Son of plot hole

5.1 Чем дальше, тем острее ощущалась разлука. Маэдрос прикусил кончик пера, отчаянно пытаясь придумать хоть строчку письма, которое следовало уже давно написать и отправить. Но в голову приходило лишь что-то совершенно дикое. От хорошего настроения первых недель не осталось и следа, и он чувствовал себя измученным и разбитым. Снова начала ныть правая кисть, словно она до сих пор была прикована к скале — несмотря на то, что никакой кисти давно уже не было. Боль, которая прежде возвращалась по вечерам, теперь возникала в любое время, в ответ на самое незначительное изменение погоды, и не проходила часами. В конце концов он отбросил перо, которое так и не донёс до чернильницы, и быстро расстегнул ремни на правом предплечье. Снял наруч, отложил руку из серебристого металла в сторону, поспешно развязал обмотки на культе и сжал её здоровой рукой. Боль от этого не утихла и ощущение прикованной в камню кисти не исчезло, но стало немного легче. Маэдрос устало откинулся на спинку кресла. На письме Фингону настояла Аванис. Во-первых, говорила она, он должен знать — чем скорее, тем лучше. Во-вторых, ребёнку нужны оба родителя — и это не фигура речи. Создание новой жизни — радостный, но тяжкий труд, напоминала целительница, и нести такое бремя в одиночестве может оказаться не по силам. Маэдрос начинал ощущать это даже слишком хорошо. Грусть от разлуки приобрела какие-то совершенно гротескные формы. Накануне ночью, забывшись тревожным сном, он увидел Фингона. Тот сидел на подоконнике, и ветерок, ворвавшийся в открытое окно, растрепал его незаплетённые волосы. Он повернулся, когда Маэдрос окликнул его, спросил, в чём дело, но тот не смог ответить. Во сне рассудок изменил ему, так что он просто рухнул на колени и со слезами просил не оставлять его. Наяву было немногим лучше, хотя пока обходилось без внезапных слёз. Однако Маэдрос однажды вдруг понял, что совершенно не хочет есть, более того, вид еды вызывает у него отвращение. Целительнице он решил пока не говорить об этом, но необходимость написать Фингону стала слишком очевидной. Больше он так не выдержал бы. Но что написать? Как рассказать? Его по-прежнему мучили сомнения. Он гнал их прочь, но доводы рассудка были бессильны против беспочвенных страхов. Как Фингон отреагирует на такие новости? Конечно же, он будет рад, говорил себе Маэдрос. Это же Финьо. А если нет, возражал тёмный голос откуда-то из глубин разума. А если он скажет, что дитя, зачатое таким искажённым способом, не может быть ему родным? А если он отвернётся от тебя? Всё это были сущие глупости. Фингон никогда бы не сказал подобного. Это было лишь эхо слов, которые он слышал тогда в плену. Он бы никогда не усомнился Фингоне. Вот в себе — да. В дверь деликатно постучали. Маэдрос проигнорировал стук, и тогда забарабанили уже громче. — Я занят! — крикнул он, с силой стискивая в ладони ноющую культю. — Так занят, что не найдёшь и минутки для любимого брата? — осведомился с той стороны голос Маглора. Пришлось подняться и отпереть дверь. Маглор шагнул внутрь так поспешно, словно опасался, что он передумает — в покрытой пылью дорожной одежде, на ходу расстёгивая фибулу плаща. — Надеюсь, ты пришёл сообщить, что орки опять пытаются прорвать линию осады, и мне срочно нужно приказать, чтобы трубили общий сбор, — хмуро предположил Маэдрос без особой надежды. — Не пытаются, — коротко ответил тот. — Ну-ка, иди сюда. Брат вдруг обнял его, и Маэдросу ничего не оставалось, кроме как неловко прижать его к себе левой рукой. Он чувствовал себя хуже некуда. Мучительно хотелось рассказать Маглору обо всём, включая свои сомнения, но как это сделать? Необходимость хранить тайну ранила сердце. — Тебя Аванис прислала ко мне? — И она тоже, — признался Маглор, размыкая объятия. — Ты её беспокоишь. — Она ваниэ, её здесь всё беспокоит. — Скажи лучше — она целительница, так что ты всегда найдёшь способ её обеспокоить, — усмехнулся брат. — Но долгие годы до этого ей удавалось не прибегать к таким крайним мерам, как просьбы, чтобы я с тобой поговорил. Маэдрос тяжело опустился в кресло и жестом пригласил брата сесть в другое. — Прекрасно, и что же она тебе рассказала? — Что ты в непростом положении, и тебе нужна поддержка. Пожалуй, с целительницы сталось бы описать это именно такими словами. Маэдрос понял, как опасно близок к тому, чтобы рассмеяться в голос. — Так и сказала? Маглор приподнял бровь. — А она в чём-то не права? Судя по тому, что я вижу, поддержка тебе и в самом деле не помешает. — Я справляюсь, спасибо. — Ты не выглядишь как кто-то, кто хорошо справляется, — отрезал Маглор. — С самой нашей охоты за орками не выглядишь. Что случилось? Маэдрос отвёл взгляд. — Я не могу сказать. Помедлив немного, брат кивнул. — Хорошо. Скажи тогда, чем я могу помочь? Он устало потёр переносицу. — Я не знаю, Кано. Я понятия не имею, что делать и как об этом говорить. Маглор поднялся со своего места, приблизился к нему и опустил руку на плечо. — Тогда могу я просто быть рядом, по крайней мере, до тех пор, пока тебе не станет легче? “Это, например, целый год?” — с языка готов был сорваться вопрос, но Маэдрос подавил этот порыв и ответил: — Разве я могу тебе запретить? Письмо в этот день так и не было написано. 5.2 Он не просыпался от кошмаров уже много лет, когда это всё же случилось. Во сне был жар пламени, и огненные бичи балрогов лизали обнажённую кожу, снимая её с плоти тёмными обугленными полосами. Кровь не лилась из этих ран, запекаясь и запечатывая сосуды сразу же, когда языки огня касались беззащитного тела. В конце концов они растянули его за руки и за ноги на каменной плите, оставив смотреть вверх. Над ним не оказалось потолка, только бесконечная, бескрайняя тьма, в которой не было звёзд, словно он смотрел в бездонный колодец, вот только этот колодец был огромен и висел прямо над головой. — Кто хочет быть первым? — спросил голос, похожий одновременно на рык зверя и рокот горного оползня. Он не видел говорившего и не ощущал как следует его присутствия. Он мало что чувствовал в тот момент кроме боли и жара. — Первым? А выдержит ли он второго? — спросил другой голос. — Они хрупки, эти создания из плоти. Они легко сбегают из своих тел. — Этот не сбежит, — ответил первый голос. Речь звучала как искажённый и огрубевший, но всё ещё понятный валарин, и он пришёл в ужас от мысли, что язык можно извратить таким образом. Хотя, признаться, язык Валар никогда не казался ему красивым. — Он не сбежит, — повторил голос. — Клятва держит его крепче, чем иные цепи. Они правы, подумал он, тысячу раз правы. Он не сбежит, но не потому что Клятва удержит его, а потому что он не доставит Врагу такой радости. Один из валараукар склонился над ним, заставляя закашляться от едкого дыма и запаха серы, который окружал порождение пламени. — Владыка хочет знать, сможешь ли ты понести, как звери, от связи с его верными слугами, — произнёс валарауко, проводя когтистой лапой вдоль его живота. Теперь он говорил на квенья, хотя его произношение было чудовищным. Майтимо ничего не ответил. — Тебе подобные обычно не выдерживают жара наших тел, — продолжал огненный демон. — Но твой глупый отец был силён и стоек, быть может, ты сможешь выжить? — Не смей поминать моего отца всуе, — прошипел Майтимо сквозь стиснутые зубы. — Почему? — деланно удивился валарауко. — Тебя это не заводит? Вы, квенди, не совокупляетесь со своими родителями, как животные? — он наклонил увенчанную рогами голову к плечу. — А что тебя заводит? — Твоя смерть, — выдохнул Майтимо. — Дай мне тебя убить, и я захлебнусь от возбуждения. Валарауко раскрыл пасть, наполненную огнём и чёрными клыками, и издал звук, похожий на обвал в горах. По всей видимости, он смеялся. — А ты забавный, — произнёс он, отсмеявшись. — Нам будет очень весело вместе. Ему совсем не было весело. Огромный, покрытый наростами, словно острой чешуёй, член валарауко врезался в его тело — его переделанное тело, грубо растягивая и разрывая ткани. Каждый раз, когда он входил до половины длины, упираясь во что-то внутри, Майтимо выгибался дугой от боли, но молчал, упрямо сцепив зубы. Жар охватил его. Ему казалось, что он горит изнутри, а пламя расползается по телу, изливается наружу и стекает каплями раскалённой магмы по его ягодицам. Он помнил, что не должен кричать, хотя не помнил уже, почему. Но для крика не осталось воздуха, весь воздух выгорел в пламени, пожирающем его внутренности… 5.3 …Кто-то держал его за руки. Маэдрос молча рванулся прочь, пытаясь освободиться, но держали крепко. Кто-то сильный, но при этом осторожный удерживал руки выше головы, при этом всем весом прижимая его тело к постели. Кто-то знакомый. Осознав это, он проснулся окончательно. — Кано? Голос звучал глухо и хрипло, словно он и в самом деле наглотался горячего дыма. — Проснулся? — с облегчением выдохнул Маглор, отпуская его. — Наконец-то. Маэдрос опустил руки и сел, бросив взгляд на окна — небо всё ещё оставалось темным. Голова кружилась и болела, словно его по ней били. Во рту поселился привкус желчи. — Я кричал во сне? — спросил он осторожно. — В основном метался и стонал, но я это почувствовал из соседнего крыла, — отозвался Маглор. Маэдрос потянулся к кувшину для умывания на столике у кровати, схватил его и отпил прямо из горла. Брат смотрел на это, не пытаясь ему помешать. — Расскажешь, что приснилось? Он вспомнил член балрога, разрывающий плоть в промежности, и передёрнул плечами. — Не сегодня. — Как хочешь, — Маглор присел на постель рядом и забрал у него кувшин. — Всё это как-то связано с вашим разладом с Фингоном? — Нет у нас никакого разлада. — Почему тогда ты ему не напишешь? — Я напишу, но не прямо сейчас, — Маэдрос потёр лоб, надеясь прогнать головную боль. — Мало мне было целительницы, так теперь ещё и ты станешь нудеть над ухом? Маглор усмехнулся и дружески похлопал его по плечу. — Как будто ты сам не делаешь то же самое при любом удобном случае. Дай хоть раз достойно отплатить тебе за твою заботу. Пойду, попрошу у Аванис чего-нибудь, что прогонит дурные сны. — Я сам пойду, — возразил Маэдрос, поднимаясь с кровати. Однако пол под его ногами неожиданно зашатался, а потом накренился в сторону. Комната пришла в движение, демонстрируя неожиданное проворство, которого каменным сооружениям никак не полагалось. Ища опоры, он ухватился за что-то рукой. Что-то оказалось плечом Маглора, который успел подхватить его, и теперь держал, обеспокоенно вглядываясь в лицо. Откуда-то доносился громкий и противный звон. Маэдрос не сразу понял, что звон раздаётся внутри его головы. — Прими мои поздравления, Нельо, — медленно и отчётливо произнёс младший брат, и пол, едва переставший брыкаться под ногами, закачался снова. “Он знает”, — мелькнула и тут же погасла отчаянная мысль. — С чем? — пробормотал Маэдрос, с трудом шевеля непослушными губами. Взгляд Маглора сделался жёстким. — Обычно меня непросто напугать, но тебе это только что удалось. 5.4 Остаток ночи до рассвета прошёл в суматохе. Маглор всё-таки привёл Аванис, одетую как всегда безупречно и так же причёсанную, словно её не подняли с постели — впрочем, кажется, она так и не усвоила привычки отдыхать по ночам. После он долго допытывался, когда Маэдрос ел в последний раз. Не получив ответа, он добился, чтобы с кухни принесли хотя бы подогретого бульона. Маэдрос посмотрел на чашку с тоской, сделал несколько глотков, абсолютно не чувствуя вкуса, и отставил бульон в сторону, надеясь, что брату этого будет достаточно. Разумеется, надежда оказалась напрасной. — Отказываться от пищи неразумно, государь, — заметила Аванис, когда ей всё же удалось отправить Маглора спать. — Я не голоден, — отрезал Маэдрос. — Это меня и тревожит более всего прочего. Он вздохнул. — Я могу не есть долго. Пожалуй, даже очень долго. — Не в то время, когда фэа и хроа твои трудятся над созданием новой жизни, — возразила целительница. — Дело это отнимает много сил, которые у тебя и без того на исходе. Дитя нуждается и в поддержке отца, или это бремя ляжет полностью на твои плечи. — Мои плечи могут многое выдержать, — мрачно пошутил Маэдрос. Аванис покачала головой. — Изменения, что претерпевает хроа в этот период, весьма значительны. Не следует относиться к ним с пренебрежением, равно как и не стоит злоупотреблять возможностями, что они дают. — Какими ещё возможностями? — Женщины во время создания новой жизни нередко обнаруживают, что природная их склонность к дару исцеления возросла, — пояснила она. — Но не стоит, как я уже говорила, злоупотреблять подобным, растрачивая силы. Было совершенно очевидно, что Маглор не утаил ничего из событий последних недель. — Я ничем не злоупотребляю… — начал он, но не успел закончить. Что-то изменилось. Возможно, дело было в том, что за окнами наконец забрезжил рассвет, пропуская в комнату розоватые солнечные лучи. На лестнице послышались торопливые шаги, и Маэдрос поднял голову, прислушиваясь. Чей-то голос негромко пытался урезонить раннего гостя. — Меня он примет! — ответил другой голос, намного громче первого. — Или я не знаю, что сейчас с ним сделаю! Маэдрос почувствовал, как в груди разливается знакомое тепло, когда дверь распахнулась с риском быть сорванной с петель. Фингон стремительным шагом, почти бегом пересёк комнату и схватил его за плечи. — Финьо, — прошептал он, понимая, что бессмысленно улыбается. — Живой? — выдохнул Фингон. — Хорошо… Он поцеловал Маэдроса в лоб и рухнул рядом с ним на кровать. — Что здесь было? — поинтересовался он требовательно. Потом наконец заметил Аванис и немного смутился: — Прости, госпожа моя, я не… — Не стоит извиняться, — отозвалась целительница, безмятежно улыбаясь. — Я оставлю вас на время, мои лорды. Вам о многом стоит поведать друг другу. Как только дверь закрылась за ней, Маэдрос молча сгрёб Фингона в объятия. Хотелось прижать его к себе и не отпускать никогда, раствориться в тепле его тела и забыть обо всём на свете. — Нельо, что случилось? — растерянно повторил тот. — Я скучал по тебе, — пробормотал он в ответ. Фингон успокаивающе гладил его по спине. — Ты меня напугал, знаешь ли. Являешься во сне, весь в слезах, просишь тебя не оставлять… Я уже думал, случилось что-то страшное. — Прости. — Забудь. Я тоже скучал, — Фингон вздохнул. — Никогда не тосковал по тебе так сильно. Всё время казалось, что я должен быть в другом месте, с тобой рядом, но я никак не мог понять, почему. Маэдросу сделалось почти стыдно. Он не без колебания разомкнул объятия и внимательно посмотрел на своего возлюбленного. Только теперь он заметил слой дорожной пыли, покрывающий его одежду и сапоги. Возможно, Фингон ехал совсем без перерывов, меняя лошадей при каждой возможности. — Аванис права. Мне нужно о многом тебе рассказать, — признался он. — Так рассказывай, я внимательно слушаю. Сказать вслух было ничуть не проще, чем написать в письме. Но Фингон был здесь, рядом, и он в конце концов решился. — У нас с тобой всё-таки будет нормальная семья. Несколько мгновений ничего не происходило. Фингон смотрел на него молча, слишком потрясённый услышанным. Наконец, когда Маэдрос уже начал беспокоиться, радуют ли его такие новости, Фингон медленно соскользнул с кровати и опустился перед ним на колено. С величайшей нежностью взял его руку в свои и поднёс к губам. — Я не знаю, что сказать, — произнёс он тихо. Когда он поднял голову, на глазах блестели слёзы, но губы улыбались. — Но я так счастлив, Руссандол!.. Так счастлив. А ты? — Я тоже, сокровище моё, — прошептал Маэдрос. — Я тоже.