебя всё нормально? Ведешь себя странно. Вот же наглец – поиздевался, притворился влюбленным, разбил, растоптал мои чувства, а теперь… Спрашивает, что не так? Хотя возможно, Мендрейку не нравится, какие мины я ему тут строю от обиды. Вдруг я подумал – раз уж мой хозяин способен устраивать такие грандиозные шутки с отношениями, что ещё он может выдумать? Я стал опасаться, какие ещё пакости могут прийти ему в голову. Может, если я буду и дальше вести себя не так, как ему нравится, он придумает что-то похуже в будущем? Проверять мне не хотелось – поэтому сыграл в покорность: – Ничего. Всё просто отлично, – пробубнил я с наиболее нормальным лицом, которое смог состроить. – Наслаждайся ужином, хозяин. И он пошел наслаждаться. Оглядываясь при этом на меня. Новое злодейство придумывает, не иначе. Ну ничего, я первым ему покажу, где раки зимуют. Следующие дни я вынашивал планы мести. Записывал все мысли, которые придут в голову. Нужно что-то оригинальное. Изощренное… И я это обязательно придумаю. Это будет настолько грандиозно, что моё имя духи будут возносить до небес, когда я стану им рассказывать, что такого с предыдущим хозяином я сделал. Мендрейк продолжал жить своей обычной жизнью, ничего, похоже, не подозревая. Уходил спать, а я смотрел ему вслед. Он просыпался, я встречал его по пути. Он приходил с работы, а я уже тут как тут, подсматриваю из-за угла. Я следил за ним в поисках вдохновения – любая вещь могла натолкнуть меня на гениальный ответный удар. Но поиск способа мести был половиной беды. Самое ужасное было в том, что я успел полюбить его. Втрескавшись по уши, уже не мог повернуть назад, чтобы отменить эти чувства, даже когда узнал, как подло со мной обошелся Натаниэль. Всё же он меня отпускал в Иное место. И мы хорошо проводили время, когда ладили. А его легкая полуулыбка на мои шутки… Нет, нельзя!!! Я мотал головой всякий раз, когда её забивали подобные сахарно-ванильные мысли. На душе итак тошно, не хватало ещё впускать в голову лишнее. Отвлекающее. Во что меня превратил этот мальчишка… Ну, берегись, Джон Мендрейк. Ты пожалеешь о том дне, когда посмел играться с чувствами Бартимеуса Урукского, Н`горсо Могучего, Сакар аль-Джинни, Серебряного Пернатого змея! Ответишь за всё, как миленький… Я резко остановился посередине коридора, пытаясь остановить фокус внимания на последних мыслях. Играться с чувствами… Ну конечно! Гениальная идея для мести. Пришла-таки на ум. Я радостно подпрыгнул и, постояв немного, чтобы вспомнить нужный маршрут, через минуту уже улетал прочь из особняка.

***

Ну вот, на месте. Как только лапы коснулись размытой грязью улицы, горгулья мигом превратилась в одетого в теплую курточку египтянина. Тот же самый “пейзаж”, как и при первом моем появлении – бесконечные надстройки и рядочек-другой деревьев, у которых уже давно опали листья и которые больше не могли скрывать степень общего убожества. Я спешно прошел в здание, напоминающее картонную коробку с тонкими стенами и завернул влево. Та самая жуткая лавка – Башмак Скорпиона. Я заходил в это место почти полтора месяца назад, когда надо было прикупить ерундени ради атмосферного вечера с Мендрейком. Как тогда, по спине поползли мурашки и ноги начали ощущаться ватными. Я зашёл внутрь, приоткрыв грязноватую занавеску. Вырезанные из дерева звери снова вперили в меня свой подозрительный взгляд, и лишь секунды спустя я разглядел за ними подметающую паркет хозяйку. Полы её юбки колыхались волнами, подгребая частицы мусора под ноги. Мда. Гигиена в этом захолустье просто на высоте… Тут женщина вдруг замерла и спустя миг резко подняла голову, сверкая глазенками. Меня заметили. – Добрый вечер! А я уже где-то… вас видела? – Видели. У меня тут дельце есть. Медлить и излишне любезничать не стал. Подошел и выложил крупную купюру(которую не составило труда спереть у Мендрейка – то лишь малая толика его накоплений) на прилавок, заставив хозяйку на миг округлить глаза. Старалась не подавать виду, конечно, но я уже понял – за такие деньги она готова сделать всё, о чём я попрошу. – Чего угодно юному господину? – вопрошала она, уже сцапав деньги и заинтригованно наклоняя голову в мою сторону. Птолемей скучающе оглядел лавку. Лампа почему-то постоянно зловеще мерцала, громко потрескивая на все помещение. – В прошлый раз, когда я был здесь, успел выведать интересную информацию. Теперь наслышан о вашем особом любовном зелье, – тут моё лицо пересекла недобрая ухмылочка, обнажающая небольшие, но острые клыки. – Ну что, сможете сварить мне склянку?