Иной ночью и волк - овца

      Чуть вечер начинает опускать свой туманный полог на равнины, как из всех укромных уголков выползают извечные ночные жители: сверчки, да светлячки. Под ленивый, но, неизменно, ритмичный стрёкот козявочек среди высокой травы начинают плясать жёлтые огоньки.       Издали их пляс сложно отличить от блуждающего пламени горящего факела. Десятков факелов. Нестройной вереницей в ночи движется процессия. Даже самым любопытным не удалось бы подкрасить я и поглядеть кто скрывается под глубоким капюшонами. В длинных наглухо застегнутых плащах десятки незнакомцев с свете дикого огня шагали, собирая на плечи осеннюю морось.       Ступив на лесную тропу, они успели спугнуть всех зверят: попрятались зайчата, съёжились ежи, перестал шуршать в кустах барсук. Казалось, вся дневная суета вымерла.       Фигуры в черном с разных концов леса стягивались в одно единственное место — на вершину Лысой горы. Поднимаясь вверх по протореным тропам, они встречались на каменистой площадке, кивая в знак приветствия друг другу. Разномастных фигур собралось многом: широкие в плечах и в поясе; высокие, аки сосны; и даже те, кто не пришёл, а прилетел.       Стало не продохнуть.       — Приветствую, Вас, уважаемые! — Разнеслось по округе. — Не из радостных поводов собрались мы сегодня здесь… Как вы знаете, в наши земли вторглась вражья сила, — стоило седобородому старику произнести эти слова, как в небе зловеще сверкнула молния.       Осенью грозы редки…       Толпа зароптала. По нестройным рядам прокотилась волна шепотков. Тот тут, то там из уст в уста передавалось одно единственное имя.       — Это невиданная наглость! — Просипел мужчина в звериных шкурах, шмыгая крупным щербатым носом и утирая платочком прикрытые веки с пушистым ресницами.       — Страшно выйти из избы! — вторили из толпы, хватаясь за сердце и качая головой.       — Даже на болотах все поспешили раньше срока залечь в спячку!       Седобородый обеспокоенно нахмурил кустистые брови. Его плащ был слегка подёрнут мхом, а в бороде запуталась опавшая листва, которая шуршала при каждом движении. Проблема была и правда серьёзная. Враг не весть когда решит перейти к серьёзным действиям. Как бороться с опасностью предстояло решить всем вместе.       — С этим нужно что-то делать! До коле этот ужас будет продолжаться? В его лапищах наш товарищ! А если завтра придут в наши дома? — Восклицал, быстро вышагивая, лысоватый мужчина, стянув капюшон и распахнув плащ, из-под которого стали видны светлые шаровары и рубаха. На поясе его висел мешочек, содержимое которого недвусмысленно позвякивало при каждом его шаге. Кроме мешочка на поясе висели увесистые ножны с железными заклёпками и чеканной лесной птицей. Каждый вопрос его сопровождался приглушённым посвистывание, разрушая устрашающий образ широкоплечего воина.       — Фто вы фрефдлагаете, милок? — Слегка сдабривая дискуссию слюной спросил скромных размеров мужичок. Голова у него была крошечная, с кулачок, а нос длинный и вертлявый, больше похожий на кукиш.       Седобородый переминался с ноги на ногу, в перепутанных лаптях он выглядел вовсе не как хозяин леса, а заблудившийся на таинственной горе старичок. Сам он не меньше остальных страшился той вражины. Однажды столкнулись с ним в дремучем лесу ещё долго боялся вылезать из-под коряги.       — Схватить его!       — В печь посадить!       — Котелок каши с тыквой заставить съесть!       — Это не наказание…       — А вы попробуйте! Гадость отменная! И Аллергия у меня на неё, на тыкву эту, с ранних годиков чесаться начинал.       Гомонящая толпа разом затихла и застыла, пытаясь отыскать говорящего среди знакомых и соседей.       — Да здесь я! — Добробушно подсказали откуда-то сверху.       Десятки капюшонов слетели с голов, когда толпа обратила свой взор на ветви огромной ели. На толстой ветви, рядом с огромной птицей с головой красивой, но очень удивленно распахнувшей рот женщиной восседал человек. В расстёгнутой нараспашку куртке и ярко-красной лыжной шапочке «петушке» он, как ни кто другой, казался жутким и мистическим видением.       В воздухе повис душный и кислый запашок. Так пахнут трясущиеся поджилки.       — Разбудили Лихо! — Охнули перекрестясь. Худощая женщина с испещрённым морщинами лицом и одним глазом возмущённо поджала губы, плотнее кутаясь в плащ.       — Да какое же Лихо? Ваня я! Иван Тимофеевич Глазопялка. Эй, куда вы? Я же только пришёл…       На Лысой горе в одночасье стало очень шумно. Спасаясь бегством сказочные и не очень жители принялись разбешаться куда глаза глядят. Кто по ступам, кто кустом обернулся, кто на своих двоих улепётывал, да к тому моменту, как Ванька слез с ели, каменистая поляна была пуста и безжизненна, будто и небыло никого.       — Вот ведь. Быстрые какие! — Озадаченно почесал макушку Иван, стянув с головы шапку.       — Не то, что я… — Тяжко вздохнули позади.       — Да будет тебе, Серый! Никого быстрее тебя нет! За секунду на гору меня домчал — не диво ли? — Широко улыбался знакомый путник. — А этих… Ещё догоним!       — Эх, ночка хороша… — Пророкотал Серый, отряхаясь от налипшей прелой листвы и засохшего репья, который налип, пока тот мчал через поле к горе.       В осеннем лесу распогодилось, вернулись тёплые деньки, словно не наступал зима на пятки.       — Прав ты, Серый, хороша… Аж петь хочется, как хороша!       — Ууууй, снова за своё… — Опустил морду зверь.       — Я спросил у ясеня, где моя любимая. . Ясень не ответил мне, качая головой… — Разносилась по пустырю песня под акомпонимент волчьего воя.